Повесть семи великанов. Страх континентов

— Десять капель крови экономят тысячу ударов молота, — пояснил Эван. — Но мы не зависим от них. Когда маги устают, вступает в дело пар.

Гуле слушала его с затаенной болью. Какую жестокую шутку сыграла с ними судьба. Создав совершенное вместилище для души — плоть, способную чувствовать страх и боль, — она обрекла своих теплокровных детей на вечную борьбу с гравитацией и временем. Они жили долго по меркам людей — тысячу лет и более, — но для богини это было мгновением. Они сгорали от внутренних огней, ломали кости и знали, что однажды их сердца остановятся навсегда. И чтобы выжить, им пришлось стать гениальными инженерами.

Они вышли в сельскохозяйственный сектор, расположенный на внешних кольцевых террасах. Здесь пахло влажной землей, озоном после искусственных гроз и медом.

Гуле закрыла глаза и выдохнула. Из трещин в ее песчаной коже вырвалось густое зеленоватое свечение. Там, где оно касалось почвы, происходила алхимия. Сорняки, которые великаны-агрономы часами выпалывали вручную, обратились в черный пепел, удобрив землю. Семена пшеницы, брошенные в борозды, лопнули, выпустив ростки длиной в локоть. Деревья сгибались под тяжестью плодов, созревших за считанные секунды.

Живые великаны вокруг замерли, вдыхая аромат внезапной весны. Даже самые старые мастера плакали — тихо, не стыдясь. Они привыкли выращивать хлеб в поту лица, считая каждую крошку урожая, спасающего их от голодных зим. Видеть, как мать-земля благословляет их труд таким абсолютным изобилием, было выше сил их хрупких сердец.

— Не привыкай к этому, дети мои, — тихо сказала Гуле, открывая глаза и гася сияние. Плата за такую вспышку силы была велика — суставы богини заныли тупой болью истощения. — Моя сила уходит вместе с памятью о сотворении. Скоро я смогу лишь держать почву, чтобы она не поглотила вас. Растите сами.

Эван подошел вплотную. Впервые вожак огромного народа выглядел неуверенным. Он посмотрел на свои огромные руки, покрытые мозолями от инструментов.

— Мы растем, мать. Но мы боимся. Люди Рахала плодятся быстрее грибов. Их дым уже виден с самых высоких дозорных башен на юге. А наши клинки… дерево и бронза бессильны против их золота Яркалы и проклятой стали Тализы. Нам нужно оружие, которое уравняет шансы. Камень нельзя рубить деревом.

Гуле посмотрела на юг, куда указывал вождь. Сквозь легкую дымку испарений от горячих источников она видела далекие огни вырубок Факаров.

— Вы пытаетесь победить их скоростью и числом, — проговорила богиня. — Но вы созданы не для войны муравьев. Ваша сила — в массе и сути. Вам не нужны мечи, которые держат в руках. Вы сами должны стать оружием.

Она опустилась на одно колено перед огромной грядкой с редкими кристаллами, которые великаны использовали как линзы.

— Подайте мне заготовку, — приказала она.

Двое молодых великанов с трудом принесли слиток того самого древесно-бронзового сплава. Металл еще дышал жаром кузницы. Гуле погрузила обе ладони в раскаленную массу. Она не пыталась придать ему форму лезвия или наконечника копья. Богиня месила металл, как тесто, вплетая в его кристаллическую решетку нити собственной магии.

— Вы думаете, магия земли — это умение поднимать скалы, — прохрипела она, напрягаясь всем телом. Пот градом катился по ее лицу, испаряясь от жара металла. — Нет. Истинная магия — это память камня. Напоминание материи о том, какой твердой она хочет быть.

Она резко развела руки. Слиток вытянулся в длинную, тонкую иглу, острую как мысль Сивы. Но главным было не это. Вся поверхность металла покрылась сложным геометрическим узором, похожим на морозный рисунок на стекле.

— Это Кристаллический Каркас, — Гуле взяла иглу двумя пальцами. — Вбейте такие шипы в основание ваших деревянных стен. Пропитайте почву вокруг них соком Красного Дуба. Этот металл станет вашим камнем. Ваши деревянные крепости станут тверже адамантина, потому что будут помнить свою цель. А если вы возьмете такой сплав в руку…

Она протянула остаток заготовки Эвану. Вождь сжал кусок металла в кулаке. По его руке пробежала судорога трансформации: кожа на костяшках уплотнилась, приобретая текстуру гранита, ногти почернели и превратились в короткие когти. Кровь в венах вспыхнула бирюзовым огнем.

— Пока ты держишь его, твоя плоть вспоминает зов земли, — закончила Гуле. — Ты станешь тяжелее, медленнее, но твой удар будет дробить их зачарованное золото, как сухую глину. Но берегитесь: цена этой памяти — ваша человечность. Чем дольше вы держите металл, напитанный мной, тем сложнее вам будет вернуть себе теплую кожу и мягкий взгляд. Гранит любит удерживать тех, кто касается его души.

Эван медленно разжал пальцы. Металл остался лежать на его ладони, тускло мерцая. Он смотрел на него с ужасом и восторгом.

— Мы назовем это Даром Земли, — прошептал он. — И будем использовать лишь тогда, когда их знамена появятся у наших ворот.

Вечером, когда механические солнца-центрифуги замедлили свой ход, готовясь к ночи, Гуле сидела на краю самой высокой башни. Внизу, в ущелье, Великий Город зажигал свои огни. Зажглись фонари на грибном ферме, засиял теплым светом ствол Сердца-Древа, зажужжали вентиляторы системы очистки воздуха. Город пел песню механизмов — тихий гул пара, ритмичный стук поршней, шелест водных турбин. Это была песня цивилизации, которая отказалась умирать.

К ней подошел Эван. Старший сын изменился сильнее всех. На его плечи легла ответственность управления тысячами душ. Его оливковая кожа посерела от усталости, но в глазах горел ясный, спокойный огонь организатора.

— Они называют тебя Матерью-Корнем, — сказал он, становясь рядом. — А меня — Отцом-Сводом. Мы построили иерархию, мама. У нас есть законы, суды и налоги. Мы живем правильно. Но иногда… иногда я смотрю на своих детей. Они смеются, бегают, разбивают коленки в кровь. И я думаю: зачем? Зачем Сива дала нам эту боль? Зачем мы чувствуем, как время уходит сквозь пальцы?

Гуле долго смотрела на суету улиц далеко внизу. Там, среди гигантов, мелькали совсем крошечные фигурки — человеческие торговцы из числа перебежчиков-Тарсов, которым разрешили жить под защитой живых великанов.

— Боль заставляет искать утешения друг в друге, Эван, — ответила она наконец. — Смех делает короткую жизнь яркой. А смерть… смерть дает смысл каждому вашему вдоху. Вы любите этот город так отчаянно, потому что знаете: однажды ваши турбины остановятся навсегда. Каменные братья стоят вечно, но их стены пусты. Вы же наполняете теплом каждый дюйм этого туфа. Цените это, мой сын. Ваша хрупкость — ваш единственный щит против безумия бессмертных.

Ночь опустилась на Валингтор. В Черном замке на севере мертвые стены считали пыль. В землях Факаров ревели походные горны, призывающие к новой экспансии. А в Великаньем Городе, укрытом в складках земли, миллионы фунтов живого мяса и теплой крови спали глубоким сном под охраной машин, деревьев и любви той, кто подарила им право бояться завтрашнего дня.

Глава 3. Жемчужина в пасти шторма

Двести лет — это лишь один долгий вдох для бессмертной, но достаточный срок, чтобы превратить дикий, смертоносный камень в произведение искусства. Королевство Холодного Ветра возникло на Северной гряде островов Галтипии там, где здравый смысл велел ставить лишь временные лагеря китобоев. Архипелаг встречал гостей иглами ледяного дождя и ветром, способным содрать мясо с костей за считанные минуты. Здесь не росли апельсиновые рощи Бранкаса; земля здесь рождала только черный базальт, вечную мерзлоту и жесткий желтый мох.

Тализа выбрала это место именно за его ярость. Две сотни лет назад Пантеон еще купался в лучах собственного величия, а боги ходили среди людей, принимая их поклонение как должное. Но Тализа видела дальше других. Пока ее братья и сестры упивались властью над смертными, она почувствовала первый холод приближающейся тьмы — дыхание Древнего, которое начало просачиваться сквозь ткань мироздания задолго до того, как Рек увидел линии вероятностей.

Она пришла сюда не ради уединения от скуки. Она бежала. Это было трусливое, расчетливое бегство хищника, который первым учуял лесной пожар. Тализа искала слепую зону на карте мира — место настолько негостеприимное, что даже ищейки Аштара или любопытные взоры собратьев-богов пройдут мимо, сочтя этот кусок льда пустой тратой времени. Северная гряда стала ее раковиной.

Столица королевства, город Танпис, вырастал из скал подобно гигантскому кораллу. Смертные называли его величественным, но для глаза богини он выглядел как изящная рана на теле острова. За два столетия архитекторы под руководством жрецов возвели лабиринт, отвергавший прямую линию: стены домов изгибались по направлению преобладающих ветров, крыши напоминали застывшие гребни волн, а узкие улочки закручивались спиралью вокруг центральной точки, создавая естественную аэродинамическую трубу, которая вытягивала угольный дым из кузниц вверх, к свинцовым облакам.

В центре этой спирали возвышалась Твердыня Прилива — крепость короля Нариса Лака. Она была сложена из редкого камня, который жители добывали в подводных пещерах во время сизигийных отливов. Днем этот гранит был черен, как мокрый уголь, но стоило лучу солнца пробиться сквозь тучи, как камень начинал переливаться перламутром, словно внутренняя поверхность огромной морской раковины.

Нарис Лак был мужчиной преклонных лет, хотя среди своих подданных считался почти юношей. Благодаря каплям ихора Тализы, которые передавались из поколения в поколение вместе с кровью правящего рода, жрецы-аристократы жили по три-четыре столетия. Его лицо, обветренное северными бурями, состояло из острых углов, а кожа имела бледно-голубой оттенок, свойственный тем, кто редко видит прямое солнце. Глаза короля были лишены белков — две абсолютно черные жемчужины, дар богини, позволявший видеть подводные течения сквозь толщу скал.

Его семья составляла костяк государства. Старший сын командовал флотом «Костяных Клинков» — быстрыми галерами, обшитыми пластинами панцирей гигантских черепах. Дочь вела архив храма, записывая историю народа на тонких листах прессованного ламинариевого шелка. Они носили одежды цвета грозового неба и пены, расшитые речным жемчугом, который здесь ценился выше золота материка.

Храм Тализы стоял чуть поодаль от крепости, на самом краю скального выступа, омываемого бушующим морем. Он назывался Шпилем Глубинного Пульса. У него не было дверей в привычном понимании. Вход представлял собой арку, прорубленную прямо в монолитной скале, и войти туда можно было только тогда, когда прилив скрывал порог под слоем соленой воды.

Внутри царил полумрак, освещаемый лишь биолюминесцентными кристаллами, добытыми со дна глубоководных разломов. Воздух пах йодом, озоном и холодной солью. Стены зала не были ровными — они представляли собой колоссальный амфитеатр, спускающийся к круглому бассейну в центре. Вместо алтаря посреди бассейна возвышался трон, выточенный из цельного куска синего льда, который никогда не таял благодаря магии крови богини.

Тализа сидела на этом троне. Влажные одежды цвета глубоководной бездны стекали с ее плеч прямо в воду, растворяясь в ней без следа. Последние десятилетия она провела здесь, наблюдая за миром через линии вероятностей. Пантеон все еще сиял золотом, но богиня знала цену этому свету — он лишь привлекал внимание Чистильщика.

— О богиня моя, — голос раздался от входа, отражаясь от влажного камня мягким бархатом.

Тализа медленно повернула голову. На верхней ступени амфитеатра стоял Верховный Жрец Ксал. Он был стар даже по меркам своего рода — почти двести сорок зим легли на его плечи тяжестью, которую не могла полностью снять кровь богини. Его волосы стали белыми, как соляной налет на скалах, но спину он держал идеально прямой.

— Да, мой слуга, — отозвалась Тализа. Ее голос прозвучал не громким звуком, а вибрацией самой воды в бассейне, проникая прямо в сознание жреца.

— Мы собрали для вас все необходимое, — Ксал почтительно склонил голову, — чтобы вам было комфортно у нас в королевстве. Чернила из желез каракатиц для ваших свитков, молодые сердца морских звезд для поддержания пульса башни и свежую кровь левиафанов. Флот охотится сегодня.

Тализа перевела взгляд на бассейн. Там, в толще замершей воды, плавали тени огромных созданий — ее древних питомцев, которых она привела сюда столетие назад просто потому, что ей нравилось их общество.

— Вы слишком суетитесь, Ксал, — мягко произнесла она. — Мне не нужно сердце звезды, чтобы помнить, как бьется океан. Я чувствую его кожей.

— Привычка смертных, госпожа, — позволил себе легкую улыбку жрец. — Когда божество спускается с небес, люди пытаются задобрить его горами сокровищ, надеясь купить спокойствие. Но чем мы можем заплатить той, кому принадлежит само море?

— Вашим послушанием, — ответила Тализа. — И вашей памятью. Вы помните, зачем я пришла сюда двести лет назад?

— Чтобы укрыться от войн мира, — ответил Ксал. — Вы бежали от шума континентов.

— Нет, — Тализа поднялась с ледяного трона. Вода вокруг нее вскипела крошечными пузырьками, хотя температура в зале упала на несколько градусов. — Я бежала от тишины, которая наступит после конца. Аштар идет. Мои глупые братья смеются над моими страхами, считая меня мнительной, но я чую запах горелой вселенной. Я спряталась здесь, на краю земли, надеясь, что пламя обойдет эту ледяную пустошь стороной.

Она спустилась по ступеням амфитеатра. Камень едва слышно стонал там, где касались ее босые ноги. Тализа подошла к самому краю центрального бассейна и опустила ладонь на поверхность замерзшей воды. По льду побежала сеть глубоких синих трещин.

— Этот остров, эти скалы — моя клетка, — проговорила она, глядя на свое отражение в черной воде. — Если Аштар решит стереть сушу, он найдет меня здесь. Поэтому мне нужен щит. Не глубина, не подземелья. Мне нужна вода. Вся вода этого архипелага должна стать моей броней.

— Моя госпожа? — нахмурился Ксал, пытаясь понять замысел.

— Я не стану прятаться под дном, — голос Тализы стал низким и вибрирующим, заставляя влагу в воздухе конденсироваться в ледяные иглы. — Я стану самим дном. Я сплету свою сущность с течениями вокруг этих островов. Каждый шторм, каждая волна, каждый глоток влаги в легких моряков будет частью моего тела. Если Аштар придет за мной, ему придется выпить весь океан. А пока он будет пить, я успею исчезнуть окончательно.

Жрец сглотнул. Перспектива растворить свою богиню в ледяной пучине напугала бы любого смертного, но Ксал лишь упал на одно колено.

— Ваша воля — это течение, которому нельзя противиться. Мы готовы стать вашими сосудами на суше. Вы ведь останетесь с нами? Вы же у нас надолго?

Тализа посмотрела на своего верного слугу сверху вниз. В ее синих глазах отразились тысячелетия одиночества и холод космического пространства.

— Скорее всего, навсегда, — тихо ответила она. — Поверхность стала слишком тесной для тех, кто помнит рождение вод. Мои сестры выбрали небо и землю. Я выбираю глубину. Передай королю Нарису, чтобы готовил людей. Те, чья кровь недостаточно чиста, чтобы выдержать давление тысячи лиг, умрут быстро. Остальные… остальные станут ушами и глазами океана. Начинайте строить каналы. Нам понадобится много пресной воды, чтобы смешать ее с моей кровью. Я буду учить вас дышать солью.

Она отвернулась от жреца, давая понять, что аудиенция окончена. Ксал поднялся, пятясь к выходу, и исчез в каменном проеме.

Тализа осталась одна. Она снова села на ледяной трон. Где-то далеко на востоке, за горизонтом, древний убийца богов уже наверняка начал свою трапезу. Поглощая реальность, он становился сильнее. И когда очередь дойдет до Валингтора, Тализы там быть не должно. Она станет призраком северных широт, туманом, о который разобьются корабли врага, и льдом, который заморозит саму смерть..

Тронный зал Твердыни Прилива тонул в полумраке, который не могла разогнать даже пара высоких жаровен с зеленым пламенем. Король Нарис Лак неподвижно сидел на троне из синего вечного льда. Две сотни лет ожидания высекли на его лице сеть глубоких морщин, похожих на трещины во льду, но фигура монарха сохраняла пугающую прямоту. Его бледно-голубая кожа почти светилась в темноте зала, а глаза-черные жемчужины медленно поворачивались, следя за игрой теней на перламутровых стенах. В руках он сжимал скипетр из позвонка древнего левиафана — символ власти, ставший холодным и тяжелым от впитанной морской соли.

Воздух в зале внезапно загустел. Температура упала так резко, что дыхание короля превратилось в облачка густого пара, а по гладкому ледяному полу зазмеились тонкие иглы инея. Тьма в дальнем углу арки сгустилась, теряя очертания камня, и шагнула вперед, обретая форму. Тализа вошла бесшумно. Ее длинные одежды цвета глубоководной бездны стекали по ступеням помоста прямо в воду небольшого бассейна у подножия трона, растворяясь в ней без единого всплеска. От ее фигуры исходило физическое давление толщи океана; казалось, сами своды крепости прогибаются под весом невидимой воды.

Нарис Лак плавно склонил голову, прижав правую руку к груди над сердцем — жест абсолютной преданности, принятый жрецами Шпиля Глубинного Пульса. Он не произнес ни слова вслух, зная, что богиня читает намерения быстрее звуков.

«Да пребудет покой твоего дна в этом доме, моя госпожа», — прозвучал голос короля непосредственно в сознании Тализы. Звучание было сухим и скрипучим, как трение льдин о борт галеры, лишенным всякого подобострастия, свойственного смертным правителям.

Тализа остановилась в центре зала. Она не ответила словами. Вместо этого вода в центральном бассейне вскипела крошечными пузырьками, поднимаясь вверх вопреки законам гравитации, и сформировала перед лицом короля идеальную сферу чистой океанской влаги. Внутри сферы на мгновение мелькнул образ черного базальтового острова, окутанного непроницаемым штормом. Сфера беззвучно лопнула, осыпав мрамор пола холодной росой. Богиня слегка наклонила голову, принимая приветствие, и этот простой кивок заставил пламя в жаровенах пригнуться до самых углей.

— Жрец мне сказал, что тебе нужны люди, — нарушил тишину Нарис, возвращаясь к земным делам. Его голос теперь звучал в воздухе обычным звуком, показавшись странно громким после ментального общения. — Я распорядился собрать пятьсот верных тебе человек, Тализа. Лучшие семьи гряды северных островов Галтипии уже отправили своих сыновей и дочерей на площадь перед храмом. Они ждут лишь твоего знака.

Король поднялся. Несмотря на возраст, каждое его движение было выверено и экономно, словно ход идеально смазанного механизма. Он подошел к перламутровой стене, где висела карта архипелага, вырезанная на цельной кости кашалота.

— Но для чего они тебе? — спросил Нарис, указывая узловатым пальцем на северную часть карты. Вопрос был задан не из недоверия, а из холодного расчета стратега: король должен понимать, какую часть живой силы королевства он отдает в руки божества.

Тализа подошла ближе. Там, где она ступала босыми ногами, белый мраморный пол покрывался тонким слоем черной донной грязи, которая тут же застывала причудливым узором. Она долго смотрела на карту, затем перевела взгляд черных глаз на короля.

— Грядут перемены, — пророкотала богиня. Низкая вибрация ее голоса прошла сквозь кости Нариса, вызывая легкий звон в зубах. — Старый мир скоро содрогнется. Аштар идет, и континент станет раскаленной сковородой, выжженной дотла. Я уведу этих людей к Черному острову. Он лежит далеко в глубине Северного моря, там, где картографы рисуют пустоту, а течения сходятся в мертвый узел. Там я создам цивилизацию. Люди будут жить на суше и под водой. Их легкие изменятся навсегда, научившись фильтровать кислород прямо из соленой толщи. Мы построим шпили, уходящие в абиссаль, и купола на дне впадин.

Нарис удивленно приподнял бровь. За двести лет служения он видел чудеса своей богини, но замысел такого масштаба поражал своим холодным размахом. Создание нового народа означало разделение крови, ослабление гряды северных остравов Галтипии здесь и сейчас ради гипотетического будущего.

— Эта цивилизация, — продолжила Тализа, предвосхищая следующий вопрос, — никто не найдет. Остров будет скрыт барьером ложных течений и постоянным магическим туманом, искажающим зрение и навигационные приборы. Для всех континентов эти воды останутся проклятым местом, куда не заплывают даже самоубийцы. Но в нужный период завеса падет. О них узнают все. О их величии заговорит весь материк, когда остальные сгорят в огне Древнего.

Нарис молчал несколько долгих секунд, взвешивая риски. Потеря пятисот лучших представителей знати и воинов была болезненным ударом для изолированного королевства. Наконец он выпрямился, и его черные глаза встретились с глазами богини.

— Хорошо, Тализа, — твердо произнес король. — Корабли «Костяных Клинков» выйдут в море с началом сизигийного прилива. Но я и мой народ останемся на Северной гряде островов Галтипии. Это наш дом и наше королевство. Мы будем жить здесь, укреплять скалы и защищать твой храм до последнего вздоха. Наш флот встретит любую бурю или вражескую ладью на подходе к архипелагу.

На губах Тализы промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее теплую улыбку, хотя лицо осталось абсолютно неподвижным.

— Конечно, Нарис, — мягко ответила она. — Ведь это и мой дом. Раствориться в океане — не значит бросить свои камни. Каждая скала Галтипии омывается моей кровью.

Она отошла от карты и сделала круг по залу, касаясь кончиками пальцев ледяных колонн.

— Но нам нужна защита, — ее тон снова стал деловым и резким. — Увеличь флот. Перестрой гавани Танписа. Ваши нынешние корабли быстры, но их борта слишком хрупки. Нам нужны корпуса из прессованного хитина морских глубин, усиленные пластинами панцирной стали. Армии тоже требуются перемены. Обучи гарнизоны сражаться в условиях нулевой видимости и затопленных улиц.

Тализа замерла, глядя в высокое стрельчатое окно на свинцовое небо. Казалось, она прислушивается к чему-то, недоступному слуху смертного. Затем она повернулась к королю, и в ее взгляде блеснул холодный огонь далекой грозы.

— И еще одно, — задумчиво протянула она, формулируя мысль, пришедшую только что. — Отправь своего сына и его флот на северо-восток Валингтора. Пусть идут малыми группами, под чужими флагами торговцев мехом и китовым усом. Никто не должен знать на Валингторе, что корабли Галтипии коснулись их берегов. Ни великаны Эвана, прячущиеся в своих подземных городах, ни люди Факары с их жадными лазутчиками.

Нарис нахмурился, пытаясь проследить логику приказа.

— Что им делать на востоке, госпожа? Там лишь гнилые топи дельты Великой реки да леса дикарей.

— Пусть строят, — отрезала Тализа. — Форты, скрытые в мангровых зарослях. Глубокие причалы, вырубленные в вечной мерзлоте северных фьордов. Каменные крепости на островах, которые считаются необитаемыми. Работайте ночами, засыпайте рвы собственными телами, если нужно скрыть следы кирки. Это будет нашей стратегией на будущее. Когда юг континента вспыхнет, восточное побережье останется единственной артерией снабжения. Мои новые дети с Черного острова должны иметь путь назад, к сердцу материка, и опорные точки, чтобы ударить в спину тем, кто решит, что победил.

Король Лак смотрел на свою богиню со смесью благоговения и леденящего ужаса. Она мыслила столетиями, превращая живых людей в пешки на исполинской карте грядущей войны.

— Повинуюсь, моя богиня, — склонился Нарис Лак. На этот раз поклон был глубже обычного — король признавал гениальность плана, выходящего за пределы человеческого понимания времени. — Приказы будут переданы капитанам сегодня же. Мой сын возглавит экспедицию лично. Клянусь глубиной, через десять лет на восточных границах Валингтора вырастет лес наших башен, невидимый для чужих глаз.

Тализа удовлетворенно прикрыла глаза. План начал обретать плоть. Пока ее сестры пытались удержать рушащиеся небоскребы старых городов, она ткала новую сеть под поверхностью мира.

— Ступай к ним, Нарис, — велела она, отворачиваясь к своему ледяному трону. — Скажи жрецам начинать ритуал подготовки. Пятистам избранным предстоит долгое погружение. А мне пора говорить с течениями. Они становятся беспокойными.

Король еще раз склонил голову и, пятясь, вышел из тронного зала. Двери сомкнулись за его спиной, отсекая рев ветра снаружи. Тализа опустилась на ледяной трон. Вода в бассейне вокруг него начала стремительно замерзать, покрываясь сложным геометрическим узором, в котором опытный картограф узнал бы точное расположение будущих тайных фортов на другом конце света. Богомать закрыла глаза, отпуская свое сознание в темные, давящие глубины, где уже начинался шепот приближающегося конца времен.

Глава 4. Алфавит пустоты

Аштар не шел по земле Валингтора — он стирал саму возможность ее существования. Там, где его ступни касались базальта тундры, камень терял право называться камнем. Он не плавился и не горел; он просто переставал быть частью причинно-следственной связи этого мира, превращаясь в серую, инертную пыль, лишенную даже памяти о кристаллической решетке.