Повесть семи великанов. Страх континентов

Глава 1. Белое эхо на черном песке

Туман пришел с востока, приползая по черной вулканической гуще так низко, что казалось, будто сама земля рождает его из своих пор. Сива шагала сквозь эту влажную мглу уже третью неделю. После распада Семерки и опустошения Северной цитадели ее мраморная кожа потеряла свой первозданный блеск, покрывшись сетью микроскопических трещин, в которых оседала дорожная пыль юга. Она больше не летела над землей, как во времена сотворения. Теперь она шла пешком, намеренно тяжелыми шагами вбивая гранитные ступни в мягкий береговой песок, чтобы чувствовать вес этого мира.

Южное побережье Валингтора встретило ее запахом гниющих водорослей, озона и сухой соли. Здесь не было исполинских папоротников центральных джунглей или ледяных игл севера. Берег представлял собой бесконечную полосу черного песка, который под полуденным солнцем нагревался так сильно, что воздух над ним дрожал маревом. Море билось о скалы глухо и ритмично, выбрасывая на отмель куски пемзы и обломки окаменевших кораллов.

Сива остановилась у кромки прибоя. В белой пене волн мелькнуло гибкое тело — один из местных морских змеев вынырнул, чтобы вдохнуть воздуха, и замер, уставившись на великаншу бусинами глаз. Он был огромен, длиной с небольшую ладью Омлирсов, но страха не выказал. Для этих древних вод любое новое существо было лишь частью пейзажа.

Она почувствовала их раньше, чем увидела. Тарсы двигались иначе, чем Факары Рахала или строители Омлирса. Если те чеканили шаг по земле, пытаясь подчинить ее себе, то шаги тарсов были текучими, почти бесшумными. Они скользили между дюнами, сливаясь с рельефом. Первыми показались разведчики — двое высоких мужчин с кожей цвета жженой умбры. Их волосы, заплетенные в сотни тонких косиц, украшали мелкие белые раковины каури и птичьи перья. На них не было тяжелой брони, только набедренные повязки из дубленых шкур пятнистых прибрежных кошек и перевязи через грудь.

Разведчики вышли из-за скал без оружия. Старший из них, чье лицо пересекал ритуальный шрам в виде застывшей волны, медленно поднял открытую ладонь. Это был жест абсолютного отсутствия угрозы, принятый народами, которые слишком долго выживали среди хищников крупнее себя.

— Твоя тень накрыла наши ловушки для крабов еще вчера на закате, Дочь Земли, — произнес он на чистом валингторском диалекте. Голос его был лишен каменного эха, которым говорила Сива; он звучал сухо, как шелест высохших водорослей. — Ты идешь громче южного шторма, но твои ноги знают, куда наступать. Мы ждали тебя.

Сива посмотрела вниз. Даже стоя в десятке метров от людей, она возвышалась над ними подобно живой горе. Чтобы не нависать над собеседниками, она плавно опустилась на одно колено. Гранит ее колена глухо стукнул о черный песок, оставив в нем глубокий отпечаток.

— Я пришла не с огнем и не с приказом, — пророкотала она, стараясь смягчить вибрацию своего голоса до уровня человеческого слуха. — Север сошел с ума. Камень там грызет камень, а люди убивают детей богов. Мне нужен покой. Ваша пустота на краю карты... здесь тихо.

Якос, вождь племени Серой Чайки, вышел вперед из-за спин разведчиков. Он был стар даже по меркам короткоживущих людей. Его кожа напоминала потрескавшуюся глину, а глаза имели цвет выдержанного каштанового меда. В руках он держал посох из цельного кристалла морской соли, который тихонько потрескивал, впитывая влагу из тумана.

— Покоя нет нигде, где есть слово «мое», — ответил старик, опираясь на посох. — Но наш берег достаточно широк, чтобы твоя поступь не рушила наши очаги. Оставайся. Стань нашей северной скалой, о которую разбиваются ветра перемен. Только знай: мы едим мясо, которое ты считаешь священным, и греемся у костров из деревьев, которые растут тысячи лет.

— Ешьте, — кивнула Сива. — Грейтесь. Я пришла учиться тишине, а не учить вас жизни.

Первые месяцы стали временем взаимной притирки двух разных темпераментов. Тарсы приняли богиню не как правительницу, а как стихийное явление, которое нужно пережить и использовать. Когда налетал шквалистый ветер Партоса (весть о смерти которого еще не достигла этих берегов), племя просто пряталось в глубокие пещеры, заткнув входы циновками. Сива же выходила навстречу буре. Ее гранитное тело оставалось неподвижным, пока молнии били в плечи, стекая безвредными разрядами к ногам. Утром тарсы собирали оплавленный песок вокруг нее, находя внутри причудливые стеклянные фигурки, и считали их благословением.

Ее первым даром стал дом.

До прихода Сивы жилища тарсов представляли собой легкие конструкции из жердей китового уса и акульих кож, которые можно было свернуть за час и погрузить на лодки-каяки. Кочевники не понимали смысла привязанности к одному месту. Зачем строить стену, если море может забрать берег завтра?

Сива привела старейшин к подножию высокого утеса из красного песчаника, омываемого приливом.

— Вода уйдет, — сказала она, указывая на линию сизаля на скале. — А камень останется. Спите там, где заканчивается вода.

Она опустила ладони на основание утеса. Это не было похоже на грубую работу Ропра или яростное плавление камня Тинасом. Архитектура Сивы была актом созидания без насилия. Она не дробила породу. Она вела долгие беседы с самой материей. Великанша прикладывала ладони к скале, и красный песчаник начинал петь — низкий, вибрирующий гул расходился по пластам. Под воздействием ее воли минералы внутри камня перегруппировывались. Твердая порода становилась мягкой, как разогретый воск, позволяя отсекать гигантские блоки идеальной прямоугольной формы одним движением мизинца.

Тарсы смотрели на это с суеверным ужасом. Когда первый блок размером с их хижину отделился от скалы и завис в воздухе, удерживаемый лишь взглядом богини, старый шаман племени упал ниц, закрыв голову руками.

Но когда Сива начала укладывать эти блоки друг на друга, используя вместо раствора густую смесь из толченого ракушечника и сока особого вида мангровых деревьев, которая твердела быстрее железа, страх сменился благоговейным трепетом. Стена росла с невероятной скоростью. Там, где человек тратил бы месяц на обтесывание одного камня, Сива создавала идеальный элемент за минуту.

Через три луны на берегу стоял первый Дом Прилива. Это было приземистое, широкое строение без единого острого угла. Стены из теплого красного камня дышали, сохраняя внутри прохладу днем и тепло ночью. Крыша состояла из слоев плотно подогнанных черепичных плит, вырезанных из того же песчаника. Внутри пахло солью, сухим деревом и почему-то — озоном после грозы, хотя небо было чистым.

Якос вошел внутрь последним. Он провел морщинистой рукой по внутренней стене.

— Оно слушает, — прошептал он. — Скала помнит твою руку. Она спокойна.

Племя Серой Чайки осталось жить в Доме Прилива. Другие кланы, кочевавшие вдоль побережья, увидели дым их очагов, поднимающийся из настоящих труб, и пришли посмотреть на чудо.

Годы начали течь иначе. То, что для живущей эпохами Сивы было мгновением, для тарсов стало целой жизнью. Дети, родившиеся в год прихода богини, научились ходить по отполированным каменным полам прежде, чем увидели настоящие шатры из кожи.

Сива не требовала поклонения. Она спала прямо на площади будущего города, превратившись в гладкий белый валун, испещренный голубыми прожилками, и дети использовали ее плечо как горку для игр. Она лечила раны соком светящихся грибов, которые выращивала силой мысли в темных углах домов. Когда сезон штормов приносил голод, она уходила далеко в море, вставала на дно и своими ногами-тумбами загоняла косяки жирных тунцов прямо в расставленные сети рыбаков.

Весть разнеслась по побережью быстрее бури. Пятнадцать крупных стойбищ, разбросанных по изгибам бухт и дельтам рек, начали сниматься с мест. Тарсы сворачивали свои кожаные шатры, забивали лишних ездовых собак, оставляя только самых сильных, и пускались в путь. Около восемнадцати племен, каждое из которых насчитывало от одной до трех тысяч душ, двинулись к красному утесу.

Началось Великое Укрепление.

Сива поняла, что расселить такую массу людей по отдельным домам невозможно — они истощат все запасы глины и дерева на десять лиг вокруг. Нужен был город. Настоящий, способный вместить пятьдесят тысяч человек и защитить их от внешнего мира.

Она изменила тактику. Вместо того чтобы дарить готовые стены, она стала учителем.

На широкой равнине перед утесом она начертила линии прямо в слежавшемся песке своей огромной стопой.

— Вы будете резать камень сами, — объявила она сотням лучших мастеров всех племен, собравшихся перед ней. — Я покажу вам песню скалы. Научитесь слушать ее, и гора отдаст вам всё.

Работа закипела. Тарсы оказались невероятно талантливыми ремесленниками. Лишенные божественной силы, они компенсировали ее упорством и смекалкой. Они создали бронзовые пилы с алмазным напылением, добытым из речных отложений выше по течению. Они изобрели систему рычагов и противовесов из китовых костей, чтобы поднимать многотонные плиты.

Сива руководила строительством Сердца — центральной крепости. Она стояла посреди стройки, похожая на маяк, раздавая указания:

— Гильдия Ветра, ваш угол отклоняется на два пальца! Линия должна быть строгой, иначе западный зал зальет дождем!

— Гильдия Глубин, ваши дренажные каналы слишком узкие! Первый же тайфун превратит нижний ярус в болото! Углубляйте на локоть!

Крепость росла. Она получила имя *Каэл-Мор* — «Каменная Волна» на языке тарсов. Внешние стены высотой в четыре человеческих роста смыкались полукругом, защищая внутреннюю часть города со стороны суши. Башни были низкими и массивными, увенчанными площадками для сигнальных костров.

Но настоящим шедевром стал Замок Прибоя, возведенный на вершине самого утеса.

Это была архитектура абсолютной гармонии. Сива привила тарсам любовь к геометрии. Здания больше не были просто коробками для сна. Окна прорезались строго по оси восхода солнца в день равноденствия. Главные ворота располагались так, чтобы любой вошедший сразу видел шпиль тронного зала, пронзающий небо. Улицы прокладывались с учетом розы ветров: прохладный бриз с моря всегда продувал торговые ряды, выгоняя запах рыбы и жареного мяса, а жилые кварталы были защищены от сквозняков.

Замок Прибоя состоял из трех террас, спускающихся к морю. Нижняя терраса служила арсеналом и складами. Средняя — жилыми покоями вождей племен и залами Совета. Верхняя, венчающая пик утеса, принадлежала ей.

Когда строительство завершилось, состоялся Первый Синод Побережья.

В огромный Круглый Зал, купол которого поддерживался двенадцатью колоннами из редчайшего синего лабрадорита (Сива извлекла этот камень из глубин земли специально для этой цели), съехались верховные вожди всех восемнадцати племен.

Они сидели на низких скамьях из железного дерева, образуя кольцо. В центре круга стоял единственный трон — простое кресло из белого мрамора, привезенного с далеких северных гор торговыми путями Омлирсов. Место правителя было пустым.

Якос, самый старый из ныне живущих, чья память хранила облик первых шатров, поднялся, тяжело опираясь на посох. Годы согнули его спину, но голос оставался сильным.

— Мы пришли сюда детьми песка, — начал он, обводя взглядом лица соплеменников. — Каждый из нас считал свое племя единственным в мире. Мы делили берег, дрались за лучшие места для ловли лангустов и крали женщин друг у друга в дни полнолуний.

Он ударил посохом о мраморный пол. Звук получился сухим и четким.

— Эта женщина (он указал узловатым пальцем на Сиву, стоявшую неподвижно у окна) дала нам крышу, которая не протекает. Она дала нам закон, по которому сильный не убивает слабого просто потому, что проголодался. Она показала нам, как брать у горы, не ломая ей хребет. Мы дали ей имя — Ака-Лонна, Мать Белого Камня.

Старики согласно закивали. Молодые воины, никогда не спавшие в коже, смотрели на Сиву со смесью обожания и страха.

— Больше нет восемнадцати племен, — провозгласил Якос. — Есть Народ Тарсов. И этому Народу нужна голова, чтобы смотреть вдаль, и сердце, чтобы хранить законы.

Вожди зашумели. Начались споры. Каждое племя хотело видеть своего лидера на троне. Конфликт зрел всего несколько минут — для тарсов, привыкших решать споры кровью на дуэлях, это было небывалой сдержанностью. Дисциплина, привитая общим трудом на стройках Каэл-Мора, взяла верх.

Наконец, встал Малеке — вождь тех самых разведчиков, что первыми встретили Сиву. Он был молод, силен, а его руки знали тяжесть молота лучше, чем рукоять меча.

