Серые Люди

Тёмно‑серый костюм сидел безупречно, но не выглядел парадным: в его сдержанности чувствовался особый вкус. Рубашка спокойного светлого оттенка не отвлекала внимание, а лишь подчёркивала собранность образа. Никаких броских аксессуаров, никаких лишних деталей — даже запонки, если и присутствовали, оставались незаметными. Весь облик словно транслировал одну мысль: уверенность не нуждается в демонстрации.

Лицо мужчины хранило непроницаемое выражение — словно закрытая книга, не дающая ни намёка на внутренние переживания. Холодная невозмутимость окутывала черты, скрывая и чувства, и намерения. Но за этой маской спокойствия угадывался характер: в твёрдой, чуть упрямой линии губ, в чётких очертаниях скул, в горделивом изгибе лица. Эти едва заметные штрихи намекали, что за внешней сдержанностью таится целый мир невысказанных мыслей и твёрдая воля.

В облике незнакомца не было ничего кричащего — ни ярких акцентов, ни суетливой мимики, ни вычурных деталей. И именно в этой лаконичности заключалась его особенность. Его невозмутимость казалась почти осязаемой — глубокой, уверенной, естественной. Она словно тихо сообщала: этот человек не требует, чтобы мир вращался вокруг него, — он просто в этом не сомневается. И эта спокойная уверенность делала его куда заметнее любой броской детали.

— Гриша, возьми денежку, на карусель, — мужчина быстро всунул в огромную ладонь бугая банкноту, — и на мороженое!

Слова прозвучали обыденно, почти по-отечески, но в них таилась властная сила. Голос словно проник в самую глубь сознания Григория, заглушив все лишние мысли. И вдруг что-то щёлкнуло внутри него — не приказ, а тёплое, почти детское предвкушение.

— Спасибо, дядя! — вырвалось у Гриши, и его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке.

Сжимая банкноту в своей массивной руке, он уже не казался грозным бугаем. Теперь он был просто большим ребёнком, которому пообещали маленькое чудо. Спешной, чуть неуклюжей походкой Григорий направился в сторону парка развлечений, где яркие огни и весёлые крики обещали ненадолго стереть из памяти всю тяжесть взрослой жизни.

— Светлана, добрый день! — голос мужчины прозвучал спокойно, буднично, будто они встречались каждый день.

«Что за хрен? Где мой Гриша? Этот хрен меня знает… Это плохо», — мысли в голове Светланы пронеслись со скоростью пули. Она замерла на мгновение, но тут же взяла себя в руки. Паниковать — роскошь, которую она не могла себе позволить. Дверь плавно закрылась за ней, отрезав от улицы.

— Ты кто? — Светлана не стала тратить время на вежливость. Её взгляд стал острым, сканирующим. Она искала хоть намёк на угрозу, но… ничего. Ни напряжения в плечах, ни бегающих глаз, ни дрожи в пальцах. Абсолютное спокойствие. И это пугало даже больше, чем открытая агрессия.

— Я ваш, друг, — ответил мужчина, глядя куда-то вперёд, а потом скользнул взглядом в зеркало заднего вида, - но пока представлюсь как ваш наниматель.

«Наниматель?» — эта мысль застряла в голове Светланы. За всё время, что она занималась своими… особыми делами, никто никогда не пытался её нанять. Наоборот, это она выбирала, кого «убедить» поддержать её благотворительный фонд. Её методы были изящны, почти артистичны, и она гордилась тем, что могла найти подход даже к самым непробиваемым людям. Как, например, к Спиридону.

Георгий Николаевич Спиридонов, он же Спиридон, выглядел так, что даже случайные прохожие будто инстинктивно делали полшага в сторону, освобождая ему пространство. Он был крупным — не просто высоким, а именно массивным, с той тяжёлой, основательной статью, которая говорит о годах физической силы и привычки полагаться на неё. Широкие плечи, мощная грудная клетка, руки с крупными кистями — в них чувствовалась способность не только удержать, но и сломать, если понадобится.

Голова была гладко выбрита — не из моды, а будто как знак: ничего лишнего, никакой маскировки, только суть. На коже черепа, чуть тронутой загаром, проступали едва заметные следы старых шрамов — тонкие, белёсые линии, которые он не прятал и, кажется, даже не вспоминал. Они были частью его истории, как потёртости на рукояти надёжного ножа.

Лицо было грубоватым, будто высеченным из камня: тяжёлый, выступающий подбородок, широкие скулы, нос с лёгкой горбинкой — след давней драки, которую он, вероятно, выиграл. Но главным в его облике был взгляд. Тяжёлый, прямой, немигающий — такой, что человеку под ним становилось неуютно, будто его просвечивают насквозь, оценивая, взвешивая, решая, есть ли в нём хоть капля угрозы или пользы.

Одевался Спиридон не броско, но дорого — так, чтобы одежда не отвлекала от него самого. Тёмный костюм сидел свободно, не стесняя движений, рубашка — без узоров, строгого оттенка, галстук — сдержанный, без вычурных узлов. Никаких цепей, перстней или других «криминальных украшений»: ему не нужно было доказывать свой статус побрякушками. Его статус читался в осанке, в том, как он занимал пространство, в этой спокойной, почти ленивой уверенности, что всё вокруг — в пределах его досягаемости.

И в этой привычке — забирать всё, до чего мог дотянуться, — не было суетливой жадности. Это была холодная, расчётливая привычка сильного человека, который привык, что мир устроен по его правилам. Он не тянулся за мелочами — брал то, что имело вес, значение, силу. И делал это без лишних слов, без театральных жестов: просто протягивал руку — и вещь оказывалась у него.

В нём не было ни капли меценатской мягкости, ни намёка на желание снискать добрую славу. Скорее наоборот: его имя шепталось в определённых кругах не как символ щедрости, а как предупреждение. И этот образ — крупного, бритого, с тяжёлым взглядом мужчины, который не просит, а берёт, — стал в криминальном мире почти легендарным. Не героем, не благодетелем, а силой — неумолимой, весомой и лучше не попадаться ей на пути.

Незваный гость, достал портативный телевизор, где на экране появилось изображение кабинета, где Спиридон, будучи владелецем банка, сидел, за своим тяжёлым столом, за которым Спиридон смотрелся не просто хозяином положения — он будто сам был частью этой властной, тяжёлой эстетики. И вот снова на экране появилась Светлана: она входит в кабинет с той же ровной, уверенной походкой, без лишней спешки, но и без тени робости. В её движениях не было вызова, однако и покорности не было тоже — только спокойная твёрдость человека, который знает цену своим словам.

Звука не было, но было отчетливо видно, как Светлана говорила — чётко, подбирая фразы так, чтобы ни одна не повисла в воздухе впустую. И самое поразительное — Спиридон слушал. Не отводил взгляд, не посматривал на часы, не делал нетерпеливых жестов, которыми обычно обрывают тех, кто говорит лишнее. Его тяжёлый, привыкший подавлять одним только видом взгляд теперь был сосредоточен на ней. В нём читалось не согласие, но готовность услышать — а для Спиридона это уже было почти признанием силы собеседника.

А потом случилось и вовсе невероятное: он улыбнулся. Не той снисходительной усмешкой, которой одаривают просящих, а настоящей, пусть и сдержанной, улыбкой — будто что‑то внутри него щёлкнуло, признавая: перед ним не очередной проситель, а человек, умеющий держать удар и вести игру.

Дальше всё пошло как по маслу — или как по сценарию, который Светлана продумала до мелочей. Спиридон взял ручку, неторопливо, но решительно поставил подпись на документах. Движение было уверенным, без колебаний — он не из тех, кто меняет решения на полпути. Потом, к удивлению всех присутствующих, он пожал руку — коротко, твёрдо, без лишних эмоций, но как равный равному. Этот жест говорил больше любых слов: сделка состоялась, правила приняты, границы обозначены.

Наконец, он взял папку и протянул её Светлане. Не бросил небрежно, не пододвинул по столу, а именно передал из рук в руки — как символ того, что ответственность теперь на ней. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и в этом мимолётном контакте будто проскочила искра взаимного уважения. Светлана приняла папку спокойно, без торжествующего блеска в глазах, лишь чуть заметно кивнула — достаточно, чтобы зафиксировать момент, но недостаточно, чтобы показаться самодовольной.

В кабинете на секунду повисла тишина — та самая, которая бывает после важного рубежа. Все будто выдохнули, осознавая, что только что произошло нечто значимое. А Светлана, не теряя темпа, развернулась и направилась к выходу — не спеша, но целеустремлённо, как человек, у которого впереди ещё много дел. И Спиридон, глядя ей вслед, едва заметно кивнул, словно подтверждая про себя: да, эта женщина знает, что делает.

Всё как обычно. Но видеть это со стороны, глазами незнакомца, было странно, почти интимно.

— Интересно, — произнёс мужчина, убирая телевизор. — Как вы такого волевого и сильного человека, как Спиридон, заставили себя слушать? И ещё удивительнее — выполнять ваши указания. Уж не чары ли какие?

— Он ко мне проникся уважением, — ответила Светлана, стараясь сохранить невозмутимость.

Незнакомец хмыкнул:

— Спиридон и уважение? Ой, Светлана, не смешите меня. Ваши чары с него спадут, и он будет вас искать. И он вас найдёт! И он точно будет готов к тому, что может вновь попасть под ваши чары, и будет предохраняться. Деньги свои он вернёт, и его не смутит, что деньги он сейчас перевёл на благотворительный фонд. Я не удивлюсь, если он ещё и у фонда что-нибудь заберёт.

Незнакомец на секунду задумался, чуть склонив голову, будто взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его вслух. В этой короткой паузе чувствовалась не растерянность, а привычная сдержанность — он не бросался фразами, предпочитая сначала всё обдумать. Затем он поднял взгляд на Светлану, и в его спокойных, чуть прищуренных глазах мелькнуло что‑то вроде искреннего недоумения.

— А вообще, Светлана, зачем вам деньги Спиридона? — произнёс он ровно, без напора, но с той особой интонацией, которая заставляет прислушаться. — Они у вас и так есть, ну или попросите у отца. Я уверен, что любящий отец никогда не откажет своей единственной дочери.

Он говорил так, словно пытался не столько переубедить, сколько по-отечески предостеречь — будто видел в её стремлении заполучить эти деньги какую‑то скрытую опасность, о которой она сама пока не догадывалась. В его голосе не было ни упрёка, ни насмешки, лишь тихая уверенность в том, что есть куда более простые и надёжные пути, чем связываться с человеком вроде Спиридона.

Светлана молчала. В его словах была жестокая правда. Она знала, что время работает против неё. Спиридон не тот человек, который долго остаётся под впечатлением. Рано или поздно пелена спадёт, и тогда… лучше не думать.

Деньги нужны были срочно и в большом количестве, и Спиридон, хоть и был далеко не лучшим вариантом, оставался единственным выходом — Светлана отчётливо видела все риски, а потому знала: при иных обстоятельствах она ни за что не обратилась бы к нему.

— Поэтому я и предлагаю вам работу, — продолжил мужчина. — Вы человек, который мне пригодится. А я взамен решу вопрос со Спиридоном.

Он вышел из машины, обернулся в проёме открытой двери и протянул ей визитку. Ждал, пока она заберёт её, не убирая руку, пока пальцы Светланы не сомкнулись на плотном картоне.

— Если надумаете, жду вас завтра к девяти по этому адресу. Светлана, всего вам доброго!

Дверь закрылась, и в салоне повисла тишина. Светлана осталась наедине со своими мыслями и с этой проклятой визиткой. А через секунду мужчину уже подхватил откуда-то взявшийся микроавтобус.

— Вот же попала, — выдохнула Светлана, сжимая в руке визитку так, что уголки впились в ладонь. — Где этот дебил Гриша?

А в это время огромный Гриша, забыв обо всём на свете, весело хохотал, катаясь на карусели. В одной руке он сжимал поручень карусели, в другой — мороженое. Его громкий смех распугивал родителей, гуляющих с детьми, но ему было всё равно. Он чувствовал себя ребёнком, свободным и счастливым, и даже не подозревал, что в эти минуты его подопечная стояла на перепутье, от которого зависело всё.

Светлана посмотрела в окно, на город, на людей, спешащих по своим делам. Всё казалось таким обычным, таким нормальным. Но она знала: с этой минуты ничего уже не будет как прежде.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ранее утро следующего дня. Офис компании «КОНСАЛТИНГ ЭЙЧАР ЭНД ИНЖИНИРИНГ»

Умник неподвижно сидел за массивным столом в своём кабинете, погружённый в тягостные раздумья. Перед ним лежали папки с материалами очередного запутанного дела, но ни один из отчётов не давал чёткого, логичного объяснения того, что произошло. Мысли его то и дело возвращались к череде жутких событий, развернувшихся месяц назад во Владивостоке.

