Только не отпускай
Из тени, густой и вязкой, как деготь, послышался шорох. Затем — тяжелое, несвежее дыхание человека, который долго не мылся и питался одними кореньями.
– Гляди-ка, какая птичка залетела, – голос был хриплым, с издевательским присвистом.
Из-за печи медленно вышел мужчина, его грязный меховой жилет поверх дырявой рубахи, нечесаная борода, глаза — красные, воспаленные, светящиеся нездоровым азартом. В руках он сжимал кусок толстой веревки, и Эрисса поняла, что он был дезертир. Или просто падальщик, каких сейчас в лесах развелось больше, чем волков. Мужчина смотрел не на лицо Эриссы, его взгляд впился в маленький шевелящийся комочек на столе, откуда доносился не громкий рык детеныша.
– Беглая, значит…с «товаром» под мышкой, – он мазнул взглядом по свертку на столе. – За таких, как ты, в форте дают серебром, а за выродка — еще и золотой накинут. Считай, удача сама в руки пришла…
– Уходи, – Эрисса медленно попятилась к столу, загораживая Миру. – Здесь нет ничего для тебя.
– Ошибаешься, девка…ты — это всё, что мне нужно.
Он бросился вперед неожиданно быстро и Эрисса едва успела уклониться, но мужчина перехватил ее за пояс, повалив на гнилые доски пола. Запах пота и дешевого табака ударил в нос, мужчина был тяжелее, сильнее, его пальцы, жесткие, как сучья, впились в ее горло, лишая воздуха. Эрисса захрипела, вскидывая руки, пытаясь достать до его глаз, но он прижал ее коленом к земле.
– Лежи, мразь! – он уже накидывал петлю на ее запястья. – Живой дотащу, целее будешь.
Мира в свертке заворочалась и Эрисса увидела, как девочка приоткрыла глаза — два узких вертикальных зрачка в золотистом ореоле. Ребенок не шевелился, просто смотрел, как чужак душит ту, кто давал ей тепло. Этот немигающий взгляд зверя, запертого в младенческом теле, подействовал на Эриссу как удар хлыста.
Паника ту же исчезла, осталась только холодная, расчетливая ярость.
Пальцы правой руки, шарящие по полу в поисках опоры, наткнулись на что-то острое, это был обломок старого ножа, брошенный прежними хозяевами или самим дезертиром. Ржавый металл полоснул ладонь, но Эрисса не почувствовала боли, она лишь покрепче перехватила зазубренный черенок.
Мужчина, увлеченный борьбой, наклонился ниже, чтобы затянуть узел на ее руках, и это была его ошибка.
Эрисса резко выгнулась всем телом, сбрасывая его вес в сторону, и с силой вогнала обломок ему в шею, чуть ниже челюсти. Металл вошел в мягкую плоть на удивление легко и через мгновение раздался противный хлюпающий звук.
Мужчина замер, его глаза расширились, в них отразилось недоумение. А затем из раны толчками ударила горячая, густая кровь, она противно брызнула Эриссе в лицо, залила воротник, попала на светлые волосы Миры и грязные тряпки ее кокона.
Дезертир в порыве выпустил веревку и схватился за горло, пытаясь зажать дыру, из которой с присвистом уходила жизнь. Он повалился на бок, суча ногами, разбрызгивая багровую жижу по серому снегу. Его конвульсии были недолгими и спустя минуту он затих, уставившись остекленевшими глазами в дырявый потолок.
Эрисса же сидела в грязи, тяжело дыша, кровь на ее щеках быстро остывала, превращаясь в липкую маску. Она посмотрела на свои руки — они были красными от чужой крови, но в голове не было ни ужаса, ни раскаяния. Только гулкая пустота и одна-единственная мысль: «Еда».
Она поднялась, переступив через труп, и направилась к подполу и отодвинула плаху полностью. Внизу, в земляной нише, укрытый от мороза старыми шкурами, стоял запечатанный воском глиняный кувшин. Эрисса сорвала крышку- запахло козьим молоком — густым, чуть терпким, живым.
Она вытащила кувшин и вернулась к столу, где Мира уже тянулась ручками, ее ноздри трепетали. Эрисса приподняла голову ребенка и начала осторожно вливать молоко в ее маленький рот. Девочка жадно глотала, белые капли стекали по подбородку, смешиваясь с пятнами чужой крови на холстине.
Эрисса смотрела, как ест её девочка, не думая о том, что в двух шагах лежал мертвец, его тело еще испускало пар, а запах железа забивал всё остальное. Но ей было плевать… Она знала: этот человек убил бы их, не задумываясь. Он видел в них не людей, а монеты.
– Больше никто нас не тронет, – прошептала Эрисса, вытирая окровавленным пальцем губы Миры.
Она поняла, что что-то внутри нее окончательно надломилось. Милосердие, жалость, страх перед грехом — всё это сгорело вместе с ее деревней и осталось в той вонючей яме, где умерла Тарисса. Теперь мир делился на две части: на стаю и на добычу. И каждый встречный, кто не принадлежал к их крошечному союзу, автоматически становился врагом.
Эрисса допила остатки молока из кувшина, чувствуя, как по телу разливается тяжелое тепло. Она вытерла обломок ножа об одежду мертвеца и спрятала его за пояс, а потом обыскала тело в надежде найти что-то ценное. И не ошиблась: в голенище сапога были запрятаны пару монет..Теперь у девушки были деньги , и она могла купить еды... а еще и сапоги. Обернувшись, она еще раз осмотрела дом, и найдя пару старых больших тряпок, обмоталась ими таким образом, чтобы сделать для младенца кокон. Теперь они были готовы.
– Пойдем маленькая, – сказала она, запеленывая внутрь кокона Миру. – Здесь нам больше делать нечего.
Она вышла из хижины, не оглядываясь, ветер продолжал выть, заметая следы, но теперь Эрисса шла на много увереннее.
Девушка не о чем не жалела, возле её груди шевелился сытый младенец, пытаясь устроиться поудобнее, и это было для нее высшей наградой. Мира и она были живы, и она должна была добраться до Клана Барсов, для Миры так будет лучше, иначе, её ждет смерть.
Чтобы защитить зверя, ей самой пришлось стать зверем.
Глава 8
Следующие месяца выдались голодными. Не было ни календаря, ни памяти о прожитых днях — только смена холода сыростью, сырости холодом, да ноющий живот. Эрисса исхудала до звона в костях, кожа на лице обтянула скулы, стала серой и шершавой, как древесная кора. От прежней деревенской девчонки остался только упрямый блеск в глазах, да и тот прятался под надвинутым капюшоном из плохо выделанной оленьей шкуры. Одежда — заплаты на заплатах, мех свалялся, стянутый жилами вместо ниток, а сапоги держались на честном слове, подвязанные полосками сыромятной кожи.
Мира теперь ходила, но она, не шатаясь, не спотыкаясь — ступала мягко, по-звериному перекатывая стопу с пятки на носок, словно проверяла землю перед каждым шагом. Ей было почти два года..прошло ровно шестнадцать месяцев испытаний и борьбы за жизнь, если считать от той ночи в вонючей яме. Ростом она едва доставала Эриссе до колена, но в движениях уже читалась та же хищная грация, что была у Тариссы в последние минуты. Серебристые волосы ребенка отросли до плеч и ловили любой намёк на свет, даже в пасмурную погоду…и это было плохо. Очень плохо — слишком заметно.
Эрисса присела на корточки, поправила на девочке подобие рубахи, сшитой из заячьих лапок, та не сопротивлялась, но и не помогала. Желтые, чуть раскосые глаза следили за каждым движением, а крошечные ноздри раздувались, ловя запахи леса. За спиной у Эриссы висел тощий мешок: пара связок сушеных кореньев, кусок затвердевшей до каменного состояния оленины, и главное сокровище — две дюжины беличьих шкурок. Мягких, без изъянов, добытых долгими ночами в силки. Этого должно было хватить на мешочек соли и несколько локтей грубой ткани. Им нужна была соль, без неё мышцы сводило судорогами, а пустые лепешки из толченой коры вставали поперек горла. И ткань — чтобы хоть как-то прикрыть Миру от чужих глаз.
Лес редел, за полосой замшелых елей показались пни — первый признак человека. Дальше, за кривым частоколом, угадывались дымы - деревушка была крохотной, дворов на десять, не больше. Такие селились на отшибе, вдали от трактов и фортов — рыболовы, углежоги, бортники. Здесь редко видели чужаков и еще реже — стражу.
– Молчи, – сказала Эрисса Мире, закрепляя на её голове грязный платок. – Что бы ни случилось, молчи и не показывай лица.
Мира моргнула и Эрисса знала: девочка понимает. Пусть слов почти не произносила, лишь изредка ворчала или шипела, когда злилась — но смысл улавливала с пугающей точностью. Эрисса взяла её на руки, уперев в бедро, и двинулась к околице.
Деревня встретила запахом дыма, рыбьей чешуи и мокрой собачьей шерсти. У поваленного плетня дремал старый пес, завидев путников, он лениво приподнял голову, зевнул и вновь уронил морду на лапы. Эрисса замедлила шаг, всматриваясь в кривую улочку- две бабы с коромыслами остановились, проводили взглядами, но без особого интереса — мало ли шатается оборванцев. Где-то звонко стучал топор, кудахтали куры, лавка, судя по вывеске, притулилась у самой воды, впритык к покосившемуся причалу. Эрисса направилась к ней.
Внутри пахло рогожей, дегтем и пряностями. Под потолком висели пучки трав, на грубых полках лежали мотки холста, бруски соли, чугунная посуда. За прилавком стоял мужик с маслянистыми, заплывшими глазками и редкой бороденкой, он оглядел сначала мешок в руках Эриссы, потом её саму.
– Здравия вам, – прохрипела она, стараясь говорить тихо и ровно. – Беженка я…вдова. Деревню нашу спалили, теперь вот с дочкой... Кусок соли бы, да материи на портянки. Менять я пришла…
Торговец перевел взгляд на сверток у неё в руках. Мира не шевелилась, прижавшись лицом к старой овчине, но выбившаяся серебристая прядь выдала её с головой. Лавочник нахмурился, выпрямился, опершись руками о прилавок и жилы на его шее напряглись.
– А ну покажи девчонку, – потребовал он, его олос внезапно стал твердым. – С чего это волосья такие? И молчит она у тебя, как неживая.
– Хворает, – быстро ответила Эрисса, поправляя платок на голове Миры. – Лекарку бы нам, да денег нет. Вы мне только соли...
– Я спросил — покажи, – перебил торговец и потянулся через прилавок, пытаясь заглянуть в лицо ребенку.
И тут Мира заворочалась, но не заплакала. Вместо этого от неё пошла волна — удушливая, давящая, почти осязаемая. Жадность. Так она потом объяснила Эриссе, своим скупым, медленным языком: «Он пах жадностью. Хотел взять. Отнять. Ты ему была как шкура». В тот миг Эрисса просто почувствовала, как воздух в лавке сгустился. Торговец, видимо, тоже что-то уловил, потому что отшатнулся, его сальные глаза округлились.
Мира медленно повернула голову, платок свалился, открыв серебристые волосы и бледное лицо. Ребенок глядел на лавочника в упор, но в них страха, ни смущения — только холодная, оценивающая сосредоточенность. А затем её зрачки резко, конвульсивно сократились в две тонкие вертикальные линии. В глубине желтой радужки блеснула изморозь.
Мира зарычала. Это был не тот звук, что может издать человеческий младенец, даже не звериный рык, а вибрирующий, гортанный рокот, от которого остро, до онемения, заложило уши. Девочка оскалилась, показав розовые десны и два ряда слишком острых для её возраста зубов. Торговец вскрикнул и отпрянул, опрокинув за спиной стопку плошек. На грохот тут же в лавку всунулись любопытные.
– Зверь! – заорал он, тыча трясущимся пальцем. – Выродок оборотничий! У ей глаза змеиные! Смотрите, люди добрые!
Толпа зашевелилась снаружи, в дверном проеме нарисовались фигуры — те самые бабы с коромыслами, какой-то парень с топором, старый рыбак. В их лицах быстро, как пожар по соломе, разгорался страх, густо замешанный на гадливости и древних суевериях. Эрисса поняла: всё кончено, она быстро развернулась, прижимая Миру к груди, и бросилась к выходу.
– Дорогу! – рявкнула она, толкая высокого мужика плечом.
– Стой, ведьма! – завизжала одна из баб, – У ей и дите — тварь! Держи их!
Первый камень ударил в стену лавки рядом с головой Эриссы, выбив щепу. Второй — скользнул по плечу, сорвав лоскут овчины, откуда-то взялся третий, четвертый — грязный град посыпался им вслед. Крики нарастали, сливаясь в неразборчивый вой. Собака у плетня зашлась лаем и звонко зазвенел разбитый горшок, пущенный под ноги.
Эрисса бежала по кривой улочке, петляя между кучами мусора и телегой с рыбой. Впереди темнела полоса кустарника, за ней — овраг и спасительный бурелом, камни попадали в спину, в затылок, в ноги. Один угодил в левое предплечье —Эрисса зашипела от острой боли, но не остановилась. Мира на руках билась и тоже рычала, вцепившись пальчиками в её одежду. Сквозь визги толпы донесся угрожающий окрик:
– Псов спускайте! Загонят в трясину — никуда не денутся!
Край оврага приблизился резко, как обрыв. Эрисса прыгнула, не раздумывая, ноги по щиколотку увязли в мокрой глине, но она удержала равновесие, сползла по склону вниз и, ломая кусты, вломилась в густой ельник. Лапы еловых лап хлестали по лицу, но она уже не чувствовала боли. Только дикий, животный стук сердца в ушах.
Сзади, уже на некотором отдалении, слышался лай. Не тот, сторожевой, а азартный, с подвизгиванием — охотничьи собаки. Их держали на цепи, но спустить могли в любую секунду. Эрисса неслась через чащу, пригнувшись, насколько позволяла ноша, ветки царапали щеки, рвали платок, но Миру она прикрывала спиной.
Она остановилась только в глухом овраге, где ручей подмывал корни поваленной ели, и задыхаясь, опустилась на колени в мокрый мох. А потом положила Миру на землю- девочка уже не рычала. Её зрачки вновь расширились, стали почти круглыми, но в них застыл не испуг — скорее, мрачное, тяжелое понимание. Эрисса и сама знала, что случилось- в этой деревушке их видели, а также запомнили. Уже завтра слухи поползут в соседние хутора, к трактам, к заставам фортов. «Беглая сопричастная [1]с отродьем. Оборотень малый на севере. Поймать и сжечь».
Она понимала, что люди думают о ней- человеческая девушка легла под оборотня и родила выродка, но мало того что она сделала это..она не убила этого монстра..Для людей это было выше всякого понимания, шла борьба между кланами и человечеством, и убить дитя оборотня было в порядке вещей.
Эрисса смотрела на свои трясущиеся, разбитые в кровь руки, и осознание ворочалось внутри тупой, удушающей массой.
Люди. Они больше не были спасением- ни в этой деревне, ни в сотне других. Каждый костер теперь — ловушка, каждый встречный — доносчик. Любой кров, любой очаг могут обернуться петлей на шее. Их мир сжался до размеров двух беглянок, и этот мир мог существовать только там, где не ступала человеческая нога.
