Гнилое яблоко: История одной экспансии
Урок пеницилла: как стать королём гниющего апельсина
Представь себе обычный апельсин. Его забыли на подоконнике, и через пару недель на корке появилось знакомое голубовато-зелёное пятно. Это Penicillium — та самая плесень, из которой получают антибиотик пенициллин. Но до того как стать лекарством, спасшим миллионы жизней, Penicillium был просто одним из многих видов грибов, боровшихся за место под солнцем на гниющих фруктах.
В чём секрет его успеха? Почему на апельсине вырастает именно Penicillium, а не какая-нибудь безобидная белая плесень или чёрная гниль? Ответ прост и жесток: химическая война.
Penicillium не просто ест апельсин. Он травит конкурентов. Его гифы выделяют в окружающую среду мощнейший яд — пенициллин. Для самого гриба это вещество безвредно, у него есть противоядие. Но для бактерий, которые тоже хотели бы поживиться сладким соком, пенициллин — это смертельный удар. Он разрушает их клеточные стенки, буквально растворяет их заживо. Penicillium не самый быстрый едок и не самый прожорливый. Он просто убивает всех остальных претендентов на обед, после чего спокойно доедает апельсин в гордом одиночестве.
Теперь давай вернёмся на два миллиона лет назад, в Восточную Африку. Там, на бескрайних равнинах, паслись стада антилоп, по ним рыскали саблезубые кошки, в небе парили гигантские орлы. И где-то на границе леса и саванны, жалкие, слабые, лишённые клыков, когтей и быстрых ног, ютились наши предки — австралопитеки. С точки зрения эволюционной конкуренции, это были полные неудачники. Любой леопард мог задрать такого примата за пару секунд. Любая стая гиен могла отогнать их от туши.
Но у этих дрожащих существ было кое-что, чего не было ни у львов, ни у гиен, ни у крокодилов. У них был мозг, выделяющий свой собственный «пенициллин».
Этим химическим оружием стали не молекулы антибиотика, а две вещи, которые и по сей день делают нас абсолютными чемпионами планеты: орудия труда и язык. Это наш фермент, наша кислота, разъедающая любые препятствия.
Первая гифа: камень в руке
Первый раз, когда обезьяна взяла в руку острый камень и разбила им кость, чтобы достать мозг, — это был момент закладки первой гифы нашего будущего всепланетного мицелия. Посуди сам: зубы у нас слабые, челюсти маленькие, когтей нет. Мы не могли разорвать шкуру, не могли перегрызть сухожилия. Но камень в руке — это внешний орган. Это первый шаг к наружному пищеварению, о котором мы говорили в первой главе.
Каменный топор — это гифа, вынесенная за пределы тела. Он делает то, что плесень делает кислотой: разрушает структуру субстрата. Сначала это был просто камень. Потом — заострённая палка. Потом — копьё. С каждым новым «внешним органом» наша грибница становилась всё гуще и агрессивнее. Мы научились убивать на расстоянии. Мы научились резать, шить, строить. Наши «гифы» удлинялись и ветвились: от камня к бронзе, от бронзы к железу, от железа к паровому двигателю, от пара к микрочипу.
В этом смысле история человечества — это история удлинения наших щупалец. Сначала мы могли воздействовать на среду только на расстоянии вытянутой руки. Потом — на расстоянии полёта стрелы. Потом — пули. Сейчас наши гифы-ракеты достигают других планет, а наши информационные гифы (радиоволны) улетают к звёздам со скоростью света. Мы, словно Penicillium на апельсине, окутали всю планету сетью своих внешних «пищеварительных органов» — заводов, машин, компьютеров.
Вторая гифа: грибница слов
Но одних орудий мало. Одинокий гриб с одной гифой не выживет. Сила плесени — в коллективном действии, в способности миллиардов нитей работать как единый организм. Животные тоже умеют действовать сообща: волки охотятся стаей, пчёлы строят ульи. Но их координация примитивна и основана на инстинктах. Наш секретный фермент — это символическое мышление и речь.
Представь себе две стаи древних людей. Одна стая общается криками: «Опасность!», «Еда!», «Сюда!». Это полезно, но это есть и у сусликов. Другая стая научилась говорить: «За тем холмом, у высохшего русла реки, где растёт большой баобаб, стадо антилоп повернуло налево к водопою. Мы можем обойти их с севера и загнать в овраг, где я вчера спрятал острые колья». Вторая стая выживет с вероятностью в сто раз выше, чем первая. Она убьёт больше мамонтов, вырастит больше детей и со временем вытеснит молчаливых соседей.
Язык — это мицелий разума. Он соединяет отдельные мозги в единую сеть. Благодаря языку знание, добытое одним человеком ценой жизни (например, что ягоды этого куста ядовиты), не умирает вместе с ним. Оно передаётся дальше, по цепочке гиф-слов, от родителей к детям, от учителя к ученику.
С появлением письменности эта сеть стала вечной. Нацарапанная на глиняной табличке строчка — это спора, которая может пролежать в земле тысячелетия и «прорасти» в чужом сознании спустя сотни поколений. Мы читаем Гомера, и его мысли, его видение мира прорастают в нашем мозгу, словно споры сибирской язвы, найденные в вечной мерзлоте. Мы — единственный вид на планете, чей мицелий состоит не из хитина, а из идей.
Иллюзия избранности: «Я мыслю, следовательно, я не плесень»
Вот тут-то и кроется самый главный самообман человечества. Тот самый, который мешает нам трезво взглянуть на своё место во Вселенной.
Penicillium, если бы он умел мыслить, наверняка считал бы себя венцом творения. Ещё бы! Он выделяет пенициллин, он победил бактерий, он самый зелёный и пушистый на всём апельсине. У него сложнейшая биохимия, изящные споры, он — совершенство! Но с точки зрения садовника, который зашёл на кухню и увидел гнилой апельсин, Penicillium — это просто грязь, которую нужно выбросить в мусорное ведро. Не важно, насколько сложен его метаболизм. Важен только результат: фрукт испорчен.
Мы, люди, попали в ту же самую ловушку самолюбования. Мы создали потрясающие вещи. Мы написали «Войну и мир», мы сочинили Девятую симфонию Бетховена, мы вывели уравнение Эйнштейна и нарисовали Сикстинскую капеллу. Мы запустили телескоп «Джеймс Уэбб» и увидели рождение первых галактик. Мы расшифровали собственный геном. Мы построили города, которые светятся по ночам так ярко, что их видно с Луны.
И мы искренне, до глубины души, верим, что всё это имеет космическое значение. Что где-то там, в холодной бесконечности, Вселенная смотрит на нас и восхищается: «Ого, какие молодцы, какую красивую музыку придумали! Как точно ловят бозон Хиггса! Ну-ка, дадим им ещё пару миллионов лет, пусть развиваются!»
Но правда, горькая и неудобная, как заплесневелая корка, заключается в том, что Вселенной плевать.
Ей всё равно, слушаешь ли ты Баха или топот мамонтов. Для физических законов гравитации и термодинамики нет разницы между симфоническим оркестром и шумом дождя. И то и другое — просто колебания воздуха. Наша культура, наше искусство, наша философия — это всего лишь побочный продукт метаболизма плесени. Как спирт в браге, как углекислый газ при брожении. Мы перевариваем планету, и в процессе этой жизнедеятельности у нас в головах возникают красивые картинки и сложные звуки. Но суть процесса от этого не меняется.
Представь, что ты смотришь на Землю из далёкого космоса в инфракрасном спектре. Что ты увидишь? Ты не увидишь библиотек, концертных залов и лабораторий. Ты увидишь тепловое пятно человеческой цивилизации. Ты увидишь, как биомасса одного вида (Homo sapiens) растёт экспоненциально, поглощая биомассу других видов. Ты увидишь, как меняется химический состав атмосферы, словно над гниющим фруктом поднимается облачко этилена. Ты увидишь, как по поверхности шара расползаются огни городов — точь-в-точь как светящиеся колонии бактерий на чашке Петри.
С точки зрения Вселенной, мы — инфекция. Очень активная, очень агрессивная, но всё же инфекция. И наша поэзия для неё значит не больше, чем химическая формула токсина, выделяемого стафилококком.
Все мы — плесень. Просто разная
Тут важно сделать одну оговорку, чтобы не скатиться в человеконенавистничество. Мы не «плохие». Мы просто такие, какие есть. И что ещё важнее — все остальные формы жизни на Земле — это точно такая же плесень.
Просто у них другие стратегии. Лев — это плесень, которая выбрала ставку на мускулы и клыки. Дуб — это плесень, которая сделала ставку на долгожительство и солнечный свет. Вирус гриппа — это плесень, которая ушла в минимализм и паразитирует на чужих клетках. Все они, как и мы, размножаются, захватывают ресурсы, оставляют отходы и умирают.
