Гнилое яблоко: История одной экспансии
Зачем грибу такая сложная конструкция? Почему нельзя просто отрастить толстую гифу?
Ответ прост: преодоление неблагоприятной среды. Представь, что грибница наткнулась на участок сухого песка, голого камня или на бетонный фундамент дома. Обычная гифа, тонкая и нежная, высохнет или погибнет от недостатка пищи за несколько часов. Ризоморфа же — это автономный «поезд» с собственными запасами воды и энергии. Её растущий кончик (а растёт она с огромной для гриба скоростью — до нескольких миллиметров в сутки) выделяет ферменты, размягчает препятствие и, подобно гидравлическому домкрату, протискивается в мельчайшие трещины. Зафиксированы случаи, когда ризоморфы домового гриба прорастали сквозь кирпичную кладку толщиной в полметра, чтобы добраться от влажного подвала до деревянных балок крыши.
Ризоморфа — это логистический коридор. Она соединяет разрозненные очаги питания. Нашла одна часть грибницы гнилой пень — по ризоморфе к ней подтягивается вода и минералы от другой части, расположенной во влажной почве. Нашла другая часть мёртвое дерево — по тому же кабелю туда перебрасываются ферменты и строительный материал. Ризоморфа превращает разрозненные «колонии» гриба в единый, связанный организм, способный действовать согласованно на огромной территории.
Асфальтовые ризоморфы: как мы прошили континенты
А теперь выйди на балкон или выгляни в окно. Что ты видишь? Скорее всего, дорогу. Серую ленту асфальта или бетона, по которой ползут машины. Это и есть наша ризоморфа. Самая простая и древняя.
Первые дороги появились задолго до колёс. Это были звериные тропы, протоптанные в траве. Потом люди начали ходить по одним и тем же маршрутам, соединяя места охоты, водопои, пещеры. Это были ещё «гифы» — тонкие, ненадёжные, размываемые дождями. Но как только мы изобрели колёсный транспорт и начали строить города, нам понадобились ризоморфы.
Римляне первыми поняли эту стратегию в полном масштабе. Их знаменитые дороги — это классические грибные шнуры, только из камня. Слоёная структура: основание из крупных булыжников, затем слой гравия, затем песок, и сверху — плотно подогнанные каменные плиты. Выпуклая поверхность для стока воды. Дренажные канавы по бокам. Римская дорога не боялась ни дождей, ни грязи, ни времени. По ней, словно по ризоморфе, текли легионы (защитные «антибиотики» империи), текло зерно из Египта (питательные вещества), текли сборщики налогов и имперские указы (сигналы управления). Римская империя была сильна не столько мечами, сколько своей сетью дорог-ризоморф. От Рима во все стороны расходились лучи — точь-в-точь как от старого пня, захваченного опёнком.
Современные автобаны, хайвеи и федеральные трассы — это те же римские дороги, только покрытые асфальтом и рассчитанные на скорости в сто километров в час. Посмотри на карту автомобильных дорог Европы или США ночью. Это же чистый снимок грибницы! Яркие узлы городов, от которых во все стороны тянутся светящиеся щупальца магистралей. Чем крупнее город, тем толще «кабели», связывающие его с другими узлами. Москва, Берлин, Лондон, Нью-Йорк — это гигантские «плодовые тела» на концах ризоморф, качающих ресурсы со всей округи.
По этим асфальтовым ризоморфам текут не споры, а фуры. Огромные грузовики везут еду, одежду, стройматериалы, электронику. Если перекрыть такую ризоморфу (например, из-за забастовки дальнобойщиков или снежного коллапса), город-«колония» начинает задыхаться через несколько дней. В магазинах пустеют полки, бензоколонки высыхают. Точно так же гибнет часть грибницы, если перерезать питающую её ризоморфу.
Трубопроводы: как мы пьём планету через соломинки
Грибные ризоморфы внутри полые. Их главная функция — транспорт жидкости. Вода — это кровь любой экосистемы. Гриб, растущий на сухом пне, может протянуть свою ризоморфу на десятки метров вниз, до влажной почвы, и качать воду наверх, к голодающей колонии. Это его водопровод.
Человечество не могло не скопировать это решение. Наши города — это сухие «пни», нуждающиеся в постоянном притоке влаги. Вокруг любого мегаполиса на сотни километров тянутся водоводы — гигантские бетонные трубы, закопанные в землю. Москва пьёт воду из Волги, Лос-Анджелес — из реки Колорадо, Пекин — через канал длиной в тысячу километров с юга Китая. Мы, словно опёнок в Орегоне, перебрасываем воду из влажных регионов в засушливые, меняя водный баланс целых континентов.
Но настоящие магистральные «сосуды» нашей цивилизации — это нефте- и газопроводы. Если вода — это просто кровь, то нефть и газ — это высококалорийная «глюкоза», концентрированная энергия. Месторождения углеводородов часто находятся в безлюдных, суровых местах: в сибирской тундре, на дне Северного моря, в аравийских пустынях. А перерабатывающие заводы и потребители — за тысячи километров.
И мы прокладываем ризоморфы немыслимой длины. «Дружба» — нефтепровод из России в Европу длиной почти девять тысяч километров. Трансаляскинский нефтепровод, который тянется через вечную мерзлоту на змеящихся опорах, чтобы не растопить грунт своим теплом. Газопровод «Северный поток» — ризоморфа, проложенная прямо по дну моря, словно грибной шнур, пронзивший толщу воды, чтобы соединить российские месторождения с немецкими потребителями.
Эти стальные «вены» планеты — самое наглядное доказательство нашей грибной природы. Мы просверлили Землю насквозь своими трубами, словно мицелий пронизывает гнилое бревно. И по этим трубам, день и ночь, без остановки, течёт «сок» планеты, питая нашу промышленность, транспорт и отопление.
Электрические гифы: нервная система мицелия
Но гриб — не просто водопровод. Как мы помним из первой главы, по мицелию передаются сигналы. Электрические импульсы, похожие на нервные, бегут по гифам, предупреждая отдалённые части организма об опасности или о находке пищи. Учёные замеряли эти импульсы и были поражены: ритмика напоминает слова, язык, на котором грибница «думает».
У нашей цивилизации есть своя «нервная система» — линии электропередач. Это, пожалуй, самые заметные ризоморфы на поверхности планеты. Стальные мачты, шагающие через холмы и поля, несущие на себе гирлянды проводов. По этим проводам бежит не сок и не газ, а поток электронов — чистая энергия.
Электрические сети — это кровеносная и нервная система в одном флаконе. Они доставляют энергию от «сердца» (электростанций) к «мышцам» (заводам) и «мозгу» (компьютерам). Они же передают информацию: по тем же проводам идёт интернет, телеграфные сигналы, команды диспетчеров.
Интересно, что форма высоковольтных опор часто напоминает деревья или... гигантские грибы. И они действительно образуют «лес» из металла, простирающийся на тысячи километров. Если смотреть на ночную Землю из космоса, огни городов — это сияющие шляпки грибов, а тёмные промежутки между ними, усеянные редкими искорками — это стволы ЛЭП, по которым течёт невидимая глазу энергия.
Современная цивилизация полностью зависит от этой «нервной ризоморфы». Блэкаут в Нью-Йорке в 1977 году или авария в энергосистеме Индии в 2012-м показали, что происходит, когда «кабель» перерублен. Город, лишённый электричества, превращается в омертвевший участок грибницы: останавливаются насосы водопровода, гаснут светофоры, замолкают лифты и компьютеры. Жизнь замирает, как гифа, в которую перестал поступать сигнал.
Стеклянные нервы: интернет-кабели на дне океана
Но самая удивительная, самая «грибная» из всех наших ризоморф спрятана глубоко под водой. Это подводные интернет-кабели. Они тоньше садового шланга, но именно по ним проходит 99% всего мирового интернет-трафика. Не спутники (они слишком медленные и дорогие), а стеклянные нити, уложенные на океанское дно.
Представь себе эту картину. Ты сидишь в Москве и смотришь видео на YouTube, загруженное кем-то из Австралии. Данные бегут не через космос. Они бегут по оптоволоконному кабелю, который лежит на дне Тихого океана, среди вечной тьмы, под давлением в сотни атмосфер. По этому кабелю, толщиной с человеческий палец, импульсы света (да-да, фотоны!) несутся со скоростью двести тысяч километров в секунду. Это почти скорость мысли.
