16 этажей счастья
Перед сном я выглянула в окно. Над городом висели две луны. Такие же, как в Междумирье. Значит, я всё ещё была не в своём мире. Но, может, мой мир — это не место на карте. Может, это состояние, когда тебе не больно.
Я легла и закрыла глаза. И впервые за много лет не загадала никакого желания.
Глава 3
Подарок судьбы
Утром я проснулась со стойким ощущением, что мне пора на работу. Я не задавалась вопросом, кем я работаю в этом мире, я просто встала и стала собираться на неё. Я делала всё машинально, как будто не я делала, а мной делали, но моё сознание было в покое. А больше всего меня поразило спускаться с шестнадцатого этажа, потому что я практически не уставала, как будто сила всемирного тяготения здесь не слишком учитывалась. Когда я спускалась по лестнице, у меня возникло ощущение, что я вот-вот полечу.
И я полетела. Не сразу, не резко, а постепенно: сначала ступни оторвались от бетонных ступенек на палец, потом на ладонь, потом я повисла в воздухе, как воздушный шарик, и поплыла между перилами. Сердце ёкнуло, но страха не было. Только удивление — ровное, спокойное, почти ленивое. «Ах, вот как здесь можно», — подумала я и продолжила спуск в метре над лестницей.
На первом этаже я мягко коснулась пола. Выходная дверь открылась передо мной сама, и я вышла на улицу. Город уже проснулся: на улочках появились люди, кто-то нёс корзины с хлебом, кто-то вёз тележку с цветами. Все они двигались неторопливо, без суеты, и никто не посмотрел на меня с удивлением. Может, здесь летать по утрам — обычное дело.
Но куда мне идти на работу? Я не знала ни адреса, ни названия, но ноги понесли меня вверх по улице, мимо жёлтых и зелёных дверей, мимо палисадников с незнакомыми цветами. Я шла и вдруг поняла: я знаю дорогу. Не умом, а телом. Каждый поворот, каждый перекрёсток был знакомым, словно я прожила здесь годы. И это было странно — ведь я пришла сюда только вчера.
Через пятнадцать минут я остановилась перед низким зданием из красного кирпича. Над входом висела вывеска, но буквы на ней были не моими — какие-то петлистые, похожие на вензеля. Однако я прочитала их без труда: «Включите». То же самое название. То же самое кафе. Только здесь.
Я толкнула дверь, и меня встретил знакомый запах кофе и ванили. Внутри всё было почти как в моём мире: столики с белыми скатертями, барная стойка, витрина с пирожными. Но не было Марьяны. За стойкой стояла девушка — молодая, с короткой стрижкой и серёжкой в носу. Она улыбнулась мне, как старой знакомой.
— Анфиса, ты как раз вовремя, — сказала она. — Смена начинается через пять минут. Переодевайся.
Она кивнула на дверь подсобки. Я зашла, и там уже висела форма — такое же тёмно-синее платье с белым фартуком, только новее и без пятен. Я надела его, поправила волосы перед зеркалом и вышла. В зеркале я увидела себя — ту же самую, но с каким-то другим выражением лица. Более спокойным, что ли.
— Меня зовут Лика, — сказала девушка за стойкой. — Я здесь работаю уже полгода. А ты, говорят, новенькая из-за перехода?
— Да, — кивнула я. — А ты… ты тоже прошла через круг?
Лика засмеялась, негромко и чисто.
— Нет, я здесь родилась. Для нас переходы — это легенды. Мы знаем, что есть другие миры, но мало кто их видел. Ты первая за последние три года. Так что расскажешь потом, как там?
— Там… — я запнулась. — Там было серо. И люди всё время чего-то боялись.
— А здесь не боятся, — сказала Лика. — Здесь просто живут. Ну, давай, бери поднос. Первый посетитель уже идёт.
Дверь открылась, и вошёл мужчина в соломенной шляпе. Он заказал чёрный кофе и яблочный штрудель. Я приняла заказ, записала его на блокнот (блокнот был такой же, как в моём кафе, только без трещины на обложке) и понеслась на кухню. На кухне тоже было привычно: плита, кофемашина, полки с чашками. Но не было той вечной спешки, того чувства, что ты опаздываешь. Я приготовила кофе медленно, с удовольствием, и отнесла посетителю.
— Спасибо, — сказал он и улыбнулся. У него были очень светлые глаза, почти белые. — Ты новенькая, да? Добро пожаловать. Здесь хорошо.
Я кивнула и вернулась за стойку. Лика тем временем мыла чