Серые Люди

Стены холла были украшены дорогими современными панелями — строгими, лаконичными, но в то же время изысканными. Их поверхность переливалась едва уловимыми оттенками, играя со светом, то становясь почти зеркальной, то приглушая блеск до мягкого сияния. Всё вокруг блестело и сияло: полированный камень пола отражал свет, металлические детали фурнитуры ловили солнечные зайчики, стеклянные перегородки искрились, словно покрытые утренней росой.

И в этом сиянии, в этом безупречном порядке и продуманной роскоши чувствовалась не показная пышность, а уверенность, сила, статус. Это действительно была серьёзная, богатая контора — место, где принимают важные решения, где каждая деталь говорит о внимании к делу и уважении к тем, кто сюда приходит. Контраст между скромным, почти застенчивым фасадом и роскошным, наполненным светом интерьером создавал особое впечатление: будто за неприметной оболочкой скрывалась настоящая ценность, которую открывают только тем, кто готов заглянуть глубже.

В стороне от входа, словно на своём стратегическом посту, располагался внушительный офисный стол, а за ним сидела молодая девушка — миловидная, собранная, излучающая спокойную уверенность. Её волосы были уложены с особой тщательностью: каждая прядь лежала на своём месте, но при этом в причёске угадывалась лёгкая, едва уловимая небрежность — будто она сознательно оставила этот маленький штрих, чтобы показать: да, здесь ценят порядок и безупречность, но не собираются тратить драгоценные минуты на погоню за совершенством в мелочах.

Девушке на вид было лет двадцать — двадцать пять. В её облике сочетались юность и собранность, лёгкая непринуждённость и деловая хватка. Стройная, подтянутая фигура выдавала любовь к спорту: в каждом движении чувствовалась энергия, но без суеты — будто она привыкла держать себя в тонусе не ради чужого взгляда, а ради собственной эффективности.

На ней была белая блузка — простая на первый взгляд, но безупречно сидящая. Она мягко облегала фигуру, подчёркивая естественные линии, а чуть расстёгнутые верхние пуговицы добавляли образу непринуждённости: не вызывающей, а скорее расслабленной, будто девушка сознательно выбрала баланс между строгостью дресс‑кода и личным комфортом. Декольте не кричало о себе, но ненавязчиво притягивало взгляд, становясь частью её уверенного, спокойного обаяния.

Тонкая шея казалась особенно изящной из‑за лаконичной золотой цепочки с небольшой подвеской — скромное, но выразительное украшение, которое не спорило с образом, а лишь деликатно его дополняло.

За столом, где плоский экран монитора был чуть отодвинут в сторону — чтобы не загораживать обзор и не мешать видеть входящих, — девушка быстро и уверенно набирала текст. Её тонкие пальцы порхали над клавиатурой, а длинные белые ногти, аккуратные и ухоженные, лишь подчёркивали эту лёгкость движений. В них не было нарочитой броскости — скорее, это была часть её стиля: следить за деталями, но не позволять им становиться центром внимания.

Лёгкая улыбка едва трогала её губы — будто она вела переписку с кем‑то приятным или только что прочла что‑то, вызвавшее у неё внутренний отклик. Эта улыбка не была дежурной: в ней чувствовалась искренность, теплота, но без излишней открытости — словно девушка умела оставаться дружелюбной, не теряя профессиональной дистанции.

В ней ощущался особый тип уверенности — не напористой, а спокойной, выстроенной на понимании своих задач и умении с ними справляться. Она выглядела как человек, который знает, что делает, и делает это с удовольствием, не превращая работу в тяжёлую повинность и не теряя при этом ни капли собранности.

— Доброе утро, — спокойно произнёс Николай, стараясь стряхнуть с себя остатки уличного ветра и грохота мотора.

— Доброе утро! Проходите в четвёртый кабинет, вас ждут, — улыбнулась девушка, будто каждый день тут появлялись такие вот суровые типы на мотоциклах.

Николай прошёл по длинному, ярко освещённому коридору. В воздухе витал запах новизны — так пах недавно открытый офис и свежий сваренный кофе. Дверь с табличкой «4» он нашёл без труда. Толкнул, вошёл.

Внутри кипела жизнь.

Юноша в очках что-то горячо доказывал брюнетке, размахивая руками так, будто от этого зависела судьба мира.

В кресле сидел мужчина средних лет, лениво листая газету из разряда жёлтой прессы.

У кофемашины хлопотал седой мужчина лет пятидесяти — будто не просто готовил напиток, а проводил какой‑то тонкий, едва уловимый ритуал. Его волосы были взъерошены, словно он то и дело запускал в них пальцы, размышляя над очередной головоломкой, а слегка помятый пиджак и накинутый поверх него старый лабораторный халат создавали образ человека, для которого удобство и работа важнее внешнего лоска. Халат, потрёпанный и выцветший, хранил на себе следы долгих лет службы: тут и там виднелись едва заметные пятна, будто от пролитых реактивов или чернил, — словно летопись бессонных ночей и напряжённых поисков.

Приготовив себе чашечку кофе, мужчина на пару секунд замер, будто прислушиваясь к себе и к миру вокруг. Его лицо на мгновение застыло в особой сосредоточенности: он вздул щёки, слегка выпучил глаза — словно вёл напряжённый внутренний диалог, спорил сам с собой, взвешивая аргументы и отыскивая единственно верное решение. В этот момент он напоминал учёного, который балансирует на грани озарения: ещё чуть‑чуть — и пазл сложится, и всё встанет на свои места.

Одной рукой он крепко держал чашку, будто она была не просто сосудом с горячим напитком, а своего рода якорем, помогающим удержаться в бурном потоке мыслей. Другой рукой он то и дело делал короткие, порывистые жесты — будто расставлял невидимые фигуры на шахматной доске или очерчивал контуры ещё не сформулированной идеи. Эти движения были не хаотичными, а подчинёнными внутренней логике, словно он визуализировал свои рассуждения прямо в воздухе.

Выглядел он так, будто не спал уже не одну ночь: в чертах лица читалась усталость, в глазах — лёгкая краснота, а в осанке — напряжение долгих часов напряжённой работы. Но в этом образе не было ни отчаяния, ни изнеможения. Напротив, в нём чувствовалась упрямая решимость: он не собирался сдаваться, не собирался опускать руки, даже если усталость тянула вниз. В нём жила та самая внутренняя искра, которая заставляет идти вперёд вопреки всему, — искра человека, одержимого своим делом и верящего, что следующая чашка кофе, следующий жест, следующая мысль могут стать ключом к разгадке.

— Добрый день! — громко, чтобы перекрыть общий гул, произнёс Николай.

— Ну, все в сборе, — мужчина в кресле отложил газету, поднялся и подошёл к столу. — Предлагаю, коллеги, начать.

— Мне кто-нибудь расскажет, что я здесь делаю? — Николай данную фразу произнес так громко, что в комнате повисла тишина. Все разом обернулись на него, будто только сейчас заметили, что он вообще здесь.

— Я могу рассказать, — спокойно ответил мужчина, который до этого читал газету. — Вы, Николай, здесь по моей просьбе. И я предлагаю вам поучаствовать в интересном мероприятии. Есть желание?

— Пока не знаю, — честно ответил Николай.

— Ясно. Но надеюсь, понимание придёт, — кивнул мужчина. — Давайте познакомимся.

Он обвёл рукой присутствующих.

— Вчерашняя ваша гостья — Светлана. Этот юноша в очках — Иннокентий, можно просто Кеша. Мужчина с кофе — Эдуард Николаевич. Ну а меня зовут Сергей. Как к вам, Николай, можно обращаться?

— Николай.

— Хорошо. Тогда предлагаю приступить к обсуждению вопроса.

Все стали рассаживаться за столом, поворачиваясь к экрану на стене. Свет в комнате погас, и из проектора ударил луч. На экране вспыхнула жуткая картина: захолустный дворик, залитый тусклым светом фонаря, и на фоне покосившихся гаражей — окровавленные, изуродованные тела.

— Ой, простите! — Кеша дёрнулся, быстро щёлкнул пультом, и вместо кошмара на экране появилась спутниковая карта России. — Не с того начал…

— Месяц назад, — голос Сергея стал сухим, деловым, без лишних эмоций, — во Владивостоке появилась серия нападений со смертельным исходом. Происходили они в разных районах города и пригорода — и каждый раз жертвами становились члены криминальных групп.

Кеша снова щёлкнул пультом. На экране вновь возник тот самый дворик. Потом кадры стали сменять друг друга: фото с разных ракурсов, крупные планы оружия, гильз, следов на асфальте.

— Это съёмка с последнего места происшествия, — продолжил Сергей. — Все жертвы принадлежали к одной группировке. На месте нашли оружие и гильзы. На некоторых телах обнаружены следы человеческих зубов. Свидетели ничего не видели, но слышали выстрелы и крики.

— Криминальные разборки? — предположила Светлана, наклоняясь вперёд, будто пыталась разглядеть в этих фото что-то, что ускользало от остальных.

— По пулям и гильзам, картина следующая— покачал головой Сергей. — Все пули и гильзы соответствуют оружию, найденных на месте. Чужого оружия или гильз не обнаружено. Отпечатков пальцев, следов обуви, принадлежащих кому-то еще кроме жертв, также на обнаружено. То есть, по сути, люди стреляли из своего оружия, но друг в друга, или в стороны. Или это какая-то дикая постановка?

Светлана нахмурилась, будто пыталась сложить пазл, где не хватало половины деталей.

— Сколько всего жертв? — спросил Николай, впервые за всё время по-настоящему вовлекаясь в разговор.

Сергей посмотрел на него, чуть задержав взгляд, будто оценивая, готов ли этот человек к тому, что услышит дальше.

— На этом месте — пятнадцать человек. Всего было три эпизода: в первом, заброшенном складе — пять жертв, на закрытой стоянке, во втором эпизоде — двенадцать, в третьем эпизоде, в охраняемом особняке — пятнадцать. Итого — тридцать два разорванных тела. Уголовные дела по факту между собой не связаны, и приостановлен. Местные власти пытаются скрыть от прессы, но она всё равно просачивается.

Он положил на стол жёлтую газету. На первой полосе — кричащий заголовок: «Мафии конец! Власти натравливают обученных зверей на ОПГ».

— Думаю, это начало, — Сергей ткнул пальцем в заголовок. — И нам предстоит выяснить, что там происходит. Потому что если это не разборки, не случайность и не работа какой-то спецгруппы, то… тогда остаётся нечто куда более интересное.

— Начало чего? — недоумённо спросил Николай.

— Начало кровавого следа, — спокойно отозвался Умник.

Светлана медленно обвела взглядом комнату, будто пытаясь отыскать в её обыденности хоть намёк на объяснение происходящего.

— Ну не мог же один человек всё это сотворить… — в её голосе не столько звучало сомнение, сколько пробивалась надежда. Ей хотелось верить, что за этим ужасом стоит не одиночка, а банда — пусть безжалостная, отмороженная, но всё же укладывающаяся в привычные схемы расследования, поддающаяся логике, которую она знала.

— Такая вероятность не исключена, — произнёс, Умник сдержанно и чуть наклонил голову, словно примеряя слова, прежде чем выпустить их наружу. — Слышали легенды о ярых воинах древности — тех самых, кого позже прозвали берсерками. Впав в особый транс, они становились почти неукротимыми: сражались с силой и яростью, будто под одной шкурой скрывалось сразу несколько десятков бойцов. Скорость, мощь, безудержная ярость — всё множилось, превращая одного человека в настоящую бурю.

Он сделал короткую паузу, будто давая собеседникам прочувствовать эту картину, а потом тихо добавил:

— Кто знает… Может, где‑то до сих пор живёт отголосок той древней неистовости. Или кто‑то нашёл способ пробуждать её искусственно — намеренно разжигать в человеке этот первобытный огонь.

Светлана поёжилась, словно от внезапного холода. Николай нахмурился, осмысливая услышанное, и тихо пробормотал:

— То есть ты хочешь сказать, что один человек действительно мог сотворить всё это… если в нём проснулся такой звериный дух?

Умник не спешил с ответом. Он медленно провёл взглядом по следам разрушений в комнате, словно сопоставляя древнюю легенду с жуткой реальностью, и наконец произнёс:

— Я не утверждаю, что так и было. Но исключать этого нельзя. Иногда самые невероятные объяснения оказываются ближе к истине, чем привычные схемы.

— А что нам вообще известно? — спросил Николай, обращаясь к Умнику и невольно потирая виски, словно пытался прогнать навалившуюся усталость.

— Нам известно, — начал перечислять Умник, ровным, бесстрастным голосом, — место происшествия, имена жертв, примерное понимание их рода занятий. Все они, кстати, не пересекались ни по работе, ни по кругу общения — на первый взгляд, между ними не было ничего общего.

— А имелись ли конфликты между какими‑либо группами, к которым могли принадлежать жертвы? — произнесла Светлана, будто цепляясь за малейшую возможность найти хоть какую‑то логику в происходящем.

— По предварительным данным, нет, — подытожил Умник. — Ни открытых противостояний, ни скрытых разногласий, ни даже бытовых стычек, которые могли бы перерасти во что‑то большее. Всё чисто. Слишком чисто.

— А как тогда искать виновника всех этих случаев? — нерешительно озвучила Светлана то, что тяготило всех находящихся за столом людей. Её вопрос повис в воздухе, тяжёлый и горький, словно признание собственного бессилия перед лицом загадки

— Именно это нам и предстоит выяснить, — спокойно подытожил Сергей. — Поэтому всем нам запланирован вылет во Владивосток — послезавтра.

Он посмотрел на Кешу и Эдуарда Николаевича.

— Вы вылетаете отдельным «комфортабельным» самолётом завтра вечером.

Кеша уже знал, что комфортабельный самолет у Умника, это военный транспортник, и от этого Кеша немного взгрустнул.

Потом его взгляд снова остановился на Николае, который всё ещё не мог оторвать глаз от застывшего кадра на экране — от этого дворика, от тел, от ощущения чего-то неправильного, неестественного.

— Николай, есть желание побывать с нами во Владивостоке?

Николай наконец оторвал взгляд от экрана, посмотрел на Сергея, потом на остальных — на Светлану, на Кешу, на Эдуарда Николаевича, который молча протягивал ему чашку кофе.

— Ну, я пока ничем не занят, — пожал плечами Николай, принимая чашку.

— Командировочные будут? — добавил он после паузы, и в этом вопросе прозвучала не жадность, а привычная осторожность человека, который давно не верит в бесплатные подарки судьбы.

— Конечно! — улыбнулся Сергей. — Всё будет, как положено.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Полдень следующего дня. «Рублевка». Дом Спиридона

За высоким каменным забором, будто выросшим из самой земли, высился дом, который легко было спутать со средневековым замком — массивные стены, узкие окна, башенки по углам. Казалось, время здесь застыло, а правила диктовали не законы, а сила.

У главных ворот — их и воротами-то назвать было сложно, скорее крепостными вратами — стояли охранники с короткоствольным оружием. Ещё несколько человек дежурили у въездных ворот позади дома, другие обходили периметр. С высокой долей вероятности охрана была и внутри. В саду неторопливо работали двое садовников, в окнах мелькали силуэты горничных — обычная, на первый взгляд, картина обеспеченной, тщательно охраняемой жизни.

Но спокойствие было обманчивым.

В один миг, словно по беззвучной команде, вся внешняя охрана рухнула на землю — не от выстрелов, не от криков, а от чего‑то, что действовало быстрее и тише самой смерти. Никто не успел среагировать: ни схватиться за оружие, ни подать сигнал тревоги. Тела оседали неловко, будто из них разом вынули все кости, и замирали в неестественно застывших позах.

И тут же, словно из ниоткуда, с разных сторон через забор бесшумно перелетели лёгкие чёрные фигуры. Они двигались с пугающей синхронностью, будто были частями единого механизма: одинаковая черная униформа, черные балаклавы, скрывающие лица до неузнаваемости, в руках у некоторых — тепловизоры, чьи экраны мерцали тусклым зеленоватым светом, выхватывая из темноты малейшие признаки жизни.

Обменявшись короткими, отточенными жестами — парой взмахов рук, едва заметным наклоном головы, — они мгновенно распределились по секторам и двинулись к дому.

Их шаги были почти неслышны, движения — отточены до автоматизма. Проникнув внутрь, фигуры разделились на группы и разошлись по разным концам здания, растворяясь в полумраке коридоров.

А в это время за закрытыми дверями, у большого крытого бассейна, сидел Спиридон. В белоснежном толстом халате, с тарелкой перед собой, он выглядел почти домашним — если не считать тяжёлого, цепкого взгляда и привычки держать мир на коротком поводке.

Перед ним стоял секретарь Игорь — высокий, худощавый, с такой прямой спиной, будто в неё вставили стальной стержень. Его слегка вытянутый нос, казалось, сам по себе стремился вперёд, подчёркивая эту вечную попытку выглядеть собраннее и строже. Игорь и правда изо всех сил старался вытянуться по стойке смирно — не просто расправить плечи, а буквально стать выше, будто от этого зависела его значимость в глазах начальника.

Секретарь, докладывал о делах, и в том числе о той самой неприятной ситуации: о пятидесяти миллионах, которые Спиридон, сам не помня, как, перевёл в какой-то международный благотворительный фонд.

— Надо найти эту девку! — рявкнул Спиридон, тыча пальцем в фотографии: где он сам стоит рядом с молодой брюнеткой и улыбается, как мальчишка. — Развела как лоха! Убью!

Он помолчал, будто взвешивая что-то в уме, и вдруг качнул головой — скорее нет. А потом уголки губ дрогнули в усмешке, и в глазах Спиридона вспыхнул совсем другой огонь — не деловой, а жадный, почти хищнический.

— Таких надо к себе брать, — протянул он неторопливо, разглядывая её, словно уже примерял к своему миру. Молодая, красивая… в ней было то самое сочетание, от которого у него внутри что‑то загоралось. Умная, дерзкая — не из тех, кто опускает глаза и кивает по любому поводу.

Он чуть наклонил голову, будто пробуя эту мысль на вкус, и снова повторил, уже твёрже, с оттенком собственничества:

— Люблю таких. В них жизнь кипит. С ними не соскучишься.

— Георгий Николаевич, — спокойно произнёс Игорь, держа в руке телефон, — наш человек уже занимается этим вопросом. Думаю, вопрос двух, максимум трёх дней: кто она, чем занимается, где живёт…

Спиридон хмыкнул, но в глазах мелькнуло не столько раздражение, сколько тревога.

— Меня другое терзает, — произнёс он, делая паузу. — Как она меня заворожила? Колдунья, что ли?

— Может, расширить зону поисков? — подхватил Игорь. — Поискать среди тех, кто связан с эзотерикой, магией…

— Вряд ли она среди них, — фыркнул Спиридон. — Там чаще шарлатаны и мелкие мошенники. А она… — он снова посмотрел на фото, — она настоящая. Профессионал.

— Тогда можно добавить в список психологов, гипнотизёров, — предложил Игорь.

— Хорошая идея, — кивнул Спиридон. — Добавь.

И в этот момент дверь тихо щёлкнула. Секретарь Игорь рухнул на пол, и Спиридон увидел торчащий из его шеи дротик.

Он поднял глаза. В дверях стояли трое.

Двое огромных близнецов в форме медбратьев застыли у двери — будто не живые люди, а отлитые из металла статуи, поставленные здесь для устрашения и порядка. Их габариты внушали невольное уважение: широкие плечи, массивные торсы, руки, в которых даже самый крепкий человек почувствовал бы себя хрупким. Форма на них сидела туго, подчёркивая эту грубую, почти пугающую силу, и в то же время выглядела до нелепого буднично — словно маскировка, которая лишь подчёркивала, что перед тобой не обычные санитары.

Они не переглядывались, не шевелили пальцами, не поправляли рукава — стояли неподвижно, будто выключенные, и от этой полной, почти неестественной неподвижности становилось не по себе. В их молчании не было напряжения, но не было и покоя: это была тишина ожидания, тяжёлая, как перед грозой. Казалось, они способны простоять так часами, не моргнув, не шевельнувшись, пока не поступит приказ.

Между ними стояла молодая женщина в форме медсестры — и рядом с громоздкими, близнецами она казалась почти хрупкой, но не слабой, а по-своему стойкой, как тонкая ветка, которая гнётся, но не ломается под ветром.

Её лицо было миловидным, без резкой выразительности, но оттого особенно приятным — в нём не было ни напряжённой собранности, ни показной строгости, только мягкая, естественная открытость. Большие спокойные глаза смотрели так, будто в мире не существовало ничего, чего нельзя было бы унять добрым словом или терпеливым ожиданием. В их глубине не было суеты — лишь тихая готовность понять, услышать, помочь. Казалось, она умела видеть не только симптомы, но и человека за ними: усталость, спрятанную за бравадой, страх, замаскированный под раздражение, боль, которую стараются не показывать.

Лёгкая полуулыбка едва трогала её губы — не дежурная, не натянутая, а словно отражение внутреннего равновесия. Она не старалась никого очаровать, не искала одобрения; эта улыбка была скорее привычкой — способом мягко обозначить: «Я здесь, я не причиню вреда, можно выдохнуть». И удивительным образом даже самые напряжённые люди рядом с ней будто невольно сбрасывали часть брони, чуть опускали плечи, позволяли себе стать чуть уязвимее.

Форма сидела на ней ладно, но без излишней аккуратности, будто она не стремилась к идеальной выправке, а ценила в первую очередь удобство — чтобы в любой момент можно было наклониться к пациенту, поправить одеяло, взять чью‑то руку в свою. В этом неброском облике было что‑то успокаивающее: она выглядела как человек, который знает своё дело, не кичится этим и не теряет человечности даже в самых тяжёлых обстоятельствах.

И в контрасте с неподвижными, похожими на стражей близнецами она становилась центром тишины в этом шумном, тревожном пространстве — той самой точкой, где можно было на секунду остановиться, перевести дух и поверить, что всё будет в порядке.

Никто из них не произнёс ни слова.

Медсестра спокойно подошла к Спиридону, отодвинула в сторону его тарелку с фотографиями — поставила на стол небольшой портативный телевизор с открытым видео, поставленным на паузу. Рядом положила кнопочный телефон — Nokia 3310.

Телефон зазвонил.

Медсестра молча кивнула Спиридону — бери, мол.

Он взял трубку, нажал кнопку.

— Георгий Николаевич, добрый день! — из трубки донёсся голос мужчины: негромкий, спокойный, с приятной, чуть бархатистой окраской — он словно сразу задавал мирный тон разговору.

— Ты кто?! — рявкнул Спиридон, но голос в трубке даже не дрогнул.

— Думаю, в той ситуации, в которой вы сейчас оказались, это не имеет значения, — так же мягко продолжил собеседник. — Посмотрите видео.

Спиридон коснулся экрана. Видео пошло.

На экране — новостной выпуск. Ведущий с серьёзным лицом рассказывал:

«Сегодня утром поступила информация о том, что известный предприниматель Спиридонов Георгий Николаевич из-за нервного срыва пытался совершить самоубийство, и только благодаря случайности этого не произошло. Сейчас, со слов близких к Георгию Николаевичу людей, стало известно, что в последнее время господин Спиридонов испытывал тяжелейшие психологические нагрузки, связанные с падением бизнеса, что и повлекло за собой нервные срывы. В настоящее время господин Спиридонов находится в одной из частных психиатрических клиник Москвы. По словам источников, позже он отправится на реабилитацию в одну из частных клиник в Швейцарии».

На экране возник незнакомый Спиридону молодой человек, который был из тех, чья внешность запоминается не броской красотой, а особой, почти театральной выразительностью. Аккуратное, чуть удлинённое лицо, тонкие, чётко очерченные брови, которые то взмывали вверх, то сходились у переносицы, подчёркивая каждую эмоцию. Его глаза беспокойно бегали, словно он пытался одновременно удержать в фокусе и собеседника, и собственные мысли, и весь мир вокруг — и от этого в нём чувствовалась редкая, почти неукротимая живость.

Герой ролика, будто сидел на краешке стула, подавшись вперёд, словно хотел через камеру дотянуться до собеседника и схватить его за руку, чтобы тот наконец-то всё понял.

— Здравствуйте! — выпалил он, чуть запнувшись на первом слове, будто только сейчас осознал, что его видят и слышат. — Я Антуан Голубовский, близкий друг Гоши… Ой, простите, Георгия Николаевича.

Он на секунду зажмурился, будто ругая себя за фамильярность, а потом снова распахнул глаза, и в них плескалась такая искренняя тревога, что ей, казалось, можно было заполнить целую комнату.

— Последнее время он так страшно переживал за свой бизнес… Там всякие кризисы, санкции, поставщики подводят, аренда растёт — я даже не представляю, как он всё это тянет. Иногда сидим с ним вечером, уютненько так, свечи зажигаем, чай пьём, я стараюсь его отвлечь, анекдоты какие-то рассказываю, глупые, но хоть бы улыбнулся… А он сидит, смотрит в одну точку, и у него глаза такие печальные, знаете? Прямо до дрожи.

Антуан нервно поправил воротник рубашки, потом провёл ладонью по волосам, будто пытался уложить не причёску, а собственные мысли.