Карта подводных интернет-кабелей — это самый точный портрет планетарного мицелия. Узлы — крупные портовые города: Нью-Йорк, Лондон, Сингапур, Токио. От них расходятся пучки линий, пересекающих Атлантику, Тихий океан, Индийский океан. Они огибают континенты, словно ризоморфы опёнка оплетают корни деревьев. Они уязвимы: их рвут якоря кораблей, подводные оползни, иногда — зубы акул (да, акулы любят кусать кабели, чувствуя электромагнитное поле). Но мы, как настоящий гриб, сразу же отправляем ремонтные суда — «клетки-ремонтники», которые поднимают оборванный конец, сращивают его и опускают обратно в бездну.
Эта стеклянная ризоморфа — венец нашей стратегии. Она позволяет человечеству действовать как единый организм с мгновенной реакцией. Новость, родившаяся в Токио, через секунду становится известна в Сан-Паулу. Биржевой трейдер во Франкфурте покупает акции в Шанхае. Учёные из ЦЕРНа делятся данными с коллегами в Антарктиде. Мы создали информационный мицелий, который связывает наши мозги в единую сеть быстрее и плотнее, чем любой гриб связывает свои гифы.
Воздушные споры: логистика неба
Гриб не был бы грибом, если бы полагался только на ризоморфы, ползущие по земле. Его главное оружие — споры, летящие по ветру. Они преодолевают горы, океаны и пустыни за считанные часы или дни.
Наши «воздушные споры» — это самолёты. Гражданская авиация — это самая быстрая транспортная система, созданная человеком. Авиатрассы невидимы, но они существуют так же реально, как и шоссе. Это коридоры в небе, по которым ежедневно проносятся десятки тысяч «спор» — реактивных лайнеров, набитых людьми, грузами, а иногда и болезнетворными вирусами (настоящими спорами в медицинском смысле).
Карта авиаперелётов, визуализированная в реальном времени, выглядит как пульсирующая паутина, окутавшая весь шар. Особенно густо она над Северной Атлантикой, Европой, США, Восточной Азией. Это зоны «спороношения» нашей цивилизации. Мы выбрасываем в атмосферу миллионы «зародышей» — пассажиров и туристов, которые оседают в чужих городах, перенося с собой гены, идеи, моду и, к сожалению, инфекции.
Аэропорты — это наши «спорангии», гигантские воронки, где споры концентрируются перед выбросом и где оседают споры, прилетевшие издалека. Хитроу, Атланта, Дубай, Пекин — это узлы глобального воздушного мицелия, работающие круглосуточно.
Мы опутали шар. Что дальше?
Стратегия ризоморфы сработала блестяще. За каких-то сто лет мы покрыли планету сетью асфальтовых, стальных, бетонных и стеклянных «кабелей». Мы соединили все континенты, кроме Антарктиды, в единую логистическую систему. Теперь груз, отправленный из Шанхая, может оказаться в Роттердаме через три недели, а информационный пакет — через долю секунды.
С точки зрения плесени, мы достигли стадии зрелой колонии, полностью освоившей субстрат. Наше «яблоко» пронизано нашими щупальцами от кожуры до сердцевины. Мы выкачиваем из него соки, перегоняем их по трубам-венам, потребляем в городах-плодовых телах и обмениваемся сигналами по оптоволокну-нервам.
Но зрелая колония неизбежно сталкивается с проблемой, о которой мы говорили в конце прошлой главы. Субстрат конечен. Яблоко съёживается. Ресурсы истощаются. Отходы жизнедеятельности (углекислый газ, пластик, химикаты) накапливаются и начинают отравлять сам мицелий. Плесень на батоне хлеба на этой стадии либо погибает, задохнувшись в собственных выделениях, либо...
Либо она начинает спороношение. Она выбрасывает споры в надежде, что ветер унесёт их на новый, свежий кусок хлеба.
Наши ризоморфы пока что замкнуты в пределах Земли. Они оплели шар, но не могут выйти за его пределы. Однако наша стратегия уже начинает меняться. Мы смотрим на Луну и Марс и видим там не просто камни, а новые субстраты, которые можно прошить своими «кабелями».
Первые космические зонды — это разведывательные гифы, ощупывающие соседние «фрукты» в холодильнике. Орбитальные спутники связи — это первые узлы внеземного мицелия, ретранслирующие сигналы. МКС — это пробный «спорангий», висящий в пустоте.
В следующей главе мы поговорим о том, как субстрат сопротивлялся нашему захвату. Ведь яблоко, даже гниющее, не сдаётся без боя. У него есть своя «иммунная система»: ураганы, землетрясения, эпидемии, ледниковые периоды. О том, как планета пыталась стряхнуть с себя плесень, а мы, стиснув зубы (или гифы), выживали и росли дальше.
