Только не отпускай

Глава 4

Рассвет после ливня не принёс облегчения. Вода ушла, оставив дно ямы вязким месивом из грязи, нечистот и пропитанной кровью соломы. Холод стоял такой, что дыхание вырывалось белёсыми клубами и тут же оседало инеем на волосах. Эрисса проснулась от собственной дрожи — крупной, неконтролируемой, сотрясавшей всё тело до ломоты в костях. Самка по-прежнему лежала рядом, грея боком, но жар от её шкуры исходил неровный, лихорадочный. Сквозь рваные раны сочилась сукровица, повязки сползли за ночь, и теперь проглядывало воспалённое, отёкшее мясо.

Желудок Эриссы скрутило голодным спазмом. Последний раз еду бросали позавчера — горсть заплесневелых корок, которые они разделили пополам. Тарисса тогда едва жевала, давясь каждым куском, но упрямо глотала, придерживая лапой вздутый живот. Теперь голод стал острее, злее, он скрёб изнутри, требовал, заставлял думать о еде с унизительной навязчивостью.

Сверху послышались шаги- знакомый скрип сапог по грязи, лязг металла. Эрисса подняла голову, на краю ямы возникли трое. Рябой держал в руке что-то завёрнутое в промасленную тряпицу. Остальные — молодой парень с крысиным лицом и широкоплечий стражник с факелом — ухмылялись, предвкушая развлечение.

— Эй, мрази! — рябой помахал свёртком. — Жрать охота? Глядите, что у меня есть.

Он развернул тряпицу. Там лежал кусок вяленого мяса — тёмный, жилистый, с белыми прожилками соли. И одна краюха чёрствого хлеба. Эрисса сглотнула слюну, горло сжалось спазмом.

— Сегодня паёк на одну харю, — продолжал рябой, наслаждаясь паузой. — Так что думайте сами, кто из вас двоих сегодня сдохнет, а кто пожрёт.

Он размахнулся и швырнул свёрток вниз. Мясо шлёпнулось в грязь у самого края ямы, хлеб отскочил чуть дальше, но тоже ушёл в жижу. Стражники загоготали, а крысиный парень сплюнул.

— Ставлю на то, что зверюга девку сожрёт, если та к жратве полезет, — крикнул он.

— Ага, а потом сама подохнет без её перевязок, — отозвался широкоплечий, — Короче, обе — трупы.

Рябой хлестнул плетью по краю ямы.

— Ну, чего встали? Давайте, решайте! Кто смелый, тому и жрать!

Эрисса смотрела на мясо. Грязь уже впитывалась в волокна, соль таяла, смешиваясь с жидким месивом. Желудок выл, тело требовало: ползи, хватай, жри. Она представила, как зубы вгрызаются в жёсткую плоть, как сок наполняет рот, как живот наконец перестаёт ныть. Голова закружилась от одной мысли.

Барс издала низкий, утробный стон. Эрисса обернулась- Тарисса лежала неподвижно, только желтые глаза следили за её движениями. Дышала тяжело, с присвистом — сломанное ребро мешало. Беременный живот вздымался, огромный, туго натянутый, внутри угадывались толчки — детёныш тоже хотел есть.

Эрисса перевела взгляд на свои руки. Кожа посерела, пальцы тонкие, как ветки.

«Если я съем, она ослабнет… Раненый, беременный оборотень — она не вытянет. А я… Я всего лишь человек. Я уже выжила там, где не должна была. Она дала мне тепло..доверилась». Мысли метались, но решение уже зрело. Не разумом — инстинктом, тем самым, что толкнул мать когда-то вытолкнуть её к лесу, жертвуя собой.

Сверху снова засвистели.

— Ну! Долго ждать?

Эрисса встала. Ноги увязали в грязи по щиколотку, каждое движение отдавалось болью в суставах. Она прошла мимо мяса, даже не взглянув на него, и наклонилась к хищнице. Тарисса напряглась, шерсть на загривке вздыбилась — инстинкт требовал защищать еду или отбирать. Но Эрисса медленно опустилась на колени рядом, вытянула руку ладонью вверх и положила на землю между ними.

— Ешь ты, детенышу нужно кушать, — сказала она сипло.

