ХРОНИКИ НЕБЕСНОГО ПОТОКА: ЛЕЗВИЯ ИЗ ПЕПЛА
— Вы совершаете чудовищную ошибку, Тайрен, — процедил он наконец, и каждое слово сочилось ядом, нерастраченной злобой, обещанием будущих неприятностей. — Вы не просто ставите под угрозу Академию. Вы ставите под угрозу само будущее Потока. Ваш... эксперимент... погубит нас всех. Я официально вношу протест в протокол Совета. Я буду настаивать на чрезвычайном заседании. Я лично свяжусь с Канцлером. И когда — не если, а когда — этот мальчик потеряет контроль, когда его сила вырвется наружу и повлечет за собой жертвы, вы лично ответите перед Канцелярией. Лично, Тайрен. Ваши былые заслуги вас не спасут.
— Принято к сведению, — кивнул Раск с таким равнодушием, словно речь шла о прогнозе погоды на завтра. — А теперь, — он повернулся к остальным, и его голос снова стал властным, не терпящим возражений, — прошу всех покинуть зал. Совет, кадеты, персонал. Все. Немедленно. У меня начинается первый урок.
Он протянул руку — ту самую руку, которая, по легендам, сжимала горло Архидемона, которая чертила руны на полях сражений, которая исцеляла и разрушала — и одним рывком, сильным и неожиданно бережным одновременно, поднял Ринна на ноги. Рука магистра была сухой, горячей, как нагретый на солнце камень, и неожиданно крепкой, как стальной трос. В этом прикосновении была странная, необъяснимая уверенность — словно сам факт того, что Раск держит его, означал, что все будет хорошо.
Совет начал расходиться. Магистры-тактики, не проронив ни слова, убрали жезлы и направились к выходу, их шаги были четкими, строевыми. Магистр Корвелл поднял с пола блокиратор, бережно, как ценную вещь, и, бросив на Ринна последний, жадный взгляд ученого, у которого отобрали уникальный образец, последовал за ними. Кадеты, все еще дрожащие, шокированные, потянулись к дверям, перешептываясь, бросая через плечо испуганные, любопытные взгляды. Ринн знал, что уже через час слухи о случившемся разлетятся по всей Академии. Через день — по всей Федерации. Он стал легендой. Или проклятием. Или тем и другим сразу.
Магистр Восс задержался дольше всех. Он стоял на возвышении, прямой, как копье, и его глаза, бледные, холодные, прожигали Раска насквозь. В этом взгляде была не только злоба. В нем было что-то еще — что-то, похожее на страх. Не страх перед Ринном, не страх перед его силой. Страх перед Раском и тем, что он олицетворял. Страх перед переменами, перед неизвестностью, перед тем, что старый порядок, которому Восс посвятил всю свою жизнь, может рухнуть. А затем и он исчез в боковом проходе, и его шаги еще долго эхом отдавались в пустом зале. Унося с собой атмосферу осуждения и страха.
В огромном зале остались только двое: высокий, сгорбленный маг с простым деревянным посохом, опирающийся на него так, словно без этого посоха он не мог стоять, и дрожащий кадет в разорванной на коленях форме, с бледным лицом и глазами, полными слез. Свет сфер снова стал ровным, мягким, успокаивающим, но выбоина в обсидиане — черная, зияющая, как открытая рана, — была молчаливым, неопровержимым свидетельством того, что все случившееся — не сон, не галлюцинация, не плод больного воображения. Это было реально. Все это было реально.
— Зачем? — едва слышно выдавил из себя Ринн, глядя в спину удаляющемуся Совету. Голос его дрожал, срывался, был почти неразличим. Слезы — злые, горячие слезы облегчения, стыда и все еще не прошедшего страха — текли по его щекам, смешиваясь с ледяной крошкой, осевшей на лице от холода, который он только сейчас начал ощущать. — Зачем вы это сделали? Ведь они правы. Они правы! Я чуть не разрушил все вокруг. Я уничтожил платформу. Я мог убить кого-нибудь. Я... я монстр. Посмотрите на меня. Посмотрите, что я сделал. Какой из меня ученик? Я не могу контролировать даже собственную искру, а вы говорите о каком-то потенциале...
