Он - разведенка с прицепом

— Ты останешься? — прошептала она, уткнувшись носом мне в шею. Её голосок дрожал, и в нём читалась такая хрупкая, такая оголённая надежда, что у меня в груди всё перевернулось.

— На сегодня — точно, — пообещала я, гладя её по спинке. Её волосы были на удивление мягкими и излучали лёгкое тепло, как шерсть котёнка, греющегося на солнце. — А там… посмотрим. Мир полон сюрпризов.

— Ура! — она буквально выстрелила с моих колен и, схватив меня за руку, потащила в сторону детской. — Поиграем в принцесс! Настоящих! С замками и… и драконами-печеньками!

— А я буду… стражником, который следит, чтобы принцесса не свалилась с волшебной башни-кровати, — сказала я, с притворной серьёзностью осматривая конструкцию. — Я ведь новичок в таких высоких технологиях.

Она залилась звонким смехом, и комната озарилась всплеском золотистого света. Потолочные звёзды, подхваченные её радостью, закружились в немом вальсе, выписывая замысловатые траектории. Стены-лес зашелестели листьями, а нарисованные птицы запели. Всё вокруг откликалось на её счастье.

И мы погрузились в игру. Я — Королева Лизветта Повелительница Зелёных (теперь уже фиолетовых) Волос, она — Принцесса Иллиана, Хранительница Света и Повелительница Добрых Кактусов.

Мы отважно спасали плюшевого медведя от коварного Пингвина-Захватчика (которым оказалась забытая под диваном чёрно-белая перчатка). Мы танцевали победный танец, когда злодей был повержен, и торжественно водрузили его «в темницу» — на самую высокую книжную полку. Потому что справедливость должна восторжествовать!

В разгаре битвы Иллиана в порыве эмоций дёрнула меня за прядь волос — и они мгновенно из зелёных стали насыщенно-фиолетовыми, цвета спелой сливы.

— Ого, — я подошла к зеркалу. — Теперь я похожа на самый мудрый и таинственный баклажан в королевстве. Говорят, они приносят удачу.

— Ты — красивая баклажанка! — объявила она, с восхищением разглядывая свою работу. — Самая красивая!

— Спасибо, солнышко, — улыбнулась я. — А ты… ты как первое солнце после долгой ночи. Такое яркое, что даже самые тёмные уголки становятся светлыми.

Она взвизгнула — негромко, счастливо — и прижалась ко мне всей своей маленькой, светящейся сущностью. И в этот миг я почувствовала это. Не желание, не потребность в услугах. А чистое, незамутнённое хотение. Она хотела, чтобы я была здесь. Просто потому, что я — это я. Потому что я смеюсь её шуткам, не боюсь её волшебства и готова быть баклажаном ради её улыбки.

И это обожгло. Острая, сладкая боль пронзила грудь. Я так давно никому не была нужна. Не нужна вот так, без условий, без оглядки на выгоду.

Подруга, с которой я делилась самым сокровенным, оказалась шпионом в стане врага, впитывающей мои слабости, чтобы потом нанести удар точнее. Муж, ради которого я выстраивала наш общий мирок, оказался просто прохожим, который грелся у моего очага, пока не нашёл костёр по ярче.

«Что я сделала не так? — пронеслось в голове. — Я была сильной, самостоятельной, верной. Я хотела семью, уют, будущее. А он… ему нужна была не жена, а временная попутчица. И когда я захотела осесть, он просто вышел на следующей остановке».

Горький комок подкатил к горлу. Эх, Лизка, опять за своё? Стоит ли пережёвывать старую жвачку прошлого, когда прямо здесь, в настоящем, тебя обнимает маленькое чудо, которое видит в тебе целую вселенную?

Я глубоко вдохнула, прогоняя прочь тени прошлого. Нет, хватит. Довольно.

Я посмотрела на сияющую Иллиану, на этот дом, полный хаотичного волшебства, на свои фиолетовые волосы в зеркале. Да, мне нужны деньги на билет. Но, возможно, пока я буду их зарабатывать, я найду здесь нечто гораздо более ценное. Возможно, этот нелепый, волшебный мир и эта маленькая светлячковая душа как раз и есть тот самый «счастливый билет», на который я нечаянно, от отчаяния, села в тот дождливый день на перроне.

— Ну что, Ваше Светящееся Величество, — сказала я, подхватывая её на руки. — Каковы дальнейшие указы? Говорите, ваша верная баклажанка-стражница к услугам!

Фиолетовые пряди падали мне на лицо, напоминая о только что закончившейся битве с Пингвином-Захватчиком. Иллиана, всё ещё сияющая от восторга, устроилась у меня на коленях, её маленькое тельство излучало тепло, как живая грелка.

— Голодная? — спросила я, тщательно скрывая под улыбкой остатки горьких мыслей. Дети, как барометры, чувствуют настроение взрослых.

— Да-а-а! — протрубила она прямо мне в ухо с такой силой, что у меня зазвенело. — А что кушать будем?

— Команду «Кухня!» выполнять! — скомандовала я, поднимая её на руки. Она повисла у меня на шее, как маленькая, светящаяся обезьянка. — Правила помнишь? Никакого синего, орехов и… прочих пингвинов. Наш заключённый будет стоять в углу и размышлять о своих преступлениях.

Мы вшестером, если считать моего внутреннего критика и её сияющий энтузиазм, проследовали на кухню. Иллиана устроилась на стуле, принявшись болтать ногами и с ходу погрузившись в захватывающий рассказ о сне, где облака были из зефира, а дождь — из лимонада. Я же в это время изучала обстановку с осторожностью сапёра.

Кухня встретила нас настороженной тишиной. Барс, дух кухни, безмолвствовал, и его молчание было красноречивее любых слов. Даже вечно капающий кран притих. Чайник на плите стоял с таким видом, будто затаил дыхание в ожидании моего первого промаха.

Я открыла холодильник. Он встретил меня струей прохлады и аккуратными рядами контейнеров. Синяя тарелка с заветной надписью «Только для Иллианы» ждала своего звёздного часа. Внутри — овощной суп-пюре, тёртая морковка и кусок бездрожжевого хлеба. Всё очень полезно, очень правильно и… на редкость безрадостно на вид. «Сказано — без сладкого и синего, значит, так и делаем», — мысленно повторила я папину инструкцию.

Достала суп, поставила кастрюльку на плиту. Повернула ручку конфорки. Ничего. Повернула ещё раз, сильнее. Тишина. Плита хранила каменное спокойствие.

В воздухе повисло напряжённое молчание. Иллиана притихла, наблюдая за мной. Барс испытывал меня на прочность.

— Слушай, Барс, — начала я, обращаясь в пустоту, но чувствуя, что меня слушают. — Давай дружить. Я понимаю, ты здесь хозяин. Но девочку нужно накормить. И меня, если что, тоже. Мы же команда, верно?

Мгновение — и чайник на плите снисходительно фыркнул, выпустив клубок пара. Конфорка под кастрюлей послушно вспыхнула ровным синим огнём. Победа.

— Спасибо, — искренне сказала я. — Ты — самый великодушный дух на всём белом свете. Честно. Других я, может, и не видела, но ты точно лучший.

В ответ чайник выпустил новый клуб пара, на этот раз принявший форму идеального сердца. Иллиана ахнула от восторга.

— Ой, смотри! Он тебя любит! — прошептала она.

— Я это так и восприняла, — улыбнулась я. — Значит, мы договорились.

Суп зашипел на плите, наполняя кухню травяным ароматом. Я разлила его по тарелкам. Запах, надо сказать, был… аскетичным. Но вид у него был вполне съедобный.

— Есть будешь, как цивилизованный человек, сидя за столом, — объявила я, ставя тарелку перед Иллианой. — Иначе суп обидится и уйдёт голодный.

— Суп? — она перестала болтать ногами, её брови поползли вверх. — Как суп может быть голодный?

— Очень просто. Не попадёт он в твой рот — и останется без работы. Представляешь, какая это для него трагедия?

Она фыркнула, но выпрямила спину, сделав вид, что подчиняется исключительно из уважения к кулинарным чувствам супа. Однако по её хитрому, скользящему взгляду я поняла: битва только начинается.

— Ну вот, — сказала я ободряюще. — Приятного аппетита.

Иллиана взяла ложку, как будто это была сабля неподъёмного веса. Подняла её, занесла над тарелкой… и замерла.

— Не хочу, — объявила она, отводя глаза. — Это папин скучный суп. Он всегда такой. Я хочу другое!

Я придвинулась к ней ближе, опустившись на уровень её глаз.

— А знаешь, я тоже многого не хочу, — призналась я ей шепотом, как самую большую тайну. — Я, например, не хочу мыть посуду. Или убирать разбросанные игрушки. Но мы же взрослые, правда? Мы иногда делаем то, что надо. Давай договоримся: ты съедаешь этот суп — а я не исчезаю в параллельное измерение. Честное пионерское.

Она внимательно посмотрела на меня, в её глазах бушевала внутренняя борьба между капризом и страхом потерять новую интересную взрослую. Наконец, она с глубоким вздохом, как будто готовясь к подвигу, зачерпнула первую ложку. Прожевала. Сморщила носик, словно съела лимон. Сделала вторую ложку. И третью. Ноги под столом снова задвигались, но теперь это было не от нежелания, а от закипающей внутри энергии. Она ела, а её взгляд бегал по комнате, выискивая следующее приключение.

Я молча наблюдала, сдерживая улыбку. Голова у неё работала на полную катушку. И в этом был свой, особый, светлячковый прогресс.

— А можно песню? — наконец выдохнула Иллиана, так и не донеся очередную ложку до рта. В её глазах плескалась хитрая надежда — будто песня была волшебным ключиком, способным отпереть дверцу в мир, где супа не существует.

— Можно, — согласилась я, кивнув на забытую ложку. — Но давай на чистоту. Пока ешь — я пою. Стоит тебе остановиться — и я замолкаю. Договорились?

Девочка энергично кивнула, сияние вокруг её висков вспыхнуло ярче. Она тут же поднесла ложку ко рту и замерла в ожидании, словно птичка, раскрывшая клюв для тёплой кашицы.

И я запела. Не местные, заковыристые напевы, а простые, выцветшие от времени колыбельные моего детства. Те самые, что пела мне бабушка в деревне, где пахло сеном и яблоками.

«Ой, люли, люли, прилетели журавли…»

Голос срывался, ломался о невидимую преграду внутри. Не от страха. От щемящей нежности, которая подступала к горлу тёплым, неудержимым потоком. Я не просто пела — я отдавала этой чужой, но такой родной девочке кусок собственной души, вынимала из заветного сундука памяти самое дорогое, что у меня осталось от мира, где трава была просто зелёной, а звёзды — просто далёкими.

Иллиана слушала, заворожённо раскрыв рот. Ложка так и осталась в воздухе. Её сияние медленно набирало силу, из мягкого свечения превращаясь в тёплое, пульсирующее сияние, озарявшее всю кухню золотистым светом. Её глазки начали слипаться, ресницы трепетали, будто бабочки, готовящиеся ко сну. А потом… она просто уснула. Мягко, без всяких усилий, как угасает свеча на ночном ветру. Она отодвинула тарелку, подложила ладошки под щёчку, и её дыхание стало глубоким и ровным.

— Ох, малышка моя светлячковая, — прошептала я, осторожно поднимая её на руки. Она обмякла, доверчиво прильнув ко мне. — Даже во сне ты не перестаёшь быть чудом.

Я отнесла её в детскую, в этот парящий домик-кровать, где на потолке медленно кружили сонные звёзды. Уложила, укрыла тем самым облаком-одеялом, которое лениво потянулось, принимая форму её тельца. Поправила прядь на её лбу, и не удержалась — поцеловала в макушку, туда, где сияние было самым тёплым.

— Спи, — выдохнула я.

Но даже во сне её рука инстинктивно потянулась ко мне, маленькие пальчики вцепились в мою кофту.

— Скажи, что останешься, — прошептала она сквозь сон, едва шевеля губами.

Сердце сжалось. Я аккуратно высвободила ткань из её хватки.

— Я здесь, — мягко ответила я.

— Навсегда? — в этом шёпоте прозвучала вся её детская, оголённая боль от одного уже случившегося «ухода».

Врать я не могла. Дети чувствуют фальшь острее любого взрослого. Они, как барометры, улавливают малейшие колебания в атмосфере правды. Но и ранить её жестокой определённостью «Нет, я уеду, как только заработаю денег» я тоже не имела права.

— Я останусь до тех пор, пока ты будешь меня хотеть, а твой папа — нуждаться во мне, — сказала я, подбирая слова с осторожностью сапёра. Кто знает, что ждёт завтра? Может, завтра Кириан решит, что я — слишком рискованное приобретение для его хрупкого мира.

Иллиана, уже почти в объятиях Морфея, что-то пробормотала в ответ. Мне показалось, или это было:

«Тогда это навсегда…»

Она устроилась поудобнее, подложив ладошки под щёку, и её сияние наконец утихомирилось, превратившись в ровное, спокойное свечение, похожее на свет ночника. Я не могла оторвать от неё взгляда. В этой тихой комнате, под мерцающими звёздами, с этой доверчиво уснувшей девочкой, я вдруг с болезненной ясностью осознала: мой побег из старой жизни привёл меня не в никуда. Он привёл меня именно сюда. К тому, о чём я так долго и безнадёжно мечтала, даже не осознавая этого до конца. К простому, такому хрупкому и такому настоящему человеческому счастью.

Я осторожно спустилась с кровати-домика, не решаясь задержать дыхание, боясь потревожить её сон. Места для нас двоих действительно не хватало, да и спать в обнимку с живым светлячком, пусть и самым очаровательным, было бы непрактично. Я устроилась на мягком ковре, прислонившись к стене, которая на мгновение потеплела под моей спиной, словно утешая.

Я наблюдала за ней. За тем, как её грудь равномерно поднимается и опускается, как звёзды на потолке, замедлив свой хоровод, теперь лишь лениво перекатывались с места на место, словно подстраиваясь под ритм её дыхания. Рисунки на стенах потускнели, краски притихли. Весь этот волшебный мир, сотканный из её эмоций, засыпал вместе с ней. И в этой тишине, в этом умиротворении, я впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на покой.

И вдруг — зазвонил телефон.

Не мелодия, не вибрация. Тонкий, пронзительный, металлический звон, режущий тишину, как лезвие. Я вздрогнула, сердце ёкнуло и замерло. Это был мой телефон. Тот самый, что я считала мёртвым грузом в кармане, последним якорем в утонувшей реальности.

Я судорожно вытащила его. Экран был чёрным, безжизненным. Но этот звонок… Он шёл не от устройства. Он исходил из самого воздуха, из тьмы за экраном, настойчивый и зловещий.

Рука дрогнула, и я выронила его. Смартфон с глухим стуком ударился о ковёр, и в тот же миг — вспыхнул. Не привычной подсветкой, а ядовито-зелёным, призрачным свечением, озарившим моё лицо в темноте. На экране, будто написанное кровью, проступило сообщение:

«ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ. ИСТОЧНИК: НЕ ОПРЕДЕЛЁН».

И одна-единственная пульсирующая кнопка: «ПРИНЯТЬ».

— Этого не может быть, — выдохнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это галлюцинация. Нервное истощение. Плод больного воображения, измученного стрессом и магией этого места.

Но рука сама потянулась к телефону. Логика кричала, что это невозможно, но я уже день как жила в мире, где невозможного не существовало. Может, здесь, в Элирии, законы физики иные? Может, сигнал смог пробиться сквозь завесу между мирами?

Я нажала. Лёгким, дрожащим касанием.

Поднесла аппарат к уху. Сначала — лишь гул, похожий на отдалённый штормовой прибой. Потом — сквозь шум пробился голос. Мужской. Голос, который когда-то был для меня музыкой, а теперь стал навязчивым кошмаром. Голос, от которого заныла старая рана, свежая и невыносимая.

— Лиза? Ты где? Я… я звоню, а тебя нигде нет. Ты уехала?

От этих слов, от этого притворного беспокойства в его тоне, меня бросило в жар. Я швырнула телефон прочь, как отбросы ядовитой гадины. Он ударился о стену, и свет погас, а звонок оборвался, словно его и не было. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была тяжёлой, гнетущей, наполненной отзвуками только что случившегося кошмара.

Я сидела на полу, обхватив колени руками, и чувствовала, как бешено, с ненужной яростью, стучит сердце. В глазах стояли слёзы, горькие и беспомощные. Внутри снова что-то надломилось. Тот самый хрупкий покой, что начал было формироваться, рассыпался в прах.

Зачем? Зачем я ответила? Зачем этот призрак из прошлого нашёл меня здесь, в самом сердце волшебного мира, куда я сбежала, чтобы забыть? Я ведь так старалась вычеркнуть его, выжечь память о нём калёным железом. А он одним звонком, одним голосом вверг меня обратно в пучину боли.

И вместо того, чтобы злиться, вместо праведного гнева, я… жалею себя. Снова. Эта жалкая, унизительная жалость, от которой тошнит. Вместо того чтобы раз и навсегда выбросить его из сердца, я сижу здесь и плачу, как дура, позволив прошлому отравить своё настоящее.

Я закрыла лицо руками, пытаясь заглушить внутренний стыд. Дура. Настоящая дура.

Гнев, обращённый внутрь себя, — штука едкая. Он жёг изнутри, требуя выхода. Я поднялась с пола, смахнула с лица предательские слёзы и вышла из комнаты, притворив за собой дверь. Тишина дома давила, и нужно было её чем-то заполнить, заглушить навязчивый эхо его голоса в ушах.

«Приведите дом в порядок», — сказал Кириан.

Что ж, отличный план. Я не успею всё, но я вымещу свою ярость на этом хаосе. Я принялась за работу с почти маниакальным рвением. Собирала разбросанные игрушки, складывала их в бессистемные, но аккуратные кучки. На кухне вымыла тарелки, смывая вместе с остатками супа и следы своего смятения. В гостиной пыталась навести подобие порядка, хотя понятия не имела, где чьё место. Я ведь нанималась няней, а не уборщицей, но сейчас это не имело значения. Физический труд стал щитом, стеной между мной и болью, которая пыталась прорваться наружу.

Я вытирала пыль с полок, и каждая крупинка, улетая с тряпки, казалась каплей моего раздражения. Вениамин. Его имя отзывалось эхом в такт движению руки. «Подруга». Это слово резануло, как порез бумагой. Я терла всё яростнее, пока дерево не начало скрипеть от нажима.

И тут из детской донёсся сонный, встревоженный звук. Я замерла, затем, отложив тряпку, зашла внутрь. Иллиана сидела на кровати, её сияние было приглушённым, сонным, а глазки с трудом фокусировались на мне.

— Ты плачешь? — её голосок был хриплым от сна.

— Нет, солнышко, — я подошла и попыталась уложить её обратно, поправляя одеяло-облако. Голос дрогнул, выдавая меня с головой. — Всё хорошо. Спи.

— Но глаза мокрые, — она упрямо тыкала пальчиком в направлении моего лица.

Отвести глаза было некуда.

— Это… пот, — первая отчаянная ложка, что пришла в голову.

— От страха? — прошептала она, и в её вопросе была такая глубокая, детская проницательность, что моя защитная стена дала трещину.

Я опустилась на край кровати, побеждённая.

— От… старого телефона, — призналась я шёпотом. Это была не вся правда, но это не была и ложь.

Она приподнялась и подползла ко мне, её маленькое тёплое тельство прильнуло ко мне, а ручонки обвили мою шею. Она свесилась с кровати, и её свет, такой хрупкий в ночи, казался единственным источником тепла во вселенной.

— Не надо грустить, — прошептала она мне в ухо. — Я сделаю тебе новые волосы. Самые красивые!

От этих слов ком в горле стал таким большим, что я не могла вымолвить ни слова. Она пыталась починить моё разбитое настроение единственным способом, который знала — своим волшебством.

— Не надо, — я с трудом выдавила, гладя её по спинке. — Я и так красивая, потому что ты меня уже украсила. Я же твой верный баклажан, помнишь?

— А я сделаю тебя счастливой, — заявила она с такой непоколебимой уверенностью, будто объявляла закон природы.

Она положила свою маленькую ладонь мне на плечо. И случилось чудо.

Комната озарилась светом. Но не ослепительной вспышкой, а мягким, золотистым сиянием, будто само утро решило родиться здесь и сейчас, в этой комнате. Звёзды на потолке закружились в медленном, величественном вальсе. А стены… стены расступились, и на них проступила картина. Чёткая, ясная, живая. Мы с Иллианой. Мы стояли на берегу моря из серебряного песка, под небом, усыпанным розовыми облаками. Мы смеялись, и я держала её на руках, а её волосы развевались на ветру, оставляя за собой шлейф из сверкающих искр. Мы выглядели так, будто были вместе всегда.

— Вот, — с удовлетворением сказала она, опуская руку. — Теперь ты счастливая.

Она откинулась на подушки, её веки сомкнулись, а на лице застыла умиротворённая улыбка. А я, не в силах сдержаться, обняла её, прижав к себе это маленькое, тёплое, безгранично доброе чудо.

— Ты — лучшее, что случилось со мной за последнюю вечность, — прошептала я, целуя её в щёку, чувствуя, как её сияние мягко согревает мою кожу.

— А ты — моя няня, — пробормотала она уже почти во сне. — И моя фиолетовая баклажанка…

Я рассмеялась. Сквозь слёзы, которые на этот раз были чистыми, очищающими. Я уложила её, укрыла и села рядом, положив руку на её спинку, чувствуя под ладонью ровное дыхание.

И впервые за долгие-долгие месяцы я почувствовала это с пугающей, оглушительной ясностью: я не одна. Это хрупкое, светящееся существо протянуло мне руку в моём личном хаосе и не просто предложило дружбу. Она, своим детским, безошибочным чутьём, подарила мне не просто утешение, а целое будущее, вписанное в стены её комнаты. И это будущее, это чувство принадлежности, было таким острым и настоящим, что терять его стало страшно.

О, эта детская, не знающая компромиссов искренность… Почему мы, взрослые, разучились быть такими же? Разучились лечить раны других, просто желая им счастья всем своим существом?

Визуализация! Иллиана)

В этот момент дверь в детскую приоткрылась с тихим скрипом. И появилась она.

Маленькая, хрупкая, словно сделанная из света и фарфора. Её волосы струились по плечам живым серебром, переливаясь нежным голубоватым сиянием, словно утреннее небо на рассвете. Огромные, миндалевидные глаза цвета весенней листвы с любопытством изучали комнату.