Там, в приморском городе, словно из мрачных легенд, объявился неведомый монстр. За считаные недели он унёс жизни тридцати двух человек — цифра, от которой становилось не по себе. Каждая новая жертва лишь усиливала ощущение надвигающейся беды, а город, казалось, замер в тревожном ожидании следующего удара.

Официальная версия расследования, поначалу казавшаяся хоть какой-то опорой, постепенно заходила в тупик. Следователи всё чаще склонялись к гипотезе о нападении диких животных, будто пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение необъяснимому. Однако эта версия с самого начала выглядела шаткой и натянутой.

Если первые два эпизода ещё можно было с огромным трудом подвести под теорию о звере — при условии, что закрыть глаза на множество противоречий и несостыковок, — то третий случай и вовсе не вписывался в эту картину. Детали происшествия выглядели настолько противоречиво, что попытка связать их с нападением дикого животного казалась почти абсурдной. Впрочем, Умник прекрасно понимал: когда следствие отчаянно ищет хоть какое-то объяснение, фантазия его участников способна творить настоящие чудеса, превращая нелепое в «почти правдоподобное».

Ход расследования лишь подтверждал эти опасения. Дела, несмотря на явные общие черты, намеренно рассматривались изолированно друг от друга — словно кто-то заранее стремился не допустить осознания того, что перед ними единая, пугающая серия преступлений. Первым шагом к этому стало раздельное ведение дел: так проще было не замечать тревожных параллелей, стирающих границы между отдельными трагедиями. Вторым — оперативное обнаружение «следов диких животных» в ходе разыскных мероприятий. Эти улики, появившиеся будто по заказу, выглядели слишком уж удобными, чтобы быть чистой случайностью.

Третий эпизод заметно выделялся на фоне остальных — это было событие, разыгравшееся в роскошном особняке криминального авторитета. Здесь картину поспешно окрасили в привычные для таких мест тона: заговорили о криминальных разборках, о переделе сфер влияния, о мести и старых обидах. Версия звучала убедительно для тех, кто хотел услышать именно её. И потому дело стремительно передали в местный УБОП, словно тем самым поставив точку в обсуждении иных, куда более зловещих вариантов. Но Умник знал: иногда самая удобная версия — это просто способ спрятать правду, которая пугает куда сильнее любой криминальной войны.

— Ваша гостья через минуту зайдёт в здание! — голос секретаря НИНЫ прозвучал из динамика, а на экране монитора мелькнуло её лаконичное уведомление.

— Благодарю! — коротко ответил Умник. Он аккуратно разложил документы, сформировав три отдельные стопки — каждая, казалось, хранила свою часть головоломки.

Затем, выпрямившись, он поднялся из‑за стола, на мгновение задержался, будто проверяя, не упустил ли чего‑то важного, и вышел из кабинета.

Коридор тянулся вперёд ровной светлой полосой, и каждый шаг отдавался тихим эхом в почти пустой утренней тишине. Пройдя несколько метров, Умник свернул в конференц‑зал компании, на табличке двери красовалась цифра четыре. Помещение было светлым, с большим столом и ряды стульев пока оставались свободными, подчёркивая ожидание предстоящего разговора.

В зале уже находился молодой человек — Иннокентий, которого все звали Кешей. Он стоял, слегка наклонив голову, будто прислушивался к чему‑то едва уловимому. Невысокий, худощавый, с вечно взъерошенными светлыми волосами, он двигался легко, чуть суетливо — словно мысли обгоняли его, заставляя то и дело менять позу.

На нём была простая выцветшая футболка: ткань давно утратила первоначальный оттенок, а край, которым он по привычке протирал очки, совсем истрепался. Крупные очки в тонкой оправе придавали ему вид задумчивого учёного — человека, который вот‑вот найдёт разгадку, спрятанную между строчек.

— Иннокентий, приветствую! — Умник подошёл к Кеше и протянул руку для рукопожатия. Его голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась собранность, готовность к серьёзному разговору.

