ХРОНИКИ НЕБЕСНОГО ПОТОКА: ЛЕЗВИЯ ИЗ ПЕПЛА

Вспышка не осветила зал. Она сделала нечто гораздо более страшное — она поглотила весь свет в радиусе нескольких метров. Все сферы, все отблески, все тени — все исчезло, втянутое в эту черную воронку. Фигуры магистров на возвышении на мгновение стали плоскими, лишенными объема тенями, словно их вырезали из реальности и приклеили к фону. Их лица исказились, черты смазались, и в этом искажении было что-то глубоко неправильное, нарушающее базовые законы перспективы и геометрии. Мир вокруг черной сферы переставал быть собой. Он становился чем-то иным. Чем-то, что не должно было существовать.

Сфера пустоты пульсировала в ладони Ринна, издавая даже не звук, а скорее, анти-звук. Это была вибрация, которая ощущалась не ушами, а костями. Она проходила сквозь тело, как рентгеновский луч, высасывая из пространства все фоновые шумы, все привычные звуки жизни — гул генераторов, дыхание людей, биение сердец. В зале воцарилась такая тишина, какой не бывает даже в открытом космосе. Это было безмолвие ледяных глубин Каллисто, сконцентрированное в одной точке. Безмолвие, которое давило на барабанные перепонки, вызывая боль и головокружение. Это была «вспышка пустоты» — явление, не описанное ни в одном учебнике, не предсказанное ни одной теорией, не зафиксированное ни одним прибором. То, чего не должно было случиться. То, что случилось.

Длилась она не больше двух секунд. Но эти две секунды изменили все.

Ринн, сам испуганный до полусмерти тем, что вызвал — до такой степени, что его разум на мгновение отключился, оставив только животный, первобытный ужас, — разжал пальцы. Это было не осознанное действие. Это был рефлекс, такой же базовый, как отдергивание руки от огня. Черная сфера, лишенная контакта с его ладонью, схлопнулась. Схлопнулась с тихим, чавкающим звуком — звуком, который невозможно забыть, услышав однажды. Так, наверное, звучало бы схлопывание маленькой вселенной. Так звучала аннигиляция материи в вакууме. Вакуумный хлопок прокатился по залу, заставив содрогнуться даже древние каменные стены. И сразу же, словно извиняясь за свое отсутствие, зажглись парящие сферы. Они замигали, замигали неуверенно, как напуганные светлячки, и наконец загорелись ровным светом. Но их свет теперь казался тусклым, неживым, искусственным. Таким, каким он, в сущности, и был — просто светом ламп, а не живым сиянием Потока.

Запах, оставшийся после вспышки, был запахом горелого озона и чего-то еще — чего-то древнего, как сама вселенная, как межзвездная пыль, как камни, которые никогда не видели солнечного света. Это был запах пустоты. Запах смерти звезд. Запах того, что находится между галактиками — там, где нет ни материи, ни энергии, ни времени. Этот запах проник в ноздри каждого присутствующего, осел на языке горьким привкусом, впитался в одежду и волосы. И каждый, кто его почувствовал, понял на каком-то глубинном, инстинктивном уровне: это неправильно. Этого не должно быть здесь. Это пришло оттуда, куда не должен заходить человек.

В наступившей, звенящей тишине кто-то из кадетов, стоявших у стены, тихо вскрикнул. Это был тонкий, сдавленный звук, полный ужаса. А потом все увидели то, на что смотрел этот кадет. И тишина стала еще глубже. На платформе из обсидиана — из того самого обсидиана, который мог выдержать выброс энергии класса «А», который стоил целое состояние, который считался практически неразрушимым, — зияла выбоина. Впадина. Дыра. Но это была не дыра в обычном смысле слова. Это было отсутствие. Часть камня не была оплавлена, не была расколота, не была испарена. Она была выедена, дезинтегрирована, аннигилирована. Словно часть реальности в этом месте просто перестала существовать. Стерта из мироздания. Отменена. И края этой дыры были идеально гладкими, словно отполированными — ни трещин, ни сколов, ни следов термического воздействия. Просто... ничего. Как будто этот кусок обсидиана никогда не существовал. Как будто сама идея его существования была удалена из вселенской памяти.

Реакция Совета была подобна взрыву сверхновой.

Магистр Восс вскочил со своего кресла с такой прытью, которой никто не ожидал от человека его возраста. Его парящее кресло, потеряв равновесие, отлетело в сторону и ударилось о стену. Мантия взметнулась, серебряные нити вспыхнули, активируя защитные протоколы. Его бледно-голубые глаза, только что бывшие тусклыми и безучастными, теперь метали молнии — в прямом смысле этого слова. Маленькие электрические разряды срывались с его ресниц, потрескивали в седых волосах, пробегали по пальцам. На кончиках его пальцев заискрилась готовая к бою энергия — та самая энергия, которую он, по слухам, использовал во время подавления восстания на Ио, когда в одиночку усмирил толпу из трехсот бунтовщиков, не убив ни одного, но оставив каждого парализованным на несколько часов. Сейчас эта энергия была направлена на Ринна, и в ней не было ни капли милосердия.

Двое магистров-тактиков среагировали еще быстрее. Их многолетняя подготовка, отточенная в бесчисленных сражениях с Аномалиями Мрака, сработала на рефлексах, опережающих сознание. Они одновременно вскинули руки, выставив вперед раскрытые ладони. Между ними и Ринном мгновенно сформировались защитные экраны — мерцающие, полупрозрачные плоскости энергии, способные выдержать попадание из плазменной пушки. Экраны дрожали, по их поверхности пробегала рябь, отражая остаточное излучение от вспышки. В другой руке каждый из тактиков уже держал боевой жезл — оружие, которым они не пользовались со времен последней кампании против пиратов в Поясе Астероидов.

— Дисфункция! — проревел Восс, и его голос, усиленный акустикой зала, заставил содрогнуться древние стены. Казалось, даже ледник под полом на мгновение затих, прислушиваясь. — Запретная техника! Немедленная изоляция объекта! Это не дар, это проклятие! Деструктор!

Слово упало в тишину, как кусок льда в воду — тяжело, неотвратимо, окончательно. И от этого слова по залу пробежала волна — волна страха, ужаса, паники. Кадеты у стены отшатнулись, кто-то вскрикнул, кто-то начал молиться, кто-то просто закрыл лицо руками, не в силах смотреть на происходящее. «Деструктор». Страшный, почти забытый термин из учебников истории Потока, из тех глав, которые обычно пролистывали, потому что они были слишком мрачными, слишком пугающими. Деструкторы. Одержимые Пустотой. Существа, высасывающие саму жизнь из реальности, оставляющие после себя только мертвые, стерильные зоны, где не растет трава, не течет вода, не светит солнце. В легендах, передаваемых из поколения в поколение, их описывали как богоподобных чудовищ, уничтожавших целые звездные системы в эпоху Первой Экспансии. Говорили, что именно из-за них человечество едва не погибло, рассеиваясь по галактике в поисках спасения. Говорили, что один Деструктор мог уничтожить планету за несколько часов. Говорили, что они не были людьми — они были пустотой, принявшей человеческую форму.

Деструкторов не брали в плен. Их не судили. Их не допрашивали. Их уничтожали на месте, без суда и следствия, без протоколов, без сожалений. Увидеть Деструктора и не убить его означало стать его сообщником. Таков был закон — древний, жестокий, не знающий исключений. И этот закон был принят не из ненависти и не из страха — хотя и ненависти, и страха было в избытке. Он был принят потому, что само существование Деструктора было угрозой ткани мироздания, угрозой самой реальности. Каждая секунда его жизни приближала вселенную к краю пропасти.

Ринн знал эти легенды. Знал эти законы. Он учил их, как и все остальные кадеты, — читал наизусть параграфы, сдавал тесты, писал рефераты. И сейчас это слово, брошенное ему в лицо верховным магистром, обрушило на него всю тяжесть векового страха и ненависти. Он не был Деструктором. Он знал это. Но он также знал, что доказать это он не сможет. Потому что только что он сделал именно то, что, согласно легендам, делали Деструкторы. Он уничтожил материю. Он призвал пустоту. Он показал всем, кто он есть на самом деле.

Он попятился, споткнулся о край выбоины — той самой, которую сам же и создал — и рухнул на колени. Удар о твердый камень отозвался болью в позвоночнике, но он почти не заметил ее. Его трясло. Зубы выбивали дробь с такой силой, что он боялся их сломать. Мышцы сводило судорогой, по телу пробегали волны жара и холода одновременно. Он смотрел на свои руки — на те самые руки, которые только что держали саму смерть, — и не узнавал их. Это были грубые, натруженные руки шахтера, с въевшейся под ногти угольной пылью, с мозолями на ладонях, со следами старых порезов и ожогов. Руки, которые держали кирку, отбойный молоток, лопату. Руки, которые обнимали мать, помогали отцу, носили младшую сестру на плечах. Это не были руки чудовища. Но платформа под ним, прожженная насквозь, зияющая пустотой там, где только что был камень, свидетельствовала об обратном.

— Я не... Я не хотел... — прошептал он, и его голос — слабый, дрожащий, жалкий — потонул в гуле возмущенных голосов. Члены Совета что-то кричали, перебивая друг друга, слова сливались в неразборчивый шум. Магистр Восс продолжал выкрикивать приказы. Тактики медленно приближались, их жезлы были направлены прямо в грудь Ринну. А Магистр Корвелл уже спустился с возвышения, быстрым, целеустремленным шагом пересекая зал. В его руках поблескивал блокиратор — тяжелый металлический ошейник, предназначенный для подавления любых энергетических проявлений.

Блокиратор был страшным устройством. Ринн видел его однажды, когда в Академию привезли преступника-мага, обвиняемого в незаконном использовании Потока. Ошейник, надетый на его шею, светился тусклым красным светом, и преступник выглядел сломленным, подавленным, лишенным воли. Говорили, что блокиратор не просто подавляет способности — он подавляет саму личность, превращая мага в послушную марионетку. Что постоянное ношение блокиратора приводит к необратимым изменениям в мозге, к потере памяти, к разрушению интеллекта. Что это хуже смерти.

Глаза Корвелла, устремленные на Ринна, выражали не гнев и не страх. В них был интерес. Холодный, научный, безжалостный интерес. Для него Ринн был не чудовищем, не угрозой, не проклятием. Он был образцом. Уникальным экземпляром. Подопытным кроликом, на котором можно провести бесчисленные эксперименты. И эта перспектива, судя по блеску в глазах Корвелла, приводила его в восторг.

— Не двигайся, парень, — процедил он, и его голос был мягким, вкрадчивым, почти ласковым — что делало его еще более пугающим. — Сделаешь хоть одно движение — и я парализую тебя на неделю. Не бойся, это не больно. Почти. Совет вынесет решение, и если ты будешь сотрудничать, возможно, все обойдется.

Ринн не верил ему. Ни единому слову. Он видел, как за спиной Корвелла маячили тактики. Он видел, как Восс продолжал кричать, размахивая руками. Он видел лица кадетов — бледные, искаженные ужасом, смотрящие на него как на прокаженного. И он понимал, что все кончено. Не будет никакого «возможно». Не будет никакого «обойдется». Его судьба была решена в тот момент, когда вспышка пустоты сорвалась с его ладони. Не технический корпус. Не шахты Каллисто. Карцер для опасных аномалий. Или, что вероятнее, быстрая и тихая ликвидация, чтобы не создавать паники и не будоражить общественность. «Эксперимент вышел из-под контроля», — напишут в рапорте. «Кадет проявил признаки дисфункции и был нейтрализован во избежание угрозы». Семье выдадут страховку. Может быть, даже медаль посмертно. И все. Конец истории никому не нужного мальчишки с ледяной луны, возомнившего себя адептом Потока.

Он представил лицо матери. Отца. Сестры. Они ждали его. Они верили в него. Они отказывали себе во всем, чтобы оплатить его обучение. Последние деньги семьи ушли на билет до Академии, на форму, на учебники. Он был их гордостью, их надеждой, их билетом в лучшую жизнь. И он подвел их. Не просто подвел — опозорил. Превратил в родителей чудовища. В изгоев, которых будут сторониться соседи, о которых будут шептаться за спиной. «Это их сын. Тот самый. Деструктор». Эта мысль была страшнее смерти. Страшнее блокиратора. Страшнее всего, что могли сделать с ним магистры.

В этот миг абсолютного, всепоглощающего отчаяния, когда блокиратор уже коснулся его шеи холодным металлом, когда первое прикосновение антимагического поля начало высасывать из него остатки сил, тишину разрезал спокойный, скрипучий голос — как старые, несмазанные петли, как сухое дерево, как что-то древнее и неожиданно надежное.

— Остановитесь, магистр Корвелл. Уберите эту жестянку. Немедленно.

Голос принадлежал четвертому члену комиссии, который на протяжении всего испытания не проронил ни слова и сидел в тени, слева от кресла Восса. Тайрен Раск. Он медленно поднялся, и это движение было похоже на пробуждение вулкана — неспешное, но чреватое колоссальной, невидимой силой. Его высокая, сухощавая фигура в простой серой мантии без серебряного шитья — почти вызывающая бедность среди роскоши коллег — двинулась к платформе. Он шел спокойно, чуть прихрамывая на правую ногу, опираясь на простой деревянный посох. Каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине зала. Стук. Стук. Стук. Как биение сердца. Как отсчет времени. В отличие от других магистров, в его руках не было подготовленной энергии. Он не формировал защитных экранов, не активировал боевых жезлов, не выкрикивал проклятий. Но это спокойствие было обманчивым. Воздух вокруг него едва заметно мерцал, как над раскаленным асфальтом в жаркий день. Тени, отбрасываемые его фигурой, жили своей собственной, независимой жизнью — они двигались не синхронно с его телом, а чуть запаздывая, словно раздумывая, следовать ли за хозяином. Они были длиннее, чем должны были быть, темнее, чем позволяла физика, и в их глубине что-то шевелилось. Это было проявлением власти над Потоком — власти столь глубокой и полной, что она не нуждалась в демонстрации, она просто была, как гравитация, как время, как сама реальность.

Магистр Восс резко обернулся к нему, и его лицо, только что бывшее маской холодного негодования, исказилось гневом. В этот момент он утратил всю свою величественность, превратившись в разъяренного старика, которому перечат в его собственном доме.

— Тайрен! — его голос сорвался на крик. — Вы ли это? После всего, что мы видели? После того, что сотворил этот мальчишка?! Чистая деструкция! Это же аксиоматика Хаоса! Вы, с вашим-то опытом, вы, который собственным глазом видел последствия Деструкции, должны первым требовать его нейтрализации! Вы должны быть в первых рядах, а вы защищаете эту... эту аномалию!

Раск не удостоил его взглядом. Он продолжал идти к платформе. Его шаги были размеренными, неторопливыми, и в этой неторопливости было что-то гипнотическое, что-то, заставлявшее всех присутствующих замереть и смотреть только на него. Он подошел к Ринну, который так и стоял на коленях, дрожащий, раздавленный, и опустился перед ним на корточки. Это было движение, которое никто не ожидал от Старшего Магистра — присесть на корточки перед кадетом, как перед равным, как перед человеком, достойным внимания. Его лицо, изборожденное шрамами — карта давно минувших битв, свидетельство ран, которые не могла исцелить даже магия Потока, — было бесстрастно. Шрам, пересекавший пустую глазницу, был особенно страшен — неровный, рваный, он тянулся от лба до скулы, и было видно, что рана когда-то была смертельной. Но Раск выжил. Он всегда выживал. Единственный глаз — темно-карий, почти черный, глубокий, как колодец, как беззвездное небо над пустыней — внимательно изучал кадета. Это был взгляд не судьи и не палача. Это был взгляд оценщика, который всю жизнь искал что-то редкое, что-то уникальное — и наконец нашел. Взгляд человека, увидевшего в груде мусора драгоценный камень невероятной чистоты.

— Потрясающе, — тихо, почти про себя произнес Раск, и его голос был полон не ужаса, не гнева, не отвращения, а искреннего, глубокого восхищения. Он протянул руку и провел пальцами по краю выбоины в обсидиане, не касаясь самой пустоты, но почтительно замирая на границе. — Не хаотичный выброс. Не безумный всплеск разрушительной энергии. Контролируемый, хоть и эмоциональный. Посмотрите на форму, Орлан. Идеальная сфера. Вы знаете, сколько адептов с десятилетним стажем не могут создать идеальную сферу даже из обычного Потока? А этот мальчик создал ее из пустоты. Из ничего. Из самой антитезы творения. И посмотрите на края. Ни одной трещины. Ни одного скола. Равномерная дезинтеграция по всему объему. Вы понимаете, что это значит? Он не уничтожил материю. Нет. Это не разрушение. Он на мгновение вывел ее из нашей реальности. Переместил туда, где нет ни пространства, ни времени, ни законов физики. Он наложил на нее мембрану своей внутренней пустоты. Своего личного небытия. Вы хоть понимаете, какой потенциал скрыт в этом мальчике? Какой прорыв в понимании природы реальности он может нам дать?