Раск посмотрел на него сверху вниз. Долгим, изучающим взглядом, который, казалось, проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости — прямо в ту темную, запрятанную глубоко внутри бездну, которую Ринн так долго пытался игнорировать. И в его единственном глазу промелькнуло что-то, чего Ринн не ожидал увидеть. Не осуждение. Не холодное научное любопытство. А сочувствие. Глубокое, выстраданное сочувствие, смешанное с болью — старой, застарелой болью, которая никогда не заживала до конца.
— Монстр? — переспросил Раск, и его голос был тихим, задумчивым. Он покачал головой, и это движение было исполнено бесконечной усталости. — Нет, мальчик. Ты не монстр. Монстры — это те, кто, столкнувшись с иным, непонятным, пугающим, первым делом тянутся к оружию. Монстры — это те, кто, прикрываясь заботой о порядке, уничтожают все, что в этот порядок не вписывается. А ты... ты даже не знаешь, что держишь в руках. Ты похож на ребенка, которому дали в руки бомбу и сказали, что это игрушка. Ты не виноват в том, что ты такой. Твоя сила — это не проклятие. Это дар. Опасный, да. Непонятный, да. Но дар. И моя задача — научить тебя им пользоваться, пока те, кто считает тебя монстром, не решили, что проще уничтожить тебя, чем понять.
Он помолчал, давая этим словам осесть в сознании Ринна. В тишине было слышно, как где-то глубоко под полом снова застонал ледник — низко, протяжно, словно приветствуя нового Пустотника.
— Ты не монстр, — повторил Раск. — Ты ключ. Ключ к двери, которую Совет боится открывать вот уже три сотни лет. Ключ к пониманию самой природы пустоты. Ключ, возможно, к спасению миллионов жизней. И я не позволю им выбросить этот ключ только потому, что он им не нравится. — Он снова помолчал, и его голос стал сухим, деловым, почти будничным. — А теперь, первый урок, кадет. Слушай внимательно, потому что от этого зависит твоя жизнь. И, возможно, не только твоя. Самое сложное в контроле над Пустотой — это даже не сама сила. Не ее мощь, не ее разрушительность, не ее чуждость. Это умение не смотреть на нее. Твой главный враг не там, вовне. Не Совет, не Восс, не те, кто будет охотиться за тобой. Твой враг — это твой собственный взгляд, обращенный внутрь себя. Потому что в тебе есть бездна. Ты знаешь это. Ты чувствуешь ее всю свою жизнь. И как только ты посмотришь в эту бездну, как только ты встретишься с ней взглядом — она посмотрит в тебя. И это будет поединок. Поединок, в котором ты должен научиться не моргать. Потому что если ты моргнешь — ты проиграешь. И тогда ты действительно станешь тем, кем они тебя назвали.
Он протянул руку и положил ее на плечо Ринну. Прикосновение было тяжелым и теплым.
— Урок начинается прямо сейчас. Смотри на меня. Не в себя. На меня. И не моргай.
Ринн поднял голову. Встретился взглядом с единственным глазом старого мага — темным, глубоким, как сама вечность. И в этом взгляде он увидел нечто такое, отчего по его спине пробежал холодок. Он увидел, что за этим глазом, за этим шрамом, за этим лицом скрывается такая же бездна, как и внутри него. Что Раск не просто говорит о пустоте. Он знает ее. Он живет с ней. И он до сих пор не моргнул. Ринн судорожно сглотнул, чувствуя, как слезы высыхают на щеках, как страх медленно, неохотно отступает, уступая место чему-то новому, незнакомому. Чему-то, что было похоже на надежду. И он понял, что его жизнь, только что висевшая на волоске, только что сделавшая крутой, непредсказуемый вираж, устремилась в неизвестность, которая была во сто крат страшнее ледяных шахт Каллисто. Но впервые за долгое, очень долгое время он был не один в этой неизвестности. С ним был тот, кто знал дорогу. Или, по крайней мере, делал вид, что знает. А это уже было кое-что. Это было намного больше, чем у него было час назад.
Глава 2: Молчаливый странник
Они покинули Зал Испытаний через неприметную дверь в дальней стене, которую Ринн никогда раньше не замечал. Она была скрыта за гобеленом, изображавшим битву при Гесперии, — сцена была выткана так искусно, что складки ткани создавали иллюзию движения, и маги Потока на гобелене, казалось, все еще сражались с невидимым врагом. Раск отодвинул гобелен одним движением — резким, но бережным, словно отодвигал не ткань, а саму историю, — и за ней обнаружился узкий, тускло освещенный коридор, уходящий куда-то в глубь ледяной толщи.