Тарисса замерла, жёлтые глаза сузились. Потом она перевела взгляд на грязное мясо и снова на Эриссу. Из горла вырвался звук — не рычание, а короткий, вопросительный рокот. Она все поняла.

Медленно, с усилием, барс приподнялась на здоровой лапе. Эрисса не шевелилась, тогда зверь, опираясь на уцелевшую конечность и волоча больную, пополз к свертку, обнюхал мясо. Потом взглянул на хлеб, чуть присыпанный грязью, и сделала то, чего никто не ожидал.

Она разорвала мясо пополам. Точным движением когтя — так, что куски получились почти равными. Хлеб просто подтолкнула носом в сторону Эриссы, и та, не веря глазам, увидела, как половина мясного куска легла на краюху.

— Ты… делишься? — выдохнула девушка.

Тарисса не ответила словом, но взглядом, долгим и тяжёлым, словно говорила: «Стая делит добычу». Потом склонила голову и принялась рвать зубами свою половину, не глядя на человека. Доверилась полностью — повернулась боком, подставляя раненую шею, не опасаясь удара.

Эрисса сидела в грязи, боясь пошевелиться. Горло сдавило чем-то горячим, сухим — слёз не было, но внутри всё сжалось. Никто и никогда не делился с ней едой добровольно- в деревне, в лагере, даже в фургоне работорговцев — каждый кусок давали из милости или расчета. А здесь… зверь, убийца людей, отдал половину.

Она потянулась к своей доле. Пальцы дрожали, поднесли мясо ко рту, жёсткие волокна хрустнули на зубах, солёный сок обжёг язык. Желудок сжался, принимая пищу, но мысли унеслись далеко. Сверху донеслись разочарованные вопли — ставки снова не сыграли. Рябой выругался и швырнул в яму ком грязи, но Эрисса даже не вздрогнула.

Она жевала медленно, растягивая каждый кусочек, и смотрела на Тариссу. Та тоже ела, но при этом косилась на девушку, и в жёлтых глазах читалось нечто новое — не просто усталость или благодарность, а признание. Равный, соплеменник, часть стаи.

Когда последние крошки исчезли, хищница подвинулась ближе. Огромная голова легла Эриссе на колени — тяжело, но осторожно, здоровая лапа обхватила её бедро. Из горла вырвался низкий, вибрирующий звук, тот самый, что Эрисса слышала раньше: наполовину стон, наполовину урчание. Он шёл не из пасти — из глубины груди, как будто сердце гудело.

— Ты принимаешь меня, — прошептала девушка, зарывшись пальцами в жёсткую шерсть. — Зачем? Я же человек…

Тарисса чуть приподняла морду, её пасть дрогнула, обнажив клыки, но это не было угрозой. Скорее, усмешкой, а потом прозвучало, хрипло, с трудом:

— Не че-ло-век. Своя.

Эрисса замерла. Своя. Слово ударило сильнее, чем любое оскорбление или похвала. Оно разрушало границы, которые строили поколениями. Человек и оборотень — враги- так было всегда, а здесь, на дне ямы, эта истина рассыпалась, как гнилая тряпка.

— Своя, — повторила она беззвучно, пробуя на вкус. И вдруг почувствовала, как что-то внутри ломается. Не слабость, а стена- та самая, что отделяла её от матери, от деревни, от всего человеческого прошлого. Теперь её место здесь, рядом с этим зверем и ещё не рождённым детёнышем.

Сверху стражники уже уходили, переругиваясь. Крысиный парень бросил последнее:

— Ну и дерьмо… Зря только паёк перевели.

Рябой добавил:

— Ничё, скоро сами друг другу глотки перегрызут. Это пока жратва есть...

Но Эрисса знала: не перегрызут. Она провела рукой по вздутому животу оборотня, ощутила слабый толчок, и почувствовала, как в ответ Тарисса сжала когти на её ноге — не больно, а скорее, утверждая право.

Так и сидели. К вечеру поднялся ветер, донёс запах дыма и жареного мяса из лагеря, но сейчас, в грязи, в холоде, Эрисса впервые за долгое время почувствовала покой. Потому что одиночество кончилось.

Тарисса закрыла глаза, проваливаясь в сон. Эрисса осталась на страже, чутко прислушиваясь к звукам сверху. И когда ночь опустилась, она уже точно знала: ради этой стаи она будет драться. Любой ценой.

Глава 5

Следующий день не принес облегчения, ледяная вода лилась с неба сплошным потоком, превращая дно ямы в чавкающее, вонючее болото. Глина смешалась с остатками соломы и нечистотами, намертво схватывая ноги. И у Тариссы с раннего утра начались схватки..

Эрисса стояла по пояс в этой жиже пыталась удержать самку, но та больше не была той измученной женщиной, что делилась хлебом. Оборотня била крупная, судорожная дрожь, перемежающаяся глухими, сдавленными стонами. Раны на боку почернели, края их разошлись, обнажая воспаленное мясо, а живот — неестественно раздутый, напряженный до звона — ходил ходуном от хаотичных толчков внутри.

Боль выжгла в ней остатки человеческого. Из горла барса вырывался клокочущий, хриплый звук, переходящий в ультразвуковой визг, от которого закладывало уши.

– Тише, Тарисса, тише! – Эрисса едва увернулась, когда когтистая лапа полоснула по воздуху в сантиметре от её лица.

Зверь внутри роженицы бился в агонии. Мышцы на животе Тариссы перекатывались под кожей тугими жгутами, шкура в местах ран лопнула, выпуская новую порцию густой, темной крови. Запах железа и едкого звериного мускуса стал невыносимым, он забивал ноздри, мешая дышать. Вспышка молнии на мгновение осветила яму: оскаленная пасть, белесые клыки и расширенные, почти черные зрачки барса. Тарисса выгнулась дугой, впиваясь когтями в мерзлую землю боковых стен, и истошный крик боли заглушил шум ливня.

Эрисса понимала, что времени нет. Холодная жижа высасывала жизнь из обеих, а схватки становились всё чаще. Когда барс в очередной раз содрогнулся, Эрисса нырнула руками прямо в кровавое месиво, пальцы наткнулись на что-то горячее и скользкое. Тарисса дернулась, её задняя лапа ударила Эриссу в плечо, отбрасывая назад, в жижу. Девушка захлебнулась мутной водой, выплюнула грязь и, рыча от ярости на собственную слабость, снова бросилась вперед.

– Давай же! – выдохнула она, чувствуя, как внутри зверя что-то сдвинулось. И в грязь, прямо под задние лапы оборотня, выпал крошечный, покрытый слизью комок.

Девочка родилась внезапно. Крошечное, липкое тело выскользнуло в ладони Эриссы под финал разрывающего легкие хрипа матери. Ребенок не плакал – он издал тонкий, вибрирующий рык, который каким-то чудом пробился сквозь стену дождя. В сером свете Эрисса увидела серебристый пушок на голове младенца и странные, слишком острые для человека черты лица.

– Глянь, родила! – проорал над краем кто-то из стражников. – Выродок! Добивайте обоих, пока не сдохли от заразы!

Эрисса вскинула голову. На краю ямы стояли стражники, факелы шипели под каплями воды, но света хватало, чтобы увидеть нацеленные вниз арбалеты. Лица солдат перекосило от суеверного ужаса- для них то, что родилось сейчас в грязи, не было ребенком. Это был монстр, демон, угроза, которую следовало искоренить немедленно.

– Стреляй! Кончай выродка! – проорал рябой, судорожно натягивая тетиву.

Эрисса не думала, она прижала теплое, дрожащее тельце к своей груди, закрывая его собой, и сжалась в комок. Грязь забивалась в рот, холодные капли били по спине, а в голове стучала только одна мысль: «Только не её». Она ждала щелчка арбалетного спуска, ждала боли, но вместо этого услышала нечто другое.

Это был рев- такой силы и мощи, что земля под ногами, казалось, содрогнулась.

Тарисса, которая секунду назад казалась трупом, вскинулась. Её звериная ипостась прорвалась наружу в последней, предсмертной вспышке ярости. Она встала на три лапы, четвертая, искалеченная, висела плетью, но морда… морда была воплощением кошмара. Барс оскалился, демонстрируя окровавленные клыки, и прыгнул в сторону стены, будто собираясь достать людей наверху. Стражники с криками отпрянули от края, один из них в панике выстрелил в воздух, и болт улетел в темноту.

– Назад, мрази! – прохрипела Тарисса, и в этом звуке уже почти не осталось человеческого языка, лишь вибрация чистой ненависти.

Она продержалась всего несколько секунд, силы покинули её так же резко, как и вернулись. Тарисса рухнула обратно в грязь, тяжело дыша. Эрисса подползла к ней, не выпуская младенца из рук. Оборотень повернула голову, желтые глаза затягивала мутная пелена смерти, но в них еще теплился разум.

– Мира..её зовут Мира... – вытолкнула она вместе с кровавой пеной. – Найди пару. Её отец… Клан Барса... Передай ему «Ареш»..он сразу поймет…Сохрани её, Эрисса.

Тарисса дотянулась слабеющей рукой до лица девушки. Окровавленные когти оставили на щеке Эриссы жирные, теплые полосы. Это была метка, не просто кровь – это было признание сопричастности, клятва, которую нельзя разорвать. Кровь зверя смешалась с дождевой водой на коже Эриссы, впитываясь, кажется, до самых костей.

– Обещаю, – прошептала Эрисса, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый, горький ком.

Тарисса вздрогнула последний раз и затихла, её тело начало медленно остывать в ледяной воде ямы. Эрисса сидела, прижимая к себе Миру, и чувствовала, что она теперь стала изгоем для людей и целью для охотников.

Сверху доносились возбужденные голоса стражников, созывающих подмогу. Лагерь просыпался, и этот улей не сулил им ничего хорошего. Эрисса посмотрела на мертвое лицо подруги, затем на младенца, который затих, прислушиваясь к биению её сердца. Пути назад не было, только на север, к клану снежных барсов.

Глава 6

Тело Тариссы остывало быстро, ее шкура, еще вчера был наполнен звериным жаром, теперь казалась куском мерзлого камня. Эрисса сидела, вжавшись в скользкую глиняную стену ямы, и баюкала у груди шевелящийся сверток. Крохотное тело Миры под грязной холстиной было горячим, почти обжигающим- от младенца пахло сырым молоком и сладковатой кровью — той самой, что засыхала на щеке Эриссы жесткой коркой.

Сверху раздались голоса, они был грубые, хриплые от утренней сырости и перепоя. Девушка услышала как скрипнула лебедка, звякнули тяжелые цепи- стражники лагеря явно не собирались оставлять тушу мертвой барсихи гнить на дне. Шкура крупного хищника стоила хороших монет, да и клыки можно было выгодно сбыть городским лекарям.

– Давай, спускайся, – донесся сверху ленивый приказ рябого, – Только осторожнее там, вдруг девка еще жива и кинется.

– Да куда она кинется, – фыркнул второй, помладше, – Издохла, небось, от холода за ночь…ну или эта тварь ее перед смертью придушила.

В яму полетела толстая пеньковая веревка с железным крюком на конце. Тяжелое железо с глухим шлепком погрузилось в жидкую грязь в паре шагов от ног Эриссы, она инстинктивно сжалась еще сильнее, пытаясь стать невидимой, буквально вдавиться в сырую стену. Пальцы судорожно стиснули мокрую ткань на груди младенца… «Только не шевелись» молила она про себя.

Но Мира не услышала её просьбы, младенец резко зашевелился и заворочался, а потом резко дернулась, и воздух с шипением втянулся в крошечные легкие. Эрисса попыталась прижать ладонь к ее лицу, но опоздала и вместо обычного детского писка из горла новорожденной вырвался резкий, пронзительный визг. Он не имел ничего общего с человеческим голосом, в этом тонком, режущем уши звуке вибрировала первобытная, концентрированная сила дикого барса. Звуковая волна словно ударила в грудь, заставив содрогнуться саму глину на дне ямы.

Наверху на секунду воцарилась мертвая тишина, а затем лагерь буквально взорвался. Кони находились совсем рядом- десяток тяжелых обозных лошадей и строевых коней стражи, почуяв невидимого, но смертельно опасного хищника, обезумели в одно мгновение. Эрисса услышала, как завыли, забились в панике животные, раздался оглушительный треск лопающегося дерева — кони вырывали коновязи с корнем. Тяжелые копыта застучали по мерзлой земле, сминая палатки и круша деревянные ящики с припасами.

– Держи их! Держи! – заорал кто-то у костров, но его крик тут же потонул в грохоте падающего фургона.

Лошадиный табун, подгоняемый слепым ужасом, понесся прямо через лагерь, топча людей и разбрасывая угли костров.

Стражник, что собирался спускаться в яму, испуганно выругался и бросил веревку и сверху послышался топот убегающих ног. Дозорным было не до пленных- лагерь погрузился в кровавый хаос.

Эрисса поняла: это ее единственный шанс и другого не будет. Она ухватилась за свисающий канат, намотала его на предплечье, крепко удерживая Миру левой рукой. Пальцы ног, онемевшие от холода, скользили по глине, но она упрямо карабкалась вверх, цепляясь зубами за узлы, сдирая ногти в кровь. Каждое движение отдавалось тупой ломотой в плечах, но страх гнал ее вперед.

Когда её пальцы наконец ухватились за край ямы, она тяжело перевалилась через деревянный бруствер и упала на колени на мерзлую землю…а вокруг бушевал ад. Воздух был пропитан едким дымом — опрокинутые жаровни подожгли сухую солому и ткань одной из палаток. Белый дым застилал глаза, першило в горле, в паре шагов пронеслась обезумевшая кобыла, волоча за собой обрывки упряжи. Повсюду валялись растоптанные пожитки, стоял крик покалеченных солдат.

Эрисса поднялась на ноги, прижимая сверток к груди- маленькая Мира затихла, ее круглые желтые глаза блестели сквозь прорезь в холстине, внимательно изучая пылающий мир. Девушка пригнулась и побежала вдоль горящей линии палаток, стремясь к темной стене леса на краю лагеря. Её путь лежал мимо разбитого колесного фургона, который сбил взбесившийся конь, тяжелая сосновая рама рухнула на бок, придавив груду ящиков. Из-под обломков донесся хриплый, прерывистый стон и Эрисса резко притормозила, укрываясь за клубами дыма. На земле, прикованный тяжелой цепью к уцелевшей оси фургона, лежал мужчина- на его широких плечах и шее виднелись полосы густого серебристого меха. Оборотень.. Клан Барса, соплеменник Тариссы. Его лицо было залито кровью из глубокой раны на лбу, а одна нога оказалась намертво зажата тяжелым ободом колеса.

Он приподнял голову, уловив шаги, желтые глаза оборотня, затуманенные болью, сфокусировались на Эриссе. Он тут же дернулся, цепь натянулась с противным железным лязгом.

– Стой... – его голос был едва слышным, надтреснутым, – Помоги... девка. Сними... колесо…

Мужчина потянулся к ней окровавленной рукой, пальцы с острыми, звериными когтями дрожали. Он явно почуял запах младенца, потому что его взгляд на секунду метнулся к свертку на груди Эриссы, и в нем промелькнуло дикое, отчаянное узнавание.

– Это... дитя Тариссы? Она жива? Спаси... я помогу тебе уйти. Клан... клан не забудет..

Эрисса замерла. В нескольких шагах от нее лежал сородич женщины, которая только что спасла ей жизнь и доверила своего ребенка. Но цепь была толстой, замок на ней — кованый, а тяжелое колесо фургона весило не меньше взрослого мужчины. Чтобы освободить его, ей понадобятся минуты, инструменты, силы, которых у нее почти не осталось…а сзади уже раздавались крики.

– Сюда! Ловите коней! – орали стражники на другом конце лагеря.

Сквозь дым донесся хриплый, заливистый лай. Собаки… Ищейки работорговцев пришли в себя и почуяли след и времени не было. Если она задержится хоть на секунду, их обеих поймают и бросят обратно в яму. Или просто пристрелят на месте…

Мужчина-барс смотрел на нее снизу вверх, он видел ее колебания. В его глазах надежда медленно, как остывающий костер, сменялась ледяным, страшным пониманием. Он понял всё раньше, чем она сделала первый шаг назад, понял, что для нее он — лишь мертвый груз, балласт, который утянет ее на дно.

– Пожалуйста... – выдохнул он, и в этом шепоте уже не было звериной гордости. Только чистый, человеческий страх перед неминуемой, мучительной смертью, – Не оставляй меня им…

Эрисса сжала зубы так, что затрещали челюсти. В груди что-то холодно и остро повернулось, отсекая остатки прежней, жалостливой деревенской девчонки. Она посмотрела на его протянутую ладонь, затем на темную, спасительную стену леса всего в тридцати шагах.

– Прости, – сорвалось с ее губ, беззвучно, съеденное шумом пожара, и развернувшись бросилась бежать. Сзади неё раздался крик, но это был не просто крик боли — это был рев смертельной обиды и проклятия, пущенного в спину. Звук этот настиг ее у самой опушки, а затем он резко, захлебываясь, оборвался — послышался торжествующий лай псов и тяжелые удары сапог. Оборотня нашли.

Девушка не стала не оборачивалась, она бежала сквозь густой подлесок, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, рвали и без того ветхую рубаху, оставляя на коже саднящие царапины. Ноги увязали в мокрой листве, но она продолжала переставлять их, тяжело, со свистом дыша.

Вокруг сомкнулась ночная чаща, шум лагеря, крики людей и вой собак постепенно отдалялись, заглушаемые шелестом вековых деревьев и шумом дождя, который снова начинал накрапывать. Лес принял их в свои холодные, равнодушные объятия. Эрисса остановилась у подножия огромной, поваленной бурей сосны, её сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Она опустилась на колени прямо на сырой мох и бережно приоткрыла край холстины- Мира спала. Крошечное личико затихло, серебристый пушок на голове намок от дождя…малышка выжила, они вырвались из того пекла..

Но когда Эрисса прислонилась спиной к шершавому стволу дерева, ее затрясло, и то была не дрожь от холода. Тяжесть совершенного предательства опустилась на плечи невидимой плитой. Она спасла ребенка, выполнила клятву, данную Тариссе, но цена этой победы оказалась слишком высокой. Тот крик брошенного мужчины теперь навсегда останется внутри нее, отравляя каждую мысль, каждый вздох. Она выжила, но часть ей пришлось заплатить за это частью свое души.

Сейчас лес был их единственным домом, и единственной защитой от мира, где люди и звери одинаково жаждали их смерти.

Глава 7

Лес забирал силы медленно, шаг за шагом. Ледяная крупа секла лицо, забивалась за шиворот, превращаясь под грязной холстиной в холодные струйки. Эрисса шла, высоко задирая босые ноги, проламывая наст. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице — вес Миры, хоть та и была крохотной, к вечеру становился неподъемным, но девушка не собиралась сдаваться, не собиралась бросать девочку. Она её, пусть Эрисса её не родила, но Мира принадлежала ей..

Ребенок не плакал, и в этом и заключался самый страшный признак. Девочка лишь изредка издавала сухой, надтреснутый звук, похожий на скрежет когтей по камню. Её лихорадило… Сквозь тряпье Эрисса чувствовала, как от маленького тела исходит неестественный, хищный жар. Мире нужно было молоко -густое, жирное, да только где его взять..

Впереди, за полосой обломанных елей, показалась опушка. Ветер здесь разгулялся вовсю, швыряя в глаза горсти земли, и среди серого варева проступил силуэт — скособоченная изба с проваленной крышей. Выбитые окна походили на пустые глазницы черепа- ни дыма из трубы, ни следов на пороге.

Эрисса осторожно толкнула дверь плечом. Та поддалась со стоном, выплеснув наружу запах старой гари, мышиного помета и застоялого холода. Внутри царил полумрак, на земляном полу видны были лужи застоявшейся воды, видимо крыша прохудилась. Эрисса осторожно опустила сверток с ребенком на остатки обеденного стола, её руки дрожали так сильно, что пальцы не слушались, когда она пыталась развязать узлы.

– Потерпи, маленькая. Сейчас... – голос Эриссы звучал чужим, сорванным.

Она принялась лихорадочно обшаривать углы, пустые полки, разбитая корчага, ворох прелой соломы. Ничего.. Желудок скрутило судорогой и отчаяние, острое и злое, жгло изнутри. Она уже была готова завыть от бессилия, когда взгляд зацепился за тяжелую дубовую плаху, прикрывавшую лаз в подпол за печью. Плаха была сдвинута- совсем немного, на пару дюймов, но этого хватило, чтобы Эрисса замерла, перестав дышать.