Но есть одно «но». Мы — технологическая плесень. Мы — тот самый штамм, который научился не просто выделять антибиотик, но и строить космические корабли. В этом наше принципиальное отличие. Лев никогда не покинет саванну, вирус не построит ракету, дуб не полетит на Марс. А мы — потенциально можем.
Именно поэтому вопрос, который висит над нашим «яблоком», звучит так остро: пойдёт ли наша плесень дальше в космос?
Пока что ответ не очевиден. Да, мы запускаем зонды, да, мы высадились на Луне. Но это лишь первые неуверенные «споры», выброшенные в пустоту. Большинство из них погибло. Мы ещё не создали самоподдерживающуюся колонию за пределами Земли. Мы всё ещё сидим на своём родном фрукте и доедаем его мякоть.
Но сам факт того, что мы вообще задумались о таком прыжке, выделяет нас среди всей остальной земной биомассы. Мы — единственная плесень, которая понимает, что её яблоко не бесконечно. Которая смотрит на звёзды и видит не просто светящиеся точки, а новые, свежие, нетронутые субстраты.
В этом и заключается двойственность нашего «разума». С одной стороны, он позволяет нам создавать великое искусство и познавать законы природы, что с точки зрения холодного космоса — суета сует. С другой стороны, именно этот разум даёт нам (возможно, единственный во всей галактике) шанс продлить существование плесени за пределы одного-единственного плода.
Разум — это наша уникальная «спора». Не та, что гниёт вместе с яблоком, а та, что может отправиться в межзвёздное путешествие. Вопрос лишь в том, успеем ли мы нарастить достаточно длинные «щупальца», прежде чем яблоко превратится в труху.
В следующей главе мы поговорим о том, как именно наша плесень набирала силу. О химии захвата. О том, как мы научились не просто царапать поверхность, а растворять горы, реки и саму атмосферу, чтобы накормить свой ненасытный мицелий. Ведь история взлёта нашей цивилизации — это история непрерывного совершенствования нашего главного оружия: способности переваривать мир снаружи.
Химия захвата
В предыдущих главах мы выяснили, что мы — плесень. Не в обидном, уничижительном смысле, а в строго биологическом: мы колонизируем планету, перевариваем её ресурсы и распространяем свои споры (идеи, технологии, гены). Но до сих пор мы говорили об этом довольно абстрактно. Мол, «человечество растёт», «мы захватываем Землю». А как именно, каким образом кучка слабых приматов умудрилась подчинить себе целый мир? Где наш аналог грибной кислоты, разъедающей даже камень?
Ответ кроется в одном простом слове, которое мы привыкли считать исключительно человеческим изобретением. Технология. Но с точки зрения биологии плесени, технология — это просто способ наружного пищеварения. Это фермент, вынесенный за пределы тела. И в этой главе мы посмотрим, как именно мы, подобно грибу на яблоке, научились растворять горы, выпивать реки и переваривать леса, чтобы накормить свой стремительно растущий мицелий.
Как работает гриб: урок анатомии для захватчика
Вернёмся на секунду к нашему заплесневелому хлебу из первой главы. Мы помним, что у гриба нет рта. Он не может откусить кусочек, прожевать его и проглотить. Вместо этого кончик каждой гифы (тончайшей нити) выделяет капельку жидкости. Эта жидкость — коктейль из ферментов и кислот. Ферменты — это такие молекулярные ножницы, которые разрезают большие, сложные молекулы (белки, углеводы, жиры) на маленькие и простые. Кислоты помогают разрушить жёсткие структуры, вроде целлюлозы в растениях или хитина в панцирях насекомых.
Как только еда растворена до состояния жидкого бульона, гифа всасывает её всей своей поверхностью. Это называется осмотрофным питанием. Гриб не ест яблоко. Он растворяет его и выпивает получившийся сок.
А теперь скажи честно: разве человечество действует иначе?
Мы не можем питаться горной породой. Мы не можем пить нефть. Мы не можем строить дома из чистого воздуха. Но нам всё это нужно. И мы придумали внешние «желудки» — печи, реакторы, домны, пилы, буры, экскаваторы. Мы придумали «ферменты» — химические реагенты, катализаторы, высокие температуры и давление. Мы, словно грибница, окружили себя облаком собственной «кислоты», с помощью которой перевариваем планету.
Как мы пьём горы
Горы — это самая твёрдая, самая неподатливая часть земной коры. Для любого животного гора — это просто часть пейзажа. Орёл может свить на ней гнездо, баран — пощипать травку на склоне. Но никто, кроме человека, не смотрит на гранитный утёс и не думает: «Вкусно».
А человек думает именно так. Потому что внутри гор спрятаны металлы. Железо, медь, алюминий, уран, золото, редкоземельные элементы. Всё то, без чего наш мицелий не может расти. Без железа нет арматуры для небоскрёбов и рельсов для поездов. Без меди нет электрических проводов. Без алюминия нет самолётов. Без лития нет батареек для телефонов.
Как же нам «выпить» гору? Мы не можем запустить в неё свои гифы-щупальца. Но мы можем построить карьер. Гигантскую ступенчатую яму, похожую на перевёрнутую воронку. Это наша первая «ротовая полость». Туда мы загоняем экскаваторы и буровые станки — наши «челюсти». Мы измельчаем породу в пыль и крошку. Но это ещё не еда. Каменная пыль несъедобна даже для нас.
Дальше в дело вступает металлургия — наш главный «желудок». Руду загружают в доменную печь. Домна — это искусственный вулкан, раскалённый добела. Внутри неё температура выше, чем в мантии Земли в некоторых местах. Туда добавляют кокс (особый уголь) и известняк. Кокс горит, создавая жар, и выделяет угарный газ. Этот газ — наш главный «фермент». Он вступает в реакцию с оксидом железа (ржавчиной, по сути), отрывает от него кислород и оставляет чистое, расплавленное железо. Известняк работает как «кислота», связывая пустую породу в шлак, который всплывает на поверхность расплава, словно пенка на бульоне.
Мы выпиваем гору. Жидкий металл вытекает из домны огненной рекой. Всё, что нам не нужно (шлак, отвалы пустой породы), мы отбрасываем, словно гриб оставляет после себя кучку непереваренных остатков. За последние сто лет человечество «выпило» больше железа из земной коры, чем за всю предыдущую историю. Наш мицелий требует металла, как растущий организм требует кальция для костей.
То же самое мы проделываем с другими элементами. Мы научились растворять золото цианидом (жутким ядом), медь — серной кислотой, уран — превращать в газ гексафторид урана и крутить в центрифугах. С каждым годом наши «ферменты» становятся всё изощрённее, а «аппетит» — всё неутолимее.
Как мы перевариваем леса
Гриб, поселившийся на яблоке, в первую очередь бросается к сладкой мякоти. Для нас, человечества, самой доступной «мякотью» долгое время были леса. Лес — это концентрат солнечной энергии, упакованный в целлюлозу и лигнин. Деревья миллионы лет учились делать свою древесину несъедобной, прочной, напитывая её смолами и дубильными веществами. Но мы нашли «фермент» и против этого.
Первый и самый простой способ переварить лес — это огонь. Огонь — наш универсальный внешний желудок. Он сжигает сложную органику до простых газов и тепла. Тысячи лет люди жгли дрова, чтобы согреться и приготовить пищу. Но это было похоже на то, как плесень едва надкусывает кожицу. Настоящий захват начался тогда, когда мы научились вырубать леса под поля.
Сельское хозяйство — это, по сути, замена «дикой» экосистемы на «культурную», удобную для переваривания. Вместо дубов, буков и сосен мы сажаем пшеницу, рис, кукурузу, сою. Эти растения не умеют выживать сами. У них нет защиты от вредителей, они не переносят засуху. Но они — идеальная «питательная среда» для нас. Они быстро растут и накапливают в зёрнах крахмал — чистую, легкоусвояемую энергию. Мы свели леса на миллионах квадратных километров, чтобы засеять их своими «культурами». С точки зрения космоса, это выглядит так, будто зелёный пушок дикой плесени сменился ровными, геометрически правильными пятнами плесени культурной.
А потом мы изобрели пилорамы и целлюлозно-бумажные комбинаты. Мы научились перемалывать стволы деревьев в щепу и варить их в огромных чанах с едким натром и сульфидами. Эти химикаты — наши «ферменты» — растворяют лигнин (вещество, которое делает дерево твёрдым), освобождая волокна целлюлозы. Из этой кашицы мы делаем бумагу, картон, ткани, а в последнее время — даже биотопливо и пластик. Мы научились переваривать лес не только огнём, но и сложной химией, превращая его в тысячи полезных для мицелия вещей.
Как мы выпиваем реки и сверлим недра
Грибу для жизни нужна не только еда, но и вода. Вода — это растворитель, транспортная среда, охладитель. Наш мицелий пьёт воду в колоссальных количествах. Но мы не просто берём ту воду, что течёт в реках. Мы научились доить саму планету.
Сначала были каналы и акведуки. Мы удлинили русла рек, словно гифы, протянув щупальца в пустыни и засушливые степи. Мы заставили воду течь туда, куда нам нужно. Потом мы начали бурить скважины. Глубоко под землёй, в порах и трещинах горных пород, спрятаны целые подземные моря — водоносные горизонты. Мы опускаем туда трубы-ризоморфы и выкачиваем эту древнюю воду, копившуюся тысячелетиями. Мы пьём «кровь» планеты, и уровень грунтовых вод падает с каждым годом.
Но самый «вкусный сок» мы нашли ещё глубже. Нефть и газ. Это не просто энергия. Это концентрированная, спрессованная временем «мякоть» древних лесов и морей. Чтобы добраться до них, мы бурим скважины глубиной в несколько километров. Буровая вышка — это наша самая длинная и прочная гифа. Она пронзает километры камня, добираясь до залежей углеводородов. А дальше мы либо выкачиваем нефть насосами, либо закачиваем туда воду и химикаты, чтобы «выдавить» остатки, словно последние капли сока из апельсиновой дольки.
Иногда, чтобы добраться до газа, запертого в сланцевых породах, мы применяем гидроразрыв пласта. Мы закачиваем под огромным давлением воду, смешанную с песком и химикатами. Эта смесь разрывает камень, создавая сеть трещин — точь-в-точь как гифы гриба разрывают структуру хлеба. Газ выходит наружу, и мы его выпиваем.
Мы даже научились есть воздух. Точнее, мы научились использовать его компоненты. Процесс Габера-Боша — это химическая реакция, которая забирает азот прямо из атмосферы и превращает его в аммиак — основу для удобрений. Без этой технологии половина человечества просто умерла бы от голода. Мы, словно гриб, выделяющий ферменты в окружающую среду, изменили глобальный круговорот азота на планете, чтобы накормить свои поля.
Города как колонии мицелия
Вся эта выпитая, растворённая и переваренная материя стекается в определённые точки на поверхности «яблока». Эти точки мы называем городами.
Посмотри на спутниковую фотографию мегаполиса ночью. Что ты видишь? Светящиеся узлы, от которых во все стороны расходятся светящиеся же нити — дороги. Это и есть наш мицелий в чистом виде. Город — это «плодовое тело» человеческой цивилизации, место, где концентрация «гиф» максимальна. Здесь перерабатывается львиная доля всех ресурсов, добытых на планете.
Здания небоскрёбов — это вертикальные гифы. Мы научились строить вверх, потому что места на поверхности становится мало. Мы, как плесень в банке, упираемся в стенки и начинаем расти в высоту, формируя объёмные, пушистые структуры. Под землёй, в тоннелях метро, канализации, коллекторах для проводов, кипит невидимая, но не менее важная жизнь — точь-в-точь как скрытый от глаз мицелий в почве.
Каждое утро миллионы людей-«спор» вылетают из своих квартир-«сумок» и движутся по транспортным «гифам» к местам «переваривания» ресурсов — заводам, офисам, стройкам. Вечером они возвращаются обратно, неся с собой энергию в виде зарплаты, которую снова тратят на потребление. Это бесконечный, завораживающий танец планетарной плесени.
Почему плесень всегда хочет большего
Теперь мы подошли к самому важному вопросу. Зачем всё это? Почему плесень не может остановиться, когда еды достаточно? Почему она не говорит: «Ну всё, я сыта, можно просто полежать на солнышке»?
Ответ кроется в фундаментальном законе жизни. Любой организм, от вируса до синего кита, стремится к одному: максимизировать свою биомассу и распространить свои гены (или споры) как можно шире. Это не злой умысел. Это просто программа, вшитая в каждую клетку. Те организмы, которые останавливались, давно вымерли, проиграв конкуренцию более жадным и активным.
Человек — не исключение. Мы можем сколько угодно рассуждать о духовности, умеренности и гармонии с природой, но наш мицелий требует роста. Экономика должна расти на несколько процентов в год, иначе наступает кризис. Население растёт. Потребление растёт. Технологии требуют всё больше редких металлов, всё больше энергии. Наш «аппетит» запрограммирован эволюцией.
Но есть одно важнейшее отличие человека от обычной хлебной плесени. Плесень на батоне не знает, что батон конечен. Она не видит краёв пакета. Она просто растёт, пока не упрётся в стенки, а потом погибает от собственных отходов, задохнувшись в углекислом газе и аммиаке.
Человек знает, что Земля конечна. Мы видим её из космоса. Мы видим этот голубой шарик, висящий в пустоте. И мы понимаем, что наше «яблоко» не бесконечно. Его ресурсы исчерпаемы. Его атмосфера — тонкая кожура. Его способность переваривать наши отходы ограничена.
Более того, мы знаем, что даже если мы вдруг чудесным образом научимся жить в полной гармонии с природой и не истощим планету, финал всё равно неизбежен. Солнце — наша лампа, под которой зреет яблоко, — не вечна. Через миллиард лет оно станет горячее, и океаны на Земле закипят. Через пять миллиардов лет Солнце раздуется в красного гиганта и, скорее всего, поглотит Землю. Яблоко сгорит в пламени звезды. Так или иначе, эта колыбель жизни обречена.
Именно это знание делает нас уникальной плесенью. Мы — единственный вид на планете, который смотрит на звёзды не просто как на красивые огоньки, а как на новые яблоки. Новые субстраты. Новые территории для колонизации. Мы понимаем, что единственный способ выжить в долгосрочной перспективе — это последовать примеру обычного гриба: выбросить споры в окружающее пространство и попытаться заразить новый, свежий плод.
Вся наша химия захвата, все наши технологии — это лишь подготовка к Великому Прыжку. Мы учимся растворять горы, чтобы построить корабли. Мы учимся пить недра, чтобы заправить ракеты. Мы учимся переваривать леса и воздух, чтобы прокормить себя в пути и на новом месте.
В следующих главах мы посмотрим, как именно человечество начало этот путь. Как мы впервые выглянули за пределы «яблочной кожуры» и поняли, что вокруг — безмолвная, холодная пустота. И что в этой пустоте, возможно, мы — единственная плесень, которая сумела задуматься о побеге.
Стратегия ризоморфы
В предыдущих главах мы говорили о том, как плесень переваривает свою пищу, выделяя ферменты вовне. Мы сравнивали наши заводы и домны с внешними желудками, а города — с колониями мицелия. Но у любого гриба, претендующего на господство над субстратом, есть одна критическая уязвимость. Отдельные гифы тонки, нежны и легко рвутся. Если бы плесень полагалась только на рыхлую паутину одиночных нитей, она никогда не смогла бы захватить целое яблоко. Ей нужен кабель. Ей нужна артерия, способная пробить бетон, пересечь пустыню, перекинуться через пропасть.
Грибы решили эту проблему сотни миллионов лет назад, создав ризоморфу.
Человечество решило ту же проблему, создав инфраструктуру.
Давай разберёмся, как устроены эти чёрные, похожие на корни шнуры гриба, и почему любая карта автомобильных дорог, нефтепроводов или оптоволоконных сетей — это точнейшая копия стратегии ризоморфы.
Бронированный шнур: изобретение грибного царства
На прогулке по осеннему лесу ты наверняка видел старые пни, покрытые чем-то чёрным, похожим на толстые, спутанные шнурки от ботинок или на обугленные корешки. Это и есть ризоморфы опёнка — того самого гигантского гриба из Орегона, о котором мы говорили в первой главе. Но ризоморфы строят не только опята. Их создают домовые грибы, разрушающие деревянные перекрытия, и многие другие виды плесени.
Что же такое ризоморфа под микроскопом? Это не просто одна толстая гифа. Это кабель, свитый из тысяч тончайших гиф, уложенных параллельно друг другу, словно медные провода в изоляции. Внешняя оболочка ризоморфы состоит из мёртвых, толстостенных клеток, пропитанных меланином (тем же пигментом, что защищает нашу кожу от загара). Эта оболочка черна, прочна и водонепроницаема. Внутренние же гифы — полые трубочки, по которым гриб гонит воду, питательные вещества и даже электрические сигналы.