— Идем, — бросил Раск через плечо. — Не отставай. И не задавай вопросов. Пока не задавай. Всему свое время.
Ринн повиновался молча. Он все еще не мог до конца осознать, что произошло за последние полчаса. Его тело двигалось автоматически, словно принадлежало кому-то другому, а разум был окутан густым, вязким туманом — смесью шока, облегчения и смутного, зарождающегося где-то на периферии сознания ужаса перед будущим. Он только что избежал пожизненного заключения — или, что вероятнее, немедленной казни. Но какой ценой? Он стал учеником человека, которого Совет считал еретиком. Он был объявлен Деструктором — самым ненавистным, самым пугающим существом в галактической истории. И теперь он шел по тайному коридору, о существовании которого не знал никто из кадетов, следом за одноногим, одноглазым стариком, который, по слухам, разговаривал с тенями и владел силами, запрещенными Эдиктами Канцелярии. Это было похоже на лихорадочный сон. На бред. На одну из тех историй, которые рассказывали в шахтах, чтобы скоротать долгие часы под землей. Но холодный камень под ногами, запах древней пыли и тихий стук посоха Раска были слишком реальными, слишком осязаемыми, чтобы быть сном.
Коридор был длинным, извилистым и, судя по всему, очень старым. Его стены не были отполированы и украшены, как в парадных залах Академии. Это был грубый, функциональный проход, вырубленный в леднике, вероятно, еще во времена первых колонистов. Местами лед проступал сквозь каменную кладку — не прозрачный, как на поверхности, а мутный, зеленовато-голубой, пронизанный сетью микроскопических трещин, в которых играл странный, внутренний свет. Свет этот исходил не от ламп и не от сфер. Он исходил от самого льда. Казалось, ледник дышал, и каждый его выдох рождал слабое, фосфоресцирующее сияние, пульсирующее в такт неслышимой мелодии. Ринн вспомнил рассказы старых шахтеров о том, что лед Каллисто живой. Что в нем заключена древняя память — память о временах, когда галактика была молода, когда звезды только зажигались в черной пустоте. Тогда он смеялся над этими историями, считая их суевериями. Теперь он не был так уверен.
Они шли долго — может быть, полчаса, может быть, час. Время в этом коридоре текло иначе, подчиняясь каким-то своим, непонятным законам. Иногда Раск сворачивал в боковые проходы, которые, казалось, появлялись из ниоткуда — только что была сплошная стена, и вдруг в ней открывался проем, темный и манящий. Иногда они поднимались по лестницам, высеченным прямо во льду, — ступени были скользкими, и Ринну приходилось хвататься за стены, чтобы не упасть. Иногда они спускались, и тогда воздух становился холоднее, а свечение льда — ярче. Ринн давно потерял ориентацию. Он понятия не имел, где они находятся относительно Академии — возможно, уже далеко за ее пределами, где-то в неисследованных глубинах ледника, куда не ступала нога человека.
Наконец коридор закончился. Они вышли в огромную пещеру — настолько огромную, что ее своды терялись в темноте, а дальняя стена была едва различима в зеленоватом полумраке. Пещера была естественного происхождения — видимо, гигантский пузырь, образовавшийся в леднике миллионы лет назад и каким-то чудом не схлопнувшийся под чудовищным давлением. Ее стены были гладкими, оплавленными, словно здесь когда-то прошел колоссальный выброс энергии. А в центре пещеры, покоясь на массивных опорах из черного металла, стоял корабль.
Ринн замер, забыв, как дышать.
Это был не обычный звездолет, не один из тех типовых транспортов, которые курсировали между лунами Юпитера, и не военный крейсер Федерации, чьи силуэты были знакомы каждому кадету по учебникам тактики. Этот корабль был... другим. Он был старым — очень старым. Его обшивка, когда-то, вероятно, серебристая или белая, теперь была покрыта патиной времени, слоем окислов и микротрещин, в которых, как в морщинах на лице старика, читалась долгая, бурная история. Его форма не соответствовала ни одному из известных Ринну стандартов — он не был ни иглой, как перехватчики, ни диском, как исследовательские суда, ни сигарой, как грузовозы. Он был... каплей. Застывшей каплей ртути, увеличенной до колоссальных размеров. Его обводы были плавными, органическими, словно его не строили, а выращивали. Словно он был живым существом, заснувшим в ледяной колыбели и ждущим часа пробуждения.
