Человек-попугай
— Ты… ты играешь с тем, чего не понимаешь, — прохрипел он, голос был чужим, надтреснутым, совсем не похожим на тот властный тон, которым он привык раздавать приказы.
— О-о, я-то понимаю, — мурчащим голосом произнёс я, — а вы скоро потеряете собственного сына, потому что вы и не пытаетесь его понять. Он ничего не ответил, а просто выбежал из комнаты. В комнате повисла звенящая тишина. Она была тяжёлой, но не такой, как раньше: теперь в ней не висел густой, застывший ужас — теперь она была живой, дышащей, полной невысказанных слов. Эрни медленно выдохнул, будто только что перестал задерживать дыхание. Он сделал осторожный шаг вперёд, подобрал с пола папку, которую выронил ещё в самом начале, и тихо пробормотал:
— Пит… Ты умеешь произвести впечатление.
Всё моё внимание было приковано к мальчику. Он сидел, сжавшись в тугой комочек, и смотрел на дверь, за которой исчез отец, так, будто боялся, что тот сейчас ворвётся обратно, ещё более грозный, ещё более громкий. Я медленно опустился на пол — не рядом, а чуть поодаль, чтобы не нарушить его личное пространство, не напугать лишним движением. Мой изумрудно-зелёный бархат и алый шёлк вдруг показались слишком яркими для этой хрупкой тишины, но я не стал прятаться. Пусть видит: я такой, какой есть. Он крепче прижал к себе медвежонка, провёл пальцем по его потрёпанному уху, будто черпал у игрушки храбрость. Он чуть расслабил пальцы на медвежонке. Ещё не отпустил его совсем — нет, игрушка всё ещё была его опорой, его якорем. Но плечи опустились на миллиметр, как будто с них сняли невидимый груз.
— Можно… можно ты просто посидишь тут? — тихо попросил он. — И расскажешь… ну, про что-нибудь. Про сцену. Про костюмы. Про то, как ты не боишься быть ярким. Я мягко улыбнулся.
— Конечно. Расскажу. И знаешь, что самое важное? Тебе не обязательно быть ярким, чтобы быть храбрым. Иногда самая большая храбрость — это просто сидеть и дышать, когда всё вокруг грохочет.
И я остался сидеть на полу, в своём пёстром костюме, позволяя этому мальчику смотреть на меня, на зеркальца, на полоски лимонного атласа — на всё, что делало меня странным, но настоящим. И в этой тишине, где ещё недавно гремел гнев, постепенно начало прорастать что-то новое. Не сразу, не громко, но уверенно — как первый робкий лучик света после долгой, тёмной ночи.
Глава четвёртая
Шторм начинается
Неделя тянулась на удивление спокойно — будто дом наконец выдохнул и позволил себе дышать ровнее. Мне выделили комнату в дальнем крыле: светлая, с высоким окном, откуда по утрам лился мягкий свет, и с таким толстым ковром, что шаги по нему становились почти бесшумными. В ней пахло старой бумагой и чаем — уютно, по-домашнему, и я ловил себя на том, что, переступая порог, невольно выпрямляю плечи: здесь мне рады.
Эрни уехал через пару дней — не потому, что хотел, а потому, что реальность не останавливалась: контракты, звонки, расписание, которое нельзя было просто стереть. Мы созванивались по вечерам: он бубнил что-то про «ты там чародействуешь, а у нас тур горит», но в голосе его не было настоящей злости, только привычная тревога менеджера, который боится, что без него всё рассыплется. Я смеялся, обещал, что вернусь, и мы оба знали: пока я здесь, это важнее.
А Ник… Ник расцветал, как цветок, который наконец-то увидел солнце. Мы занимались вокалом в маленькой музыкальной комнате с расстроенным пианино — я не исправлял каждую ноту, не давил, а просто помогал ему услышать свой собственный голос. Он сначала шептал, будто боялся, что звук его выдаст, а потом, день за днём, начинал тянуться к нотам, пробовать их на вкус, как ребёнок пробует конфеты. И когда у него впервые получилось удержать высокую ноту — он замер, будто сам не поверил, а потом расхохотался, и этот смех был самым красивым звуком, который я слышал за последнее время. Но мистер Элис… Он приходил, и дом будто сжимался. Каждый его шаг по коридору отдавался во мне натянутой струной. Он не кричал больше — нет, теперь он выбрал другую тактику: тихие, ядовитые замечания, брошенные мимоходом, как камни, которые не убивают, но оставляют синяки.
— Опять распевается? — процедил он как-то, проходя мимо открытой двери. — Лучше бы делом занялся.
Я стискивал зубы, но улыбался Нику, будто ничего не случилось, будто эти слова не царапали изнутри. Для Ника главное было не показать, что меня задели.
А однажды… Однажды он зашёл, когда мы с Ником сидели на полу и раскладывали карточки с нотами, смеялись над тем, как одна из них упала картинкой вниз и будто обиделась.
— Что за цирк? — рявкнул он, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Ты тут устраиваешь балаган, а ребёнок должен учиться быть серьёзным!
Ник сжался, будто хотел стать невидимым. Я медленно поднялся, стараясь не делать резких движений, чтобы не напугать его ещё больше.
— Мы не цирк, мистер Элис, — спокойно ответил я. — Мы учимся слышать музыку. А для этого нужно, чтобы было не страшно ошибиться.
— Не учи меня, как воспитывать сына! — он шагнул ближе, и в его глазах вспыхнула та самая беспомощность, которую он прятал за гневом. — Ты ничего не понимаешь! Ты сам… ты сам чужой здесь!
И вот тут меня накрыло. Не ярость — нет. Просто вдруг стало невыносимо тяжело от этой постоянной необходимости быть непробиваемым, улыбаться, когда внутри всё дрожит, держать лицо, чтобы Ник не испугался. Его слова ударили не как заклинание, а как старая, знакомая боль — та, что я носил с собой с детства, когда каждый взгляд, каждый смешок, каждое «не такой» оставляли шрам. Конечно по глазам Стена было видно что он боялся но как известно это нападение
Я отвернулся, будто разглядывал что-то на стене, а на самом деле просто пытался удержать в себе слёзы, которые подкатили к горлу неожиданно и резко. Ник тихо позвал меня по имени, голос у него дрожал, и это заставило меня собраться. Я глубоко вдохнул, снова повернулся к ним, и на этот раз улыбка получилась не такой ровной, но настоящей.
— Давай продолжим. Если хочешь. - сказал я шмыгнув покрасневшим носом
Ник кивнул, хоть и смотрел на отца с таким испугом, будто ждал, что тот сейчас взорвётся. Но я сел обратно на пол, взял карточку, перевернул её, и сказал самым обычным голосом:
— Смотри, эта нота похожа на птичку, которая только учится летать. Сначала она падает, потом снова взлетает… и так пока не получится.
Мистер Элис постоял ещё мгновение, будто хотел добавить что-то ещё, но, увидев, как Ник снова тянется к карточкам, резко развернулся и ушёл, хлопнув дверью.
И мы снова взялись за карточки. И ноты снова стали птичками, которые учились летать. И в этой маленькой комнате, среди разбросанных карточек и расстроенного пианино, мы потихоньку строили свой островок спокойствия — такой хрупкий, но такой нужный.
*********
Я пошёл попить воды и замер в коридоре, прислонившись к стене, и даже не пытался сделать вид, что не слышу. Слова Элизабет ударили точно в цель — и, кажется, не только в Стэна.
— Этот, как ты его называешь, «ряженый попугай» за неделю сделал для нашего сына больше, чем ты за шесть лет! — голос Элизабет звенел от сдерживаемых слёз и ярости. — Ты приходишь, чтобы показать, какой ты важный, какой правильный, а он приходит, чтобы просто быть рядом. Чтобы Ник не боялся дышать!