Она подняла глаза на север- за оврагом лес становился гуще, мрачнее, старше. Дикие земли, звериных кланов находились далеко, куда люди боялись соваться без десятка копий и факелов. Там, если верить прежним разговорам Тариссы, жили другие — такие же изгои, хищники, те, кто понимает закон когтя и клыка. Понимает ли? Или они убьют чужачку с ребенком быстрее, чем любой человек? Ответа не было, но выбирать не приходилось.
Издалека донесся отчаянный лай, собаки взяли след. Эрисса подхватила Миру и, пошатываясь, двинулась вглубь оврага, туда, где ручей скрывался под замшелыми валунами. Здесь можно было сбить псов с толку, вода леденила ноги в истрепанной обуви, но она шла и шла, пока не оказалась по ту сторону, в густом подлеске. Сердце замедляло свой бешеный бег. Лай стихал, переходя в растерянное скуление — потеряли.
– Север, – прошептала Эрисса. Это был не приказ, не план, а было признание поражения и единственный путь вперед. – Больше некуда, Мира… только на север.
Мира повернула голову туда, куда показывала Эрисса, и прикрыла глаза, словно улавливая несуществующие запахи. Её крохотная ладонь потянулась и коснулась мокрой, соленой от пота щеки матери. В этом жесте не было нежности — только звериное признание вожака в стае. Эрисса поняла: девочка доверяет ей безоговорочно, и это доверие было тяжелее любого клейма. А потом Мира потянула ее за руку в изведанном только ей направлении. Эрисса понимала, что девочка иногда чувствовала след барсов или Клана, и шла, таким образом, по их следу.
Они выбрались из оврага и углубились в вековой ельник. Деревня осталась за спиной — с её дымами, лаем и людской злобой, а впереди простирались холод, голод и неизвестность. Но Эрисса шла, потому что останавливаться было нельзя, теперь каждое их движение — это шаг прочь от человеческого мира, туда, где, быть может, звери окажутся добрее людей.
Глава 9
Ветер за стенами выл голодным зверем, бросая в щели прогнивших бревен пригоршни ледяной крупы. Старая часовня, притулившаяся на самой границе векового ельника, давно лишилась крыши — вместо нее над головой чернели мокрые стропила, похожие на ребра огромного скелета. Внутри пахло прелой хвоей, мышиным пометом и застарелой сыростью нежилого места.
Эрисса осторожно опустила Миру на груду сухих листьев в углу, за остатками поваленного алтаря. Пальцы на руках онемели от холода, кожа на стыках суставов трескалась до крови.
– Тихо, маленькая…сиди тихо, – прошептала она, пытаясь дыханием согреть крошечные ладошки девочки.
Мира не ответила, её маленькое тельце дрожало мелкой, лихорадочной дрожью. Серебристые волосы, мокрые от растаявшего снега, облепили бледное личико, а желтые звериные глаза в полумраке казались двумя тусклыми углями. Она не плакала — лишь изредка втягивала носом воздух, ловя чужие, пугающие запахи, которые ветер доносил из глубины чащи.
Эрисса прислонилась спиной к замшелой стене, тяжело дыша, её силы были на исходе. Последние два дня они питались лишь сосновой хвоей и талой водой, уходя от погони по глубокому насту. И вот теперь — тупик.
Снаружи, пробиваясь сквозь свист метели, донесся резкий, заливистый лай. Собаки- за ними идет охота..но как охотники их нашли? Где Эрисса просчиталась?
Эрисса замерла, перестав дышать, сердце забилось в ребра с такой силой, что в ушах зашумело. Лай повторился, ближе, отчетливее, а затем послышался хруст наста под тяжелыми сапогами и приглушенные мужские голоса.
– Сюда они пошли! Гляди, ветка обломана!
Бежать было некуда, единственное окно часовни, узкое и забранное ржавой железной решеткой, не пропустило бы даже ребенка. Эрисса потянулась к поясу, пальцы наткнулись на обломок ножа — их последнее, жалкое оружие.
Дверь часовни, державшаяся на одной петле, с треском рухнула внутрь, подняв облако сухой пыли и прелой трухи. В проеме обрисовались три массивные фигуры, это были охотники. На них были тяжелые кожаные куртки, подбитые волчьим мехом, на поясах висели широкие тесаки, а в руках вожак сжимал короткий тяжелый арбалет. От мужчин перло кислым потом, дешевым табаком и мокрой псиной.
– Ба, гляди-ка, какая дичь в ловушку забилась, – вожак, приземистый детина с кривым, шишковатым носом, ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы. Он неторопливо опустил арбалет. – А мы-то думали, придется по болотам всю ночь лазить.
– Не подходи! – Эрисса выставила вперед обломок ножа, загораживая собой Миру.
Один из ловчих, высокий и сутулый, коротко хохотнул, сделав шаг вперед. Эрисса рванулась навстречу, целясь ему в горло, но истощение и холод замедлили ее движения, и ловчий легко перехватил ее руку, вывернул запястье так, что кости хрустнули, и швырнул девушку на грязный пол. Обломок ножа со звоном отлетел в темноту.
Тяжелый, подбитый железом сапог наступил Эриссе на лопатку, вжимая ее лицом в мокрую землю. В нос ударил запах гнили и собачьей мочи.
– Пусти! Пусти! – хрипела она, пытаясь вырваться, но тяжесть чужого тела давила безжалостно.
Второй охотник тем временем вытащил Миру из ее убежища. Девочка зашипела, вскидывая маленькие ручки с отросшими когтями, и вцепилась зубами в кожаный рукав мужчины.
– Ах ты тварь мелкая! – рявкнул тот и с силой ударил ребенка наотмашь. Мира отлетела к стене, глухо застонав.
– Не трогайте её! Убейте меня, но её не трогайте! – кричала Эрисса, раздирая пальцы о земляной пол в тщетной попытке подняться.
Вожак ловчих подошел ближе, присел на корточки рядом с Эриссой и грубо схватил ее за волосы, заставляя задрать голову. Его палец мазнул по её левому плечу, где сквозь прореху в куртке виднелись старые шрамы.
– Сопричастная…шлюха оборотней, – протянул он с ленивым интересом. – Значит, с оборотнями знаешься, девка. А малая-то — чистый барс… За неё в форте кучу золота отвалят - алхимики любят таких препарировать, пока теплые.
– Давай кончим девку сразу, – предложил сутулый, продолжая прижимать Эриссу сапогом к полу. – Зачем с ней возиться? Дорога тяжелая, лишний рот.
Вожак помолчал, разглядывая Эриссу своими слезящимися, умными глазами. На его лице медленно расползлась гадкая ухмылка.
– Нет… Живой она нам полезнее будет… Слыхал, что алхимики из гарнизона придумали? Особый состав- если при клеймении втереть его в свежую рану человека, кровь начинает выделять особый пар. Людям этот запах почти не слышен, а вот зверолюди чуют его за версту. И идут на него, как овцы на водопой.
Эрисса похолодела. Слова вожака доходили до сознания медленно, тяжелыми каплями яда.
– Приманка, – прошептал сутулый, и в его голосе проскользнуло уважение. – Живая приманка для оборотней… Это ж сколько тварей мы на нее выманить сможем?
– Вот именно, – вожак поднялся и пнул ногой старый деревянный ящик в углу. – Разводите огонь, сделаем из нашей птички маяк.
Один из охотников быстро соорудил небольшую жаровню, насыпав туда угля из походного мешка. Из темноты часовни послышался сухой, надсадный кашель Миры- девочка сидела у стены, прижимая ручку к разбитому лицу, и не сводила глаз с Эриссы. В её взгляде не было детского страха — только древняя, глубокая ненависть зверя, запертого в детском и слабом теле.
Эрисса видела, как вожак достал из сумки тяжелый железный прут с утолщением на конце. Клеймо- на нем был вырезан сложный, зазубренный узор — знак «сопричастной», искаженный дополнительными бороздами для удержания алхимического состава. Ловчий достал из кармана глиняный пузырек, откупорил его зубами и обильно полил металл густой, зеленовато-черной жижей. Запахло тухлыми яйцами и болотной тиной.
Затем клеймо опустили в угли, от этого жаровня тихо зашипела, и по помещению поплыл едкий, желтоватый дым. Эрисса пыталась извернуться, но сутулый навалился на нее всем весом, заламывая руки за спину.
– Держи её крепче, – бросил вожак, вытаскивая раскаленный докрасна прут. Конец железа светился зловещим вишневым цветом, а мазь на нем кипела и пузырилась. – А ты, щенок, смотри внимательно. Это из-за тебя твоя заступница сейчас петь начнет.
Миру грубо схватили за волосы, заставляя смотреть вперед.
– Нет... пожалуйста... – выдохнула Эрисса, губы ее дрожали, а в глазах стояли слезы бессилия. Но жалости здесь ждать было не от кого.
Раскаленный металл опустился на её левое плечо, прямо поверх старых рубцов. Мир вокруг Эриссы взорвался белым, ослепительным пламенем.
Боль не была похожа ни на что, перенесенное ею ранее. Это было не просто жжение — казалось, раскаленная жидкая сталь хлынула по её венам, выжигая кровь, плавя кости и заставляя мышцы сжиматься в жуткой судороге. Химический состав, вступая в реакцию с плотью, зашипел с утроенной силой, воздух в часовне мгновенно наполнился тошнотворным, сладковатым запахом горелого человеческого мяса и серы.
Эрисса закричала- горло мгновенно пересохло, крик перерос в хриплый, надрывный вой, который метался под сводами старой часовни, заглушая вой метели.
Сквозь пелену слез и безумия она увидела лицо Миры- девочка рвалась из рук державшего её охотника, зрачки сузились в тонкие щели, а изо рта вырывался утробный, вибрирующий рык, от которого дрожали стекла в уцелевших рамах.
Вожак держал клеймо долго, с силой вдавливая его в плечо Эриссы, чтобы узор отпечатался как можно глубже, чтобы алхимическая дрянь навсегда въелась в плоть.
– Хорошо идет, – сквозь гул в ушах услышала она далекий голос ловчего. – Теперь не отмоется…
Боль достигла своего пика, превратившись в холодную, глухую пустоту. Глаза Эриссы закатились, судорога отпустила тело, и она провалилась в спасительную, бездонную тьму.
***
Холод вернул её к жизни. Снежинки падали на ее лицо, таяли на щеках и превращались в ледяные струйки. Эрисса открыла глаза- в часовне было тихо. Охотники ушли, но они не стали забирать Миру — видимо, решили оставить ребенка рядом с приманкой, чтобы усилить зов для диких кланов, или просто знали, что беглянки никуда не денутся.
Левое плечо горело так, словно к нему все еще прижимали раскаленный уголь. Каждое движение отдавалось острой вспышкой боли, от которой темнело в глазах.
– Мама... – раздался совсем тихий, робкий звук.
Мира сидела рядом, прижимаясь к её здоровому боку. Её маленькие ручки были испачканы в саже, а на щеке темнел след от удара ловчего. Девочка осторожно коснулась лица Эриссы, всхлипывая.
Эрисса же с трудом приподнялась, опираясь на правую руку. Левая рука висела плетью, пальцы едва шевелились, но она нашла в себе силы и посмотрела на свое плечо.
Ткань куртки была выжжена до самого основания. На покрасневшей, вздувшейся коже красовался уродливый, сочащийся сукровицей шрам — зазубренное клеймо ловчих, теперь уже настоящее, въевшееся в плоть. Но самым страшным был запах- даже сквозь морозный воздух и вонь гари Эрисса чувствовала его. Это был тяжелый, мускусный, неестественно сладкий аромат, который поднимался от ее раны. Он не имел ничего общего с запахом обычной крови или пота. Он проникал в самые легкие, вызывая легкое головокружение и тошноту.