И он молчал.
Ринн понял это не сразу, но, когда понял, по его спине пробежал холодок. Любой корабль, даже выключенный, даже стоящий в доке, издавал звуки. Гул реактора, шипение систем жизнеобеспечения, потрескивание остывающего корпуса, тихий перезвон диагностических цепей. Это был привычный, успокаивающий шум, такой же естественный, как дыхание спящего человека. Но этот корабль не издавал ни звука. Он был абсолютно, совершенно безмолвен. Ни гула, ни шипения, ни потрескивания. Ничего. Как будто он был не машиной, а призраком — сгустком тишины, принявшим форму звездолета.
— Это «Странник», — сказал Раск, и в его голосе прозвучало что-то похожее на нежность. Так говорят о старом друге, о любимом человеке, о том, кто был рядом в самые темные времена. — Мой корабль. Мой дом. И, с сегодняшнего дня, твой дом тоже. Привыкай.
— Он... — Ринн запнулся, подбирая слова. — Он не шумит. Почему он не шумит?
Раск усмехнулся — коротко, сухо, одними уголками губ. Он, казалось, ждал этого вопроса.
— Потому что он слушает, — ответил он. — Как и ты должен научиться слушать. Большинство кораблей кричат. Их реакторы ревут, двигатели воют, системы шипят и щелкают. Они глушат сами себя. А «Странник» — он молчит. Он построен по технологиям, которые были утеряны задолго до того, как твои предки спустились в шахты. Его реактор — не термоядерный и не аннигиляционный. Он работает на принципах, которые я сам едва понимаю. Он черпает энергию из того же источника, что и твоя вспышка. Из пустоты. Из тишины между звездами. Из того, что было до Большого Взрыва. Поэтому он и молчит. Он не потребляет энергию. Он впитывает безмолвие.
Ринн смотрел на корабль, и его разум отказывался принимать услышанное. Корабль, работающий на пустоте? Это противоречило всему, чему его учили. Это было невозможно. Абсурдно. Но, с другой стороны, еще час назад он считал невозможным и то, что он сам сделал в Зале Испытаний. Реальность, казалось, решила переписать свои законы специально для него.
Они подошли ближе. Корпус «Странника» нависал над ними, как спина спящего кита, — огромный, темный, покрытый загадочными узорами, которые при ближайшем рассмотрении оказались не просто трещинами, а сложной вязью линий, напоминающих то ли письменность, то ли схему каких-то непостижимых энергетических потоков. В нижней части корабля открылся люк — бесшумно, без малейшего звука, словно сама реальность на мгновение раздвинулась, пропуская их внутрь. Из люка полился мягкий, янтарный свет, такой теплый и уютный, что Ринн почувствовал, как его плечи, напряженные до каменной твердости, слегка расслабились. Этот свет обещал безопасность. Обещал покой. Обещал дом.
— Заходи, — сказал Раск. — Не бойся. Он признал тебя. Если бы не признал — ты бы не увидел ни люка, ни света. Ты бы вообще не нашел эту пещеру. «Странник» умеет прятаться. Умеет ждать. Умеет выбирать.
Ринн поднялся по трапу — металл был теплым, почти горячим, что было странно для корабля, стоящего в ледяной пещере, — и вошел внутрь. Интерьер «Странника» был под стать экстерьеру. Никаких прямых углов, никаких стандартных переборок, никаких знакомых элементов. Коридоры плавно изгибались, стены были покрыты тем же странным узором, что и обшивка, а свет, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно — мягкий, рассеянный, янтарный. Воздух был свежим, с легким привкусом леса после дождя — запахом, которого Ринн никогда не ощущал на Каллисто, где вся атмосфера была синтезированной и пахла пластиком и металлом. Где-то в глубине корабля угадывалось просторное помещение, откуда доносился тихий, ритмичный звук — не механический, не электронный, а похожий на дыхание. На сердцебиение. На пульс живого существа.
— Реактор? — спросил Ринн, кивая в сторону звука.
— Сердце, — поправил Раск. — «Странник» — не машина. Он — симбиот. Он живет, пока живу я. И будет жить, пока будешь жить ты. Когда-нибудь, возможно, ты передашь его своему ученику. Если доживешь. Если научишься.