— Доброе утро, Сергей Анатольевич, — Кеша ответил на рукопожатие, на секунду задержав взгляд на лице Умника, словно пытаясь угадать, что принесёт этот день. Его собственная улыбка была лёгкой, почти незаметной, но в ней сквозило искреннее расположение.

— Наша гостья на подходе, — произнёс Умник, чуть понизив голос, будто не хотел, чтобы слова разнеслись по просторному залу. Он бросил короткий взгляд на дверь, словно ожидая, что вот‑вот она откроется, впустив в комнату новую часть истории.

Минутой ранее, офис компании «КОНСАЛТИНГ ЭЙЧАР ЭНД ИНЖИНИРИНГ»

Это был старый городской архив — здание с толстыми стенами и высокими потолками, где время будто застыло. Тяжёлые дубовые двери, потёртые ступени, запах пыли и старой бумаги — всё здесь словно сопротивлялось бегу времени. Даже солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь мутные стёкла, казались не современными, а какими‑то выцветшими, будто впитавшими в себя десятилетия.

Особенно это резко контрастировало с названием офиса «КОНСАЛТИНГ ЭЙЧАР ЭНД ИНЖИНИРИНГ», что красовалось на блестящей табличке прямо над входом. В самом названии, казалось, говорило всё о прогрессивном, технологичном мире: стремительные аббревиатуры, английский язык, намёк на скорость, эффективность, цифры и графики. Будто кто‑то нарочно поставил символ будущего на пороге прошлого, чтобы подчеркнуть нелепость такого соседства.

Светлана толкнула тяжёлую дверь старого здания — петли скрипнули, будто ворчали на непрошеную гостью.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то неуловимо канцелярским, как в заброшенных архивах.

Тёмный холл был недостаточно освещён, несмотря на большие окна: тусклый свет не проникал в помещение в полном объёме. Казалось, будто само пространство сопротивлялось свету — он просачивался внутрь скупыми, робкими полосами, словно боялся рассеять царящую здесь полутьму.

Свет, ложился на пол неровными пятнами, не в силах дотянуться до дальних углов, где тень сгущалась, становясь почти осязаемой. В этих тёмных зонах терялись очертания мебели — массивных кресел с высокими спинками, старинного шкафа, притаившегося у стены, и длинной вешалки, чьи изогнутые крючки напоминали когти.

Пол, выложенный крупной каменной плиткой, отражал скудный свет лишь местами: там, где поверхность была особенно гладкой, мелькали тусклые блики, похожие на рябь на тёмной воде. В остальных местах камень поглощал свет, становясь частью этой густой, вязкой полутьмы.

Холл не казался ни заброшенным, ни нежилым — скорее, он будто существовал в промежуточном состоянии: между светом и тьмой, между ожиданием и покоем. Он не приглашал войти, но и не отталкивал — просто принимал каждого, кто переступал порог, в свои приглушённые, сдержанные объятия, где каждый звук становился чуть тише, а каждый шаг — чуть осторожнее.

Девушка сидела в полутени холла — лишь холодный свет монитора очерчивал её силуэт, придавая ему почти нереальную чёткость. На ней была строгая белая блузка с аккуратным воротником и едва заметной вертикальной строчкой вдоль планки; ткань выглядела плотной, но не жёсткой — словно специально подобранной для долгих рабочих часов. Пуговицы были застёгнуты до самого верха, но не выглядели сковывающими: в этой сдержанности чувствовалась не стеснённость, а осознанный выбор.

Волосы тёплого коричневого оттенка, густые и с лёгким естественным блеском, были собраны в тугой, но не безжизненный пучок: несколько тонких прядей мягко выбивались у висков, словно сопротивляясь строгой геометрии причёски. Это придавало образу не столько небрежность, сколько живую человечность — будто даже дисциплина не могла полностью укротить её природную энергию.

На переносице сидели очки в тонкой металлической оправе; стёкла чуть поблескивали в отсветах экрана. Время от времени она чуть сдвигала их кончиком пальца — привычное, почти незаметное движение, выдававшее усталость или, наоборот, момент особой концентрации.

Её лицо было сосредоточенным: брови чуть сведены, взгляд то стремительно скользил по строкам на мониторе, то возвращался к клавиатуре, где пальцы бежали по клавишам с уверенной, отточенной скоростью. В этом ритме не было суеты — только собранность человека, который точно знает, что делает, и не намерен терять ни секунды.

В её осанке чувствовалась привычка к долгим часам за столом: прямая спина, чуть наклонённый вперёд корпус, локти свободно лежат на подлокотниках, но кисти будто всегда готовы к действию. Даже в неподвижности в ней ощущалось внутреннее напряжение — как у музыканта перед сложной партией или у аналитика перед решающим расчётом.

Время от времени она делала короткий, почти незаметный вдох, будто собираясь с мыслями, и снова возвращалась к работе — быстрая, точная, целиком поглощённая задачей. В этой сосредоточенности не было отрешённости: она оставалась здесь, в комнате, в моменте, просто её внимание было направлено туда, где оно было нужнее всего.

В этот момент сейчас ее ничто не могло отвлечь: ни приглушённые шаги редких посетителей, ни тихий гул кондиционера, ни даже резкий звонок телефона, который она каждый раз сбрасывала, чтобы не сбиваться с мысли. — Здравствуйте, вас ждут в четвёртом кабинете, — произнесла она, не поднимая глаз от экрана.

— Отлично! — бодро ответила Света, хотя внутри всё сжималось от странного предчувствия.

Четвёртый кабинет нашёлся быстро: массивная дверь с потускневшей латунной табличкой. Света глубоко вдохнула, словно перед прыжком в холодную воду, и вошла.

Комната оказалась неожиданно просторной для такого скромного здания. В центре — овальный стол, вокруг него — восемь стульев, будто для тайного совета. У стен — уютные кресла, журнальные столики, диван, на стене — экран для проектора. Обстановка была странной смесью офисного уюта и конспиративной строгости.

В кабинете находились двое. Первым был тот самый мужчина, с которым она накануне встретилась в машине. Теперь, при хорошем освещении, его черты казались удивительно будничными: спокойные карие глаза, едва заметная улыбка — ничего броского, ничего, что цепляло бы взгляд. Рядом с ним — невысокий светловолосый парень, теребил в руках очки, то снимал, то надевал обратно.

— Здравствуйте, господа! — громко, чуть нарочито бодро поприветствовала их Света.

Она подошла ближе к мужчине.

— Вчера вы не представились! — в голосе прозвучал упрёк, но без злости — скорее, как способ вернуть себе контроль над ситуацией.

— Простите, — он улыбнулся, протягивая руку. — Меня зовут Сергей Анатольевич, можно просто Сергей, позывной — «Умник».

Он развернулся к парню:

— А этого юношу зовут Иннокентий, позывной — «Зеро».

Кеша был из тех людей, рядом с которыми даже самый хмурый день будто становился чуточку светлее. Он двигался легко, чуть суетливо — словно постоянно спешил успеть за собственными мыслями.

Светловолосый, с волосами, которые вечно чуть топорщились, будто он только что провёл по ним рукой, пытаясь собрать мысли в кучу, он выглядел так, словно жизнь постоянно подкидывала ему новые идеи быстрее, чем он успевал их записывать. Невысокий и худощавый, он не производил впечатления человека, при взгляде с первого раза, можно было принять за «ботана»: легко можно было бы представить его образе маленького человечка, в слегка великоватой толстовке, с рюкзаком, набитым до отказа, и стопкой блокнотов, торчащих из бокового кармана.

Но в этот раз, на Кеше, была простая футболка, уже не раз стиранная: ткань слегка выцвела, а край, которым он привычно протирал очки, совсем истрепался. В этой детали крылась вся его суть — не гнаться за идеальным, а пользоваться тем, что под рукой, и не переживать из‑за мелочи.

Очки у Кеши были крупные, в тонкой оправе — они придавали ему вид задумчивого учёного, который вот-вот сделает великое открытие… или хотя бы наконец разберётся, как работает кофемашина. Он то и дело снимал их, протирал линзы краем футболки — и в эти мгновения его лицо становилось удивительно открытым, почти детским, будто без очков он видел мир чуть иначе: проще, добрее, с большим любопытством. Потом снова надевал — и снова становился собой: внимательным, собранным, готовым ко всему.

Так и в этот раз, снял очки, протер и снова надел. Посмотрел на Светлану, улыбнулся и сделал знакомый жест — сжатый кулак и два растопыренных пальца: «Виктория».