Но одно уже ясно: ризоморфа проложена. Щупальца протянуты. Осталось только научиться швырять свои споры достаточно далеко, чтобы достичь нового яблока. И мы учимся этому прямо сейчас.
Субстрат сопротивляется
До сих пор мы говорили о плесени как о триумфаторе. Мы расползаемся, мы захватываем, мы перевариваем планету, пронизывая её своими ризоморфами-трубопроводами и оптоволокном. Картина выходит величественная и немного пугающая. Но если бы всё было так просто, яблоко по имени Земля сгнило бы за пару тысяч лет, и на этом история закончилась. Однако мы здесь, мы всё ещё живы, и до полной победы над субстратом нам пока далеко. Почему?
Потому что яблоко, даже самое спелое и беззащитное на вид, не хочет, чтобы его ели. У него есть своя, пусть и примитивная, но весьма эффективная иммунная система. И эта система миллионы лет пыталась стряхнуть с себя зарождающуюся плесень, выдавить её, заморозить, сжечь или отравить.
В этой главе мы поговорим о том, как Земля сопротивлялась нашему нашествию. О саблезубых тиграх, которые были её «лейкоцитами». О ледниковых периодах, которые работали как «жаропонижающее». О засухах, вулканах и, что самое интересное, о вирусах — крошечных частицах, которые действуют как антибиотики, призванные выкосить чужеродную инфекцию. И о том, как мы, наглая и упрямая плесень, научились обходить все эти защиты, вырабатывая свой собственный «иммунитет» против лекарств самой планеты.
Первая линия обороны: зубы, когти и голод
Когда первые споры человеческой плесени только начали прорастать в африканской саванне, планета уже была занята другими формами жизни. И эти формы жизни вовсе не собирались уступать место каким-то хлипким двуногим существам. С точки зрения экосистемы, крупные хищники — это макрофаги. Так в нашей крови называются клетки, которые пожирают чужеродные бактерии.
Наши предки были идеальной мишенью для этих «макрофагов». Медленные, слабые, с тонкой кожей и беззащитными детёнышами. Саблезубые кошки, гигантские гиены, медведи, крокодилы, хищные птицы — все они смотрели на первых Homo как на лёгкую закуску. Иммунная система саванны работала без сбоев: стоило группе австралопитеков отделиться от леса и выйти в открытую местность, как на них тут же набрасывались «лейкоциты» в виде прайда львов.
Но плесень не так проста. Вместо того чтобы отрастить клыки или панцирь, мы начали действовать иначе. Мы скооперировались. Один примат — лёгкая добыча. Двадцать приматов, орущих, кидающихся камнями и размахивающих горящими ветками — это уже сила, с которой хищник предпочитает не связываться. Мы образовали плотную «биоплёнку» — племя, стаю, общину. Так бактерии в зубном налёте защищаются от антибиотиков слюны, сбиваясь в плотную массу. Мы сделали то же самое.
Со временем мы не просто защищались, мы перешли в наступление. Мы научились охотиться на самих хищников. Мы истребили пещерных львов, саблезубых тигров и гигантских медведей. Мы переварили «лейкоциты» планеты, превратив их шкуры в одежду, а кости — в орудия. Первая линия иммунной защиты Земли пала. Плесень доказала, что коллективный разум и примитивные технологии сильнее клыков и когтей.
Великий холод: ледниковые периоды как жаропонижающее
Когда хищники не справились, планета сменила тактику. Если инфекция слишком активно размножается, организм поднимает температуру, чтобы создать невыносимые условия для микробов. У Земли есть свой аналог лихорадки. Он называется ледниковый период.
Да-да, это звучит парадоксально. Лихорадка — это жар, а ледник — это холод. Но с точки зрения иммунной системы эффект один и тот же: резкое изменение условий среды, к которому инфекция не готова.
За последние два с половиной миллиона лет (как раз в эпоху становления человека) планета пережила несколько грандиозных оледенений. Огромные ледяные щиты, толщиной в несколько километров, наползали с севера, покрывая Европу, Сибирь и Северную Америку. Уровень океана падал, климат становился сухим и ветреным. Леса отступали, уступая место тундре и холодным степям.
Для плесени это был шок. Там, где вчера было тепло и влажно, сегодня — ледяная пустыня. Огромные массы нашего мицелия (племена и роды) вымирали, не сумев приспособиться к холоду. Казалось бы, вот он, конец инфекции. Организм планеты «пропотел» и сбил температуру до нуля, убивая захватчиков.