Он говорил тихо, но слова его разносились по всему залу, и каждое слово было ударом по ортодоксии Восса, по всем устоям, на которых держалась Академия.

— Потенциал?! — взвился Восс, и его голос сорвался на визг, полный такого возмущения, что даже магистры-тактики переглянулись. — Вы в своем уме, Тайрен? Вы слышите себя со стороны? Это оружие! Незаконное, неконтролируемое, запрещенное оружие, прямо запрещенное Эдиктами Канцелярии! Статья семнадцать, параграф четвертый! Я цитирую по памяти: «Любое проявление Пустотной энергии, независимо от источника и обстоятельств, подлежит немедленному подавлению, а его носитель — пожизненной изоляции». Вы предлагаете нарушить прямой эдикт Канцелярии? Вы предлагаете покрывать преступление? Его, — Восс ткнул пальцем в сторону Ринна, и в этом жесте было столько брезгливости, словно он указывал на ядовитого паука, — нужно изолировать и изучить, чтобы выработать противоядие, чтобы понять, как защититься от таких, как он! А не восхищаться им, как какой-то лабораторной мышью, у которой вдруг выросла вторая голова!

Раск медленно выпрямился. Это было движение, исполненное такой сдержанной мощи, что Восс невольно отступил на шаг. Старый маг повернулся к Совету, и его единственный глаз сверкнул холодной сталью. Вся его кажущаяся дряхлость исчезла в один миг, смытая волной силы, которая, казалось, исходила из самого его существа. Теперь он не казался стариком. Он казался древним титаном, пробудившимся от векового сна. Он возвышался над всеми — не физически, но энергетически — источая такую мощь, что защитные экраны магистров-тактиков пошли рябью, а парящие сферы снова тревожно замигали. Тени за его спиной сгустились, стали длиннее, темнее, и в их глубине можно было разглядеть смутные силуэты — не то воспоминания, не то предвестники, не то эхо тех, кого он победил.

— Противоядие? — голос Раска теперь гремел, отражаясь от ледяных стен с такой силой, что, казалось, сам ледник содрогнулся. В этом голосе была не только сила — в нем была боль. Боль человека, который видел то, чего не видели другие. Который знал то, о чем другие боялись даже думать. — Вы говорите о противоядии, Орлан? А знаете ли вы, что мы триста лет топчемся на месте, пытаясь понять природу Аномалий Мрака? Триста лет! С тех пор как первая Аномалия поглотила колонию на Новом Эдеме, мы не продвинулись ни на шаг! Мы не знаем, откуда они приходят. Мы не знаем, почему они появляются. Мы не знаем, как с ними бороться — мы можем только сдерживать их ценой жизней наших лучших магов! Триста лет мы слепо следуем догматам Потока, называя ересью все, что не вписывается в нашу узколобую, самодовольную картину мира! Мы зашорили себя, замуровали в башне из слоновой кости и называем это традицией! А решение, — он указал на Ринна, и в этом жесте не было брезгливости, было лишь утверждение, — стоит перед вами на коленях! В прямом смысле слова — на коленях, дрожащее от страха, готовое быть уничтоженным теми, кто должен его защищать!

Он сделал паузу, обводя взглядом Совет. Магистр Корвелл замер с блокиратором в руках, не решаясь ни надеть его, ни убрать. Тактики переглядывались, их жезлы дрожали в руках. Даже Восс, при всем своем гневе, молчал, не в силах прервать эту речь.

— Этот мальчик — не деструктор, — продолжил Раск, и его голос стал тише, но от этого не менее убедительным. — Деструкторы — это пустые оболочки, одержимые голодом, не способные ни к чему, кроме разрушения. А он... он — зеркало. Он — Пустотник. Уникальный феномен, которого не было в галактике со времен Войн Прорыва. Я думал, что все они исчезли. Я думал, что этот дар утрачен навсегда. Но он здесь. Его сила — это та же сила, что движет Аномалиями Мрака. Та же самая энергия, та же самая природа. Неужели вы не понимаете? Только он способен понять ее. Не подавить, не уничтожить — это невозможно, мы пробовали триста лет и лишь теряли людей. Понять. Изучить изнутри. Найти способ говорить с пустотой на ее языке. Он — ключ, который мы искали все это время, и вы готовы выбросить этот ключ в мусорный контейнер только потому, что он не похож на другие ключи!

— Он опасен! — не сдавался Восс, но его голос дрогнул, утратил прежнюю уверенность. Он знал, что авторитет Раска — старейшего боевого мага, прошедшего Войны Прорыва, человека, который в одиночку сражался с Архидемоном Гракхом и выжил, — был непререкаем, несмотря на его опалу, несмотря на репутацию чудака и еретика. — Даже если вы правы, Тайрен, даже если в ваших безумных теориях есть зерно истины, вы не можете гарантировать, что он не потеряет контроль! Вы не можете гарантировать, что его сила не вырвется наружу и не уничтожит всех нас! Мы не можем рисковать целой Академией ради одного сомнительного эксперимента!

— Опасен? — Раск усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. Это была усмешка человека, который видел настоящую опасность — не в дрожащем мальчишке на коленях, а в тех, кто, прикрываясь заботой о безопасности, душит любое инакомыслие. — Вы боитесь его. Признайте это, Орлан. Вы боитесь того, чего не можете понять, не можете классифицировать, не можете вписать в свои аккуратные таблицы и диаграммы. Ваш страх — вот что сейчас говорит в вас, а не забота о безопасности. Вы, который никогда не был дальше орбиты Марса, боитесь мальчишку, который сам боится себя в тысячу раз больше, чем вы его. А я... я вижу в нем ученика.

Слово «ученик» прозвучало как гром среди ясного неба. Как выстрел. Как объявление войны.

— Ученика?! — хором выдохнул Совет. Магистр Корвелл выронил блокиратор, и тот с лязгом покатился по каменному полу. Магистры-тактики опустили жезлы, забыв о протоколах безопасности. Даже кадеты у стены, которые до этого момента старались казаться незаметными, ахнули в унисон. Взять в личные ученики существо, признанное деструктором? Объявленное вне закона? Это было неслыханно. Это был вызов. Вызов всем устоям Академии, всем традициям, всем законам. Это было объявление войны Совету и всему, что он олицетворял.

— Да, ученика, — спокойно подтвердил Раск, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я, Магистр Высшей Ступени Тайрен Раск, Владеющий Четырьмя Потоками, Хранитель Теней и Победитель Архидемона Гракха, беру кадета Ринна под свою личную опеку и полную ответственность. С этого момента его жизнь, его обучение и любые проявления его силы находятся в моей юрисдикции. Он больше не подчиняется Академии. Он подчиняется только мне. Кто осмелится оспорить право Старшего Магистра?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как дамоклов меч. Все знали древний закон — один из немногих, которые не менялись со времен Основания. Старший Магистр, обладающий достаточной квалификацией, имел право выбрать любого ученика, и никто, кроме Канцлера Академии, не мог оспорить это решение. Закон был создан для того, чтобы одаренные одиночки, не вписывающиеся в стандартную систему обучения, могли найти наставника. Но никто и никогда не применял его к тому, кого Совет только что объявил Деструктором. Это была серая зона, юридическая лакуна, которую Раск использовал с мастерством опытного фехтовальщика.

Канцлер, как назло, находился в дипломатической миссии на Геоне — далеко, за пределами досягаемости, в нескольких неделях гиперпространственного полета. Связаться с ним можно было, но ответ пришел бы не раньше чем через месяц. А до тех пор Раск был высшей властью в этом зале. Восс открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его, не издав ни звука. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заходили желваки. Его пальцы, все еще искрящиеся энергией, сжались в кулаки. Взгляд метался между Раском и Ринном, который все еще стоял на коленях, не в силах поверить в происходящее, не в силах даже дышать. Лишать Раска звания? Это была бы открытая война внутри Совета, раскол, который мог разрушить Академию изнутри. Пытаться силой задержать кадета? Это означало бы вступить в прямой бой с человеком, который победил Архидемона, — исход такого боя был, мягко говоря, неочевиден. Восс понял, что проиграл. По крайней мере, сейчас. В этом зале. В этот момент.