— Пусть правит тот, кого благословила своим касанием сама Скала, — сказал он громко. — Тот, чьи дома стоят в первом ряду у стен. Тот, кто отдал свою дочь в обучение гильдии каменщиков. Якос привел нас сюда. Но Якос устал.

Все взгляды обратились к старому вождю. Якос медленно улыбнулся беззубым ртом и поклонился собранию, признавая мудрость преемника.

Малеке повернулся к Сиве. Та впервые за весь совет сделала шаг вперед. От ее движения тяжелые мраморные плиты пола едва заметно дрогнули.

— Я — дочь Лона, — пророкотала она. — Моя плоть — базальт, моя кровь — магма. Я не могу вести ваши книги законов, Малеке. Я забуду имена ваших детей через сто зим. Мой удел — держать своды, чтобы они не рухнули вам на головы.

— Нам не нужен писец, Госпожа Берега, — ответил Малеке, склоняя голову, но оставаясь стоять твердо. — Законы мы напишем сами на свинцовых табличках. Нам нужен Символ. Нам нужно знать, что стена нашего замка — это не просто камни, скрепленные известью. Что за ней стоит Вечность. Сядь на трон, Белая. Не как королева. Как идол, глядя на который, никто не посмеет предать брата.

Сива долго смотрела на него. В янтарных глазах богини отражались десятки лиц — суровых воинов, седых шаманов, матерей с младенцами на руках. Она видела цивилизацию, построенную на идее баланса. Тарсы брали у моря ровно столько, сколько могли съесть. Теперь они учились брать у земли ровно столько, чтобы построить дом.

Она подошла к мраморному трону. Вместо того чтобы сесть, она опустилась на одно колено перед ним, склонив голову. Этим жестом она уравняла себя с людьми.

— Ваши законы будут высечены на вратах Замка Прибоя, — сказала она. — Первым законом будет запрет. Запрет на войну между братьями. Любой, кто поднимет копье на другого тарса, познает гнев Матери Белого Камня. Я расколю землю под его ногами.

— Вторым законом будет долг, — продолжил за нее Малеке, принимая эстафету власти. — Каждая семья обязана отдать одного сына в Строительную гильдию на три года. Кровь народа принадлежит народу.

— Третьим будет гостеприимство, — добавила Гулана, единственная женщина-вождь, прибывшая с южных болот. — Любое племя, пришедшее к нашим стенам с миром, получает хлеб и воду, не спрашивая имени.

Так родилась цивилизация Тарсов.

Сива осталась жить в верхней башне Замка Прибоя. Она редко спускалась вниз. Большую часть времени она проводила, обратившись в камень, стоя на самом краю смотровой площадки. Отсюда открывался вид на бескрайнее Южное море, где-то за горизонтом которого лежал неизвестный остров предков тарсов, и на дикие земли Валингтора на севере.

Люди внизу жили своей жизнью: звенели молотами в кузнях, кричали торговцы на рынках, плакали новорожденные. Они построили мощное государство с жесткой иерархией, флотом из пятидесяти боевых ладей и армией, обученной сражаться в тесноте городских улиц. Они почитали Сиву не как мать, а как несокрушимый фундамент. Они приносили ей дары — редкие жемчужины, выловленные ценой жизни ныряльщиков, и первые плоды синего злака, выведенного ими из сорняка — клали их у подножия башни и уходили, не ожидая благодарности.

Однажды вечером, наблюдая, как солнце окрашивает белоснежные стены Каэл-Мора в цвет крови, Сива провела рукой по холодному парапету. Она чувствовала вибрации каждого здания в городе. Город стал ее телом, а жители — его пульсом.

Она думала о своем брате Ропрре, замурованном в скорбь на севере. О мертвом Тинасе, ставшем лавой. О людях Рахала, утопивших святость в крови Олима.

Здесь, на юге, среди черных песков и запаха йода, она наконец нашла чертеж покоя. Люди не просили у нее чудес. Они просили научить их класть камень на камень так, чтобы простояло века. И в этом простом труде, в соленом поте на их бровях и мозолях на их руках, было больше истинной жизни, чем во всей тысячелетней истории Пантеона.

Сива закрыла глаза. Впервые за много сотен лет тяжесть собственного бессмертия показалась ей не проклятием, а возможностью досмотреть этот сон до конца. До последнего камня, уложенного в последнюю стену свободного берега.

Глава 2. Тепло в каменных объятиях

Пыль забвения, осевшая на черных шпилях Северной цитадели после ухода Ропра и Ирава, еще не успела смешаться с пеплом сожженного мира, когда Гуле Мать-Земля начала свой спуск. Она не шла по поверхности Валингтора — там теперь хозяйничали люди Факары со своей сталью Партоса, а воздух дрожал от гнева Тинаса, запертого за Огненной Межой. Для Матери-Земли камень был не преградой, но домом.

Она погружалась в литосферу плавно, без единого толчка. Там, где ступала ее нога, гранит становился податливым воском, смыкаясь за ее спиной идеальным монолитом, не оставляя ни единой трещины для сквозняков пустоты. Спуск занял три дня смертного времени. Гуле чувствовала их — своих истинных детей. Не тех истуканов из гранита, что замерли в скорби на севере, а теплую пульсацию крови, текущую глубоко внизу. Эван, Лира, Бренн и тысячи их потомков были живым сердцем материка, сбившимся с ритма из-за смерти отца и распада Пантеона.

Мир живых великанов открылся ей внезапно. Гранитная толща расступилась, выпуская богиню на уступ высокой горы, опоясанной кольцом водопадов. Но вода здесь падала не просто вниз — она текла вверх по искусственным желобам, закручиваясь в спирали вокруг гигантских башен.

Великаний Город жил.

Сива ушла на юг к кочевникам, унеся с собой холодную логику архитектора. И дети плоти распорядились этим даром иначе, чем ожидала Гуле. Они не стали строить органические шалаши или растворяться в лесах. Их разум, вложенный Сивой, требовал структуры, порядка и преодоления врожденной хрупкости через знание.

Город представлял собой гимн технократии, возведенный существами весом в сотни тонн. Архитектура была лишена изящных шпилей Галтипии или циклопической грубости северной твердыни. Это была строгая геометрия цилиндров и полусфер, выстроенная вокруг колоссального центрального ствола — Сердца Города. Ствол этот был живым: исполинский секвойоподобный дуб, чья крона терялась в облаках, а корни уходили глубоко в магму. Его кора светилась мягким янтарным светом — это работали тысячи древесных вен, перекачивая энергию земли прямо в городские сети.

Гуле шагнула на широкую террасу, вымощенную идеально подогнанными плитами из прессованного туфа. Камень едва заметно вибрировал, поглощая шаги любого существа легче ста килограммов, чтобы шум не нарушал акустический баланс жилых ярусов.

Ее заметили мгновенно. Внизу, на площади, кипела жизнь. Живые великаны передвигались целеустремленно, почти бесшумно. За те десятилетия, что прошли с момента раскола Пантеона, их стало больше нескольких тысяч. Плоть оказалась плодовитее камня, хотя время все равно было безжалостно к ним.

Они были прекрасны той суровой красотой, которую может дать только эволюция ремесленников. Средний рост достигал пяти человеческих саженей — ниже своих каменных прародителей, но все равно титанический. Их кожа утратила первозданную бледность мрамора; теперь она имела теплые оттенки: цвет жженой умбры, темного меда или речной глины. Мускулатура перестала быть монолитной скалой, как у Олима. Под кожей перекатывались эластичные узлы мышц, пронизанные сетью голубых вен, которые слабо фосфоресцировали при напряжении — так работала остаточная магия самой Гуле, вплетенная в их анатомию.

Иерархия читалась в деталях облачения. На них не было золотых лат Факаров или звериных шкур Тарсов. Великаны носили функциональную одежду из плотной ткани растительного происхождения и выделанной кожи горных ящеров.

Ремесленники, чьи руки создавали механизмы города, имели нагрудники из легкого бальсового дерева, укрепленного пластинами окаменелой смолы.

Инженеры-гидротехники, управлявшие потоками воды и пара, носили плащи из плотного мха, который впитывал лишнюю влагу из воздуха цехов.

Воины-стражи отличались наплечниками из хитина подземных пауков, способного выдержать удар падающего камня.

В центре площади возвышался помост из цельного кристалла соли. На нем стоял вождь. Время изменило его лицо: подбородок стал тяжелее, а в оливковой коже пролегли глубокие морщины, похожие на разломы коры векового дуба. Он носил простую повязку из белого льна на лбу — знак власти, сотканный руками его дочерей. Рядом с ним стояли двое советников: сухопарая Нера, чье тело состояло из красной глины (она отвечала за недра) и гибкая Айя, ныне куратор внешней разведки.

Эван, Первый из Плоти, первым почувствовал присутствие создательницы. Воздух потяжелел, давление изменилось. Он поднял голову, и его глаза цвета расплавленного янтаря встретились с глазами цвета влажной глины. Он не упал на колени. Жители этого города давно переросли слепое обожание богов. Они поклонились — ровно настолько, насколько склоняют головы перед главой великого дома, отдавая дань уважения родителю.

— Мать-Гуле, — голос Эвана прогремел над площадью, но звук был направлен строго вверх, не тревожа работающих на нижних ярусах мастеров. — Ты вернулась к нам, когда камни Севера отвернулись.

Гуле спустилась с террасы одним плавным шагом, от которого земля отозвалась тихим, приветливым гулом.

— Камни забыли, каково это — дышать, дитя мое, — пророкотала она мягко. — Я пришла туда, где бьется настоящее сердце Валингтора.

Эмоции живых великанов всегда поражали ее своей интенсивностью. Если каменные братья десятилетиями могли носить одну маску скорби, то лица детей плоти пришли в движение. Радость узнавания смешивалась с благоговейным трепетом. Молодая великанша-целительница, перевязывавшая руку старому мастеру, выронила моток целебных водорослей. Старик-инженер, калибровавший огромный водный насос, остановил маховик, и тысячетонная конструкция замерла в идеальной тишине.

— Мы строили город твоим именем, — сказал Эван, сходя с помоста. — Каждый блок здесь уложен так, чтобы ты могла пройти по улицам, не стесняя наших движений.

Гуле обвела взглядом башни. Ее аналитический взор считывал структуру города за секунды. Они использовали принципы противовесов и распределения нагрузки, о которых сама Сива задумалась бы лишь спустя века расчетов.

«Технократично», — вспомнила Гуле слово людей. Да, именно так. Дети плоти презирали слабость собственной природы. Не имея доступа к мощи истинной магии земли, которая позволяла Ропру двигать горы силой мысли, они заменили волю знанием.

— Покажи мне свои мастерские, — попросила каменная великанша.

Эван кивнул одному из стражей. Тот издал низкий горловой щелчок — сигнал местной связи. Спустя мгновение одна из стен ближайшего здания беззвучно разошлась, открывая проход в широкий тоннель.

Сердце Города изнутри напоминало внутренности исполинских часов. Здесь царил полумрак, разгоняемый лишь светом светящегося мха и биолюминесцентных грибов-светильников Гуле, которые росли прямо из стыков металлических балок.

Вокруг вращались гигантские шестерни диаметром в пять человеческих ростов. Они были отлиты не из железа — железо было слишком тяжелым и быстро ржавело во влажном климате севера. Мастера нашли выход: они сплавляли сок Железного Дуба (того самого, что рос на юге), выдержанный в магнитных жилах, с измельченным панцирем левиафанов. Получившийся материал был легким, прочным и обладал естественной смазкой — он никогда не перегревался от трения.

По каналам, проложенным прямо сквозь скалу, бежала вода. Но это были не простые акведуки. Гуле опустила ладонь на прозрачную стену канала. Вода внутри находилась под огромным давлением и нагревалась глубинным жаром до состояния перегретого пара, но благодаря сложной системе линз из чистейшего горного хрусталя эта энергия передавалась по городу без труб. Световые импульсы шли по водяным нитям, питая поршни кузниц и лифты жилых уровней.

— Магия земли мертва для большинства из нас, — произнес Эван, заметив взгляд матери. Он постучал костяшками пальцев по бронзовому коленчатому валу насоса. Звук вышел сухим и звонким. — Только кровь первых хранит искру. У меня она есть. У Неры — чуть меньше. Остальные... остальные берут свое киркой и рычагом. Мы научились обманывать тяжесть. Смотри.

Он подозвал молодого великана, несущего стопку базальтовых плит. Юноша подошел к подъемнику. Вместо того чтобы взяться за цепи, он положил ладони на медные пластины терминала. Закрыл глаза. Базальт в его руках дрогнул, покрываясь сеткой золотистых прожилок — активировалась та самая «капелька» древней крови. Плиты потеряли девять десятых своего веса. Юноша легко забросил груз на платформу, нажал рычаг, и пневматика подняла лифт.