Но плесень, как всегда, нашла лазейку. Мы не стали ждать, пока климат снова потеплеет. Мы адаптировались. Мы изобрели огонь — портативный источник тепла, который всегда с нами. Мы научились шить одежду из шкур убитых животных (тех самых «макрофагов»). Мы научились строить жилища — искусственные пещеры, где можно переждать ледяную бурю.
Более того, ледниковый период сделал нас сильнее. Холод убил слабых и ленивых. Выжили только самые сообразительные, самые умелые, самые сплочённые группы. Ледниковая эпоха стала для человечества чем-то вроде вакцинации. Мы переболели холодом в лёгкой форме (выжили в Африке и на Ближнем Востоке), выработали «иммунитет» в виде технологий и культуры, а когда льды отступили, мы вышли из своих убежищ ещё более агрессивной и приспособленной плесенью.
Мы пережили не одно, а несколько оледенений. Каждое из них оставляло на нашей «грибнице» шрамы, но не убивало её полностью. К тому моменту, когда климат окончательно устаканился в голоцене (последние десять тысяч лет), человечество было готово к решающему броску.
Жажда и огонь: засухи, пустыни и вулканы
Помимо глобального холода, планета использовала точечные удары. Иммунная система не только поднимает температуру всего тела, но и посылает отряды клеток-убийц в очаги воспаления. Для Земли такими «точечными ударами» были засухи и извержения вулканов.
Засуха — это страшный враг плесени. Мы помним: гриб не может жить без воды. Вода — это растворитель, транспорт и среда для химических реакций. Стоит влажному и тёплому региону превратиться в пустыню, как плесень высыхает и погибает. Пустыня Сахара когда-то была зелёной саванной, по которой бродили наши предки. Изменение орбиты Земли и наклона оси привело к тому, что муссоны ослабли, и зелень сменилась песками. Люди были вынуждены уйти, спуститься к Нилу или мигрировать на юг. Это был мощный удар по растущему мицелию.
Но мы и тут нашли выход. Мы приручили реки. Мы научились строить ирригационные каналы— те самые ризоморфы для воды, о которых мы говорили в прошлой главе. Мы не стали ждать милости от дождей, мы сами принесли воду туда, где её не было. Египет, Месопотамия, Индская цивилизация — все они выросли именно как ответ плесени на засушливый «иммунный ответ» планеты. Мы научились пить реки досуха, превращая пустыни в цветущие сады (а потом, засолив почву, снова в пустыни, но это уже другая история).
Вулканы — это ещё более мощное оружие. Извержение супервулкана Тоба на Суматре около 74 тысяч лет назад едва не поставило точку в истории человечества. Пепел закрыл небо на годы, наступила «вулканическая зима», температура упала, растения погибли. Генетики утверждают, что в тот период численность человеческой популяции сократилась до нескольких тысяч особей. Мы были на волосок от гибели. Это был настоящий сепсис, когда организм планеты выбросил в кровь (атмосферу) мощнейший токсин, чтобы убить инфекцию.
Но несколько тысяч спор выжило. Они затаились где-то в Африке, переждали катастрофу, а когда небо очистилось, снова начали размножаться. Тоба стал для нас «бутылочным горлышком» эволюции. Мы прошли через него и стали генетически более однородными, но и более живучими. Плесень, пережившая ядерную зиму, становится только злее.
Невидимые убийцы: вирусы и бактерии как антибиотики планеты
Теперь мы подошли к самой изощрённой и эффективной линии защиты Земли. К оружию, которое планета оттачивала миллиарды лет. Если хищники, холод и вулканы — это грубая сила, то микроорганизмы — это высокоточное биологическое оружие.
С точки зрения нашей метафоры, вирусы и бактерии — это антибиотики, которые выделяет сам субстрат (Земля), чтобы уничтожить чужеродную плесень (нас). Помнишь, мы говорили о Penicillium, который травит конкурентов пенициллином? Так вот, планета пытается травить нас.
На протяжении всей истории человечества эпидемии выкашивали огромные участки нашего мицелия. Чума, оспа, холера, тиф, грипп, туберкулёз — это всё названия «лекарств», которые Земля пробовала на нас одно за другим. Юстинианова чума в VI веке выкосила половину населения Византии. «Чёрная смерть» в XIV веке унесла жизни трети европейцев — целые города стояли пустые, заросшие травой. Испанский грипп в 1918 году убил больше людей, чем Первая мировая война.
Как это работает с точки зрения иммунной системы яблока? Очень просто. Плесень (человечество) слишком плотно заселила определённый участок субстрата (город). Плотность гиф стала критической. В таких условиях любая инфекция распространяется как лесной пожар. Организм планеты «впрыскивает» в этот очаг дозу вируса. Вирус — это идеальный паразит. Он не может жить сам по себе, ему нужна клетка-хозяин. И он находит её в наших телах.
Вирус проникает внутрь, заставляет клетку производить свои копии, разрывает её и заражает соседние. Иммунная система человека пытается бороться, поднимает температуру (да, у нас тоже есть своя маленькая «лихорадка»), вырабатывает антитела. Но часто этого недостаточно. Человек умирает. Его тело, которое должно было стать частью растущей грибницы, превращается в очаг заразы для окружающих.
Эпидемия прореживает наш мицелий. Она уничтожает слабых, старых, больных, а также тех, кому просто не повезло. Она разрушает транспортные связи (люди боятся путешествовать), нарушает экономику (поля остаются неубранными), сеет панику и хаос. С точки зрения планеты, это идеальный ответ на чрезмерный рост плесени. Субстрат как бы говорит: «Вы слишком расплодились, ребята. Вот вам доза антибиотика. Умрите, пожалуйста, и освободите место для других».
Как плесень обходит лекарства: выработка иммунитета
Но мы, человеческая плесень, обладаем одним уникальным свойством, которого нет у обычного гриба на хлебе. Мы умеем учиться. Причём учиться коллективно, передавая знания через поколения. И на каждое «лекарство», которое подбрасывает нам планета, мы рано или поздно находим «противоядие».
Сначала это были примитивные, почти животные реакции. Люди замечали, что после болезни некоторые выжившие больше никогда ею не заболевают. Появилось понятие иммунитета. Люди не знали, что такое антитела, но они знали: если человек переболел оспой, он может ухаживать за больными оспой без риска умереть. Это было первое, эмпирическое понимание защиты.
Потом мы научились карантину. Увидев, что болезнь приходит с кораблями из чужих земель, мы стали изолировать эти корабли на сорок дней (отсюда и слово «карантин» — quaranta giorni). Мы, словно грибница, отсекающая заражённый участок ризоморфы, научились блокировать распространение инфекции по нашим транспортным «гифам». Венеция, Дубровник, Марсель — эти города-государства первыми создали санитарные кордоны.
Следующий шаг был гениальным. Мы изобрели вакцинацию. Вместо того чтобы ждать, пока болезнь убьёт половину популяции, мы научились заражать себя ослабленной версией вируса. Мы давали своему организму «учебную тревогу», чтобы он заранее натренировал свою маленькую внутреннюю армию. Эдвард Дженнер заметил, что доярки, переболевшие коровьей оспой, не болеют чёрной оспой. Он взял жидкость из пузырька на руке доярки и втёр её в царапину мальчику. Мальчик не заболел. Это был момент, когда плесень впервые сознательно обманула иммунную систему планеты.
А потом мы пошли ещё дальше. Мы изобрели антибиотики — лекарства, которые убивают бактерии. Да, те самые бактерии, которые были «родным» оружием Земли против нас. Мы взяли у Penicillium его секретное оружие и направили его против других микробов. Мы начали выигрывать войну на микроскопическом фронте. Пенициллин, стрептомицин, тетрациклин — мы создали целую аптеку, которая нейтрализует «лекарства» планеты.
Но и тут всё не так просто. Бактерии, как и мы, тоже учатся. Появляются супербактерии, устойчивые к антибиотикам. Планета как бы говорит: «Ах так? Вы нашли противоядие? Тогда я изменю формулу токсина». И мы снова включаемся в гонку вооружений. Мы изобретаем новые антибиотики, новые вакцины, новые методы лечения. Это бесконечная война, и конца ей не видно.
Сегодня мы столкнулись с COVID-19 — очередной попыткой планеты проредить наш мицелий. И снова мы ответили карантинами, масками, социальной дистанцией, а потом, в рекордные сроки, создали вакцины на основе матричной РНК. Мы сократили время реакции с десятилетий до месяцев. Наша «иммунная система» (наука и медицина) работает всё быстрее.