Он провел Ринна через несколько коридоров, мимо закрытых дверей, за которыми угадывались какие-то помещения непонятного назначения, и наконец они вышли в центральный зал — просторную, круглую комнату, посреди которой, в углублении пола, горел огонь. Настоящий, живой огонь, пляшущий на каменном очаге, без всякого топлива, без дыма, без запаха гари. Пламя было ровным, спокойным, янтарно-золотым, и его свет наполнял комнату тем же теплом и уютом, что и свет в коридорах. Вокруг очага были разбросаны подушки, низкий столик с книгами — настоящими, бумажными, в кожаных переплетах, — и несколько странных предметов, назначения которых Ринн не мог определить. Один был похож на астролябию, но вместо звезд на ее дисках были выгравированы незнакомые символы, мерцающие в такт биению сердца корабля. Другой напоминал песочные часы, но песок в них тек не вниз, а вверх — медленно, тягуче, нарушая законы гравитации.
— Садись, — Раск указал на одну из подушек. — Ты, наверное, голоден. И хочешь пить. И задать тысячу вопросов. Первые два желания я исполню. С третьим придется подождать.
Он щелкнул пальцами, и из стены выдвинулась панель с подносом, на котором стояли две чашки с дымящимся напитком и тарелка с чем-то похожим на хлеб. Никаких автоматов, никаких заказов, никаких голосовых команд. Просто щелчок пальцами — и еда появилась. Ринн понял, что ему предстоит узнать намного больше, чем он мог себе представить.
— Как вы это сделали? — спросил он, принимая чашку. Напиток оказался горячим, пряным, с нотками трав, которых он никогда не пробовал. — Это Поток? Но я не почувствовал никакой энергии. Никакого выброса. Вообще ничего.
— Потому что ты слушаешь неправильно, — ответил Раск, усаживаясь напротив и беря свою чашку. Он сделал глоток, прикрыв глаз, наслаждаясь вкусом. — Ты, как и все кадеты, привык слушать ушами. Ты ждешь звука, вибрации, всплеска. Ты ждешь крика. Но Поток не кричит. Он шепчет. А иногда он вообще молчит, и тогда его можно услышать только через тишину. Я не приказывал кораблю принести еду. Я попросил. И он откликнулся. Не потому, что я сильнее его. Потому, что мы — партнеры.
Он поставил чашку на стол и посмотрел на Ринна долгим, изучающим взглядом.
— Это и будет твоим первым уроком, — сказал он. — Не здесь, не в этой комнате. А завтра. И послезавтра. И каждый день, пока ты не поймешь. Ты привык брать. Привык хватать. Привык приказывать. Ты думаешь, что сила — это громкий приказ и яркая вспышка. Твои инструкторы в Академии учили тебя именно этому: концентрируйся, требуй, подчиняй. Верно?
Ринн кивнул. Именно так его и учили. Поток — это инструмент. Маг — это хозяин инструмента. Концентрация, визуализация, приказ. Протокол. Процедура. Результат.
— Это неправильно, — сказал Раск. — Вернее, это работает. Для обычного Потока. Для света. Для тепла. Для силы, которая течет от звезд. Но твоя сила — не от звезд. Она от того, что между звездами. Она от пустоты. А пустоту нельзя приказать. Пустоту нельзя заставить. Пустоту можно только... пригласить. Понимаешь? Не взять силой. А попросить. Не приказать. А выслушать.
Он снова взял чашку, сделал глоток и продолжил:
— Ты вырос в шахтах. Ты знаешь, что такое тишина. Настоящая тишина. Не отсутствие шума, а присутствие чего-то иного. Ты знаешь, что тьма в глубине — это не просто отсутствие света. Это живая сущность. Ты чувствовал ее всю жизнь, но боялся признаться в этом даже себе. Ты думал, что это проклятие. Но это — твой дар. Ты — Пустотник. Слышишь? Не Деструктор. Не разрушитель. Пустотник. Тот, кто слышит тишину и может говорить с ней. Тот, кто не боится тьмы, потому что знает: тьма — это не враг. Это просто другая сторона света. И она может быть другом. Если ты научишься ее слушать.
Ринн молчал, переваривая услышанное. Слова Раска были странными, непривычными, почти еретическими. Но в них было что-то, что находило отклик в самой глубине его существа. Что-то, что он всегда знал, но не мог выразить словами. Да, он боялся тьмы. Но он также любил ее. Она была его убежищем. Его тайным местом. Его домом. Когда другие дети боялись темноты и просили оставить свет на ночь, Ринн, наоборот, выключал лампу и лежал в полной тьме, слушая дыхание ледника, ощущая себя частью чего-то огромного, древнего, непостижимого. Это было его тайной. Его стыдной, постыдной тайной. Потому что все вокруг говорили, что тьма — это зло. Что Поток — это свет. Что маг должен быть воином света. А он... он был чем-то иным.
— Как вы узнали? — тихо спросил он. — Обо мне. О том, что я... такой.
Раск улыбнулся — на этот раз не сухо, не иронично, а тепло, почти по-отечески. Его единственный глаз смягчился, и в нем промелькнула тень давнего воспоминания.
— Потому что я сам такой, — ответил он. — Я тоже Пустотник. Последний из живых. До сегодняшнего дня. Я ждал ученика шестьдесят лет. Шестьдесят лет я искал, слушал, надеялся. И нашел тебя — в последний момент, когда твоя сила вырвалась наружу, а Совет уже готов был ее уничтожить. Знаешь, что я почувствовал, когда ты создал свою вспышку? Я почувствовал... родство. Как будто в пустом, мертвом космосе я вдруг услышал голос. Голос, говоривший на том же языке, что и я.
Он допил чай и поставил чашку на стол.
— Но хватит разговоров на сегодня. Ты устал. Ты пережил слишком много за один день. Поспи. Завтра утром начнем тренировки. Серьезные тренировки. Не те детские игры, которыми вас мучили в Академии.
Ринн хотел возразить — сказать, что он не устал, что у него еще тысяча вопросов, что он не сможет уснуть после всего, что случилось. Но его тело предало его. Веки налились свинцом, мышцы расслабились, и, сам не заметив как, он погрузился в глубокий, лишенный сновидений сон — сон, который был почти как та пустота, из которой он черпал свою силу.
---
Утро — если это было утро; в пещере под толщей льда невозможно было определить время суток — началось с запаха. Пахло чем-то жареным, пряным, с нотками дыма и трав, и этот запах был таким аппетитным, что Ринн проснулся мгновенно, с урчащим животом. Он обнаружил себя на мягком ложе, укрытым легким, почти невесомым одеялом, которое мерцало в полутьме, как звездное небо. Рядом с ложем стоял низкий столик с завтраком — тарелка с кашей, в которой угадывались кусочки сухофруктов, ломтик того же хлеба, что и вчера, и чашка горячего отвара, пар от которого поднимался тонкой, ароматной струйкой.
Раск сидел у очага, скрестив ноги, и читал книгу — одну из тех, что лежали на столике. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая сила, как в свернутой пружине. Он не поднял головы, когда Ринн проснулся, но заговорил:
— Завтракай. У тебя полчаса. Потом начнем.
— Где мы? — спросил Ринн, садясь и потирая глаза. — Я имею в виду, что это за место? Как вы нашли его? Почему о нем никто не знает?
— Потому что его не существует, — ответил Раск, переворачивая страницу. — Для всех остальных. Эта пещера — складка в пространстве. Пузырь, изъятый из реальности. Ее нет на картах, ее не видят сканеры, ее не чувствуют маги. Только Пустотник может найти ее. Только Пустотник может в нее войти. Это мое убежище. Мое святилище. И, с сегодняшнего дня, твое.
Ринн ел медленно, смакуя каждый кусок. Еда была простой, но вкусной — гораздо вкуснее той синтезированной баланды, которую подавали в столовой Академии. Завтракая, он разглядывал комнату. При дневном свете — или том, что заменяло его в пещере, — она казалась еще более загадочной. Стены были покрыты книжными полками, уставленными томами в древних переплетах. На некоторых корешках были вытеснены символы, которых Ринн не знал, — не буквы, не иероглифы, а что-то среднее, текучее, как расплавленный металл. В углу комнаты стоял манекен, облаченный в странные доспехи — легкие, почти невесомые, но, судя по матовому блеску материала, способные выдержать прямой плазменный заряд. Рядом с манекеном, на стойке, висело оружие — не бластеры, не плазменные винтовки, а клинки. Мечи. Катаны. Сабли. Кинжалы. Десятки клинков всех форм и размеров, от изящных, почти игрушечных стилетов до массивного двуручного меча, который, казалось, весил больше самого Ринна.