Стэн что-то резко бросил в ответ, но я не разобрал слов — в ушах зашумело, будто кто-то поднёс к уху морскую раковину, и в этом шуме крутились все те фразы, что я столько лет слышал в свой адрес: «чудак», «не такой», «вырядился», «пусть лучше делом займётся». Только теперь эти слова вдруг перестали быть про меня. Они стали про то, как легко мы прячемся за насмешками, когда не знаем, как дотянуться до того, кто дрожит.
Я хотел отойти, раствориться в тишине коридора, чтобы не подслушивать чужую боль, но ноги будто приросли к полу.
— Ты думаешь, ему нужны твои нотации? — продолжала Элизабет, и голос её дрожал, но не от слабости, а от той самой силы, которая появляется, когда защищаешь своего ребёнка. — Ему нужно, чтобы кто-то сел на пол, взял эти дурацкие карточки с нотами и сказал: «Падать — это нормально, главное — попробовать снова». Пит это понимает. А ты… ты даже не пытаешься.
Стэн снова что-то рявкнул — что-то про «этого артиста», про «влияние», про «не надо ему этих фантазий». Но в его голосе уже не было прежней уверенности — только обида, острая и колючая, как битое стекло.
А потом наступила тишина. Та самая, после которой понимаешь: слова сказаны, и их уже не забрать назад.
Я тихо отступил на шаг, потом ещё один, и почти бесшумно скользнул обратно к музыкальной комнате. Дверь я прикрыл, но не до конца — оставил маленькую щёлочку, чтобы слышать, если вдруг понадобится моя помощь.
Ник сидел на полу, всё так же сжимая в руках карточку с нотой, но глаза его были устремлены на дверь, будто он пытался сквозь дерево и воздух услышать, что там происходит. Он не плакал, но по тому, как он кусал губу и как крепко прижимал к себе медвежонка, было видно: он всё понял. Всё до последнего слова.
— Ник, — тихо позвал я, опускаясь рядом с ним на ковёр. — Хочешь, мы сейчас вообще ничего не будем делать? Ни нот, ни пения, ни птичек. Можем просто сидеть. Или можем пойти на кухню и попросить у миссис Харрис печенье. Или можем притвориться, что мы два капитана на корабле, и весь этот дом — огромный океан, а споры — это просто ветер, который шумит где-то далеко, за бортом.
Он медленно перевёл на меня взгляд, в котором читался немой вопрос: «А правда можно не слушать?»
— Можно, — я кивнул, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Можно не слушать. Можно закрыть уши ладонями, зажмуриться и представить что-то совсем другое. Или можно послушать и понять: это не про тебя. Это про взрослых, которые запутались.
Ник помолчал, потом тихо прошептал:
— Я не хочу, чтобы папа кричал на тебя.
У меня в груди что-то сжалось и тут же расправилось, как сломанная пружина, которая вдруг встала на место.
— А ты… а ты не уйдёшь, если папа будет злиться? — снова спросил он, и в этом вопросе была вся его уязвимость — такая хрупкая, что к ней хотелось прикасаться только самыми тёплыми словами.
Я покачал головой.
— Не уйду..... Я тебя не оставлю наедине с этим штормом мы же друзья
Он чуть улыбнулся — совсем чуть-чуть, краешком губ, но эта улыбка была дороже любого овации в огромном зале.
— Тогда давай притворимся капитанами, — тихо сказал он, поднимая медвежонка и сажая его на воображаемый штурвал. — Пусть этот дом будет кораблём. А споры — просто штормом. Он пройдёт.
— Обязательно пройдёт, — улыбнулся я, подхватывая игру. — А пока мы будем держать курс на печенье и хорошие ноты. И на то, чтобы не забывать: даже если вокруг буря, внутри можно оставаться спокойным.
И мы сидели на полу, среди разбросанных карточек, и строили свой маленький корабль из слов, тишины и доверия — такой хрупкий, но такой крепкий, потому что он был нужен.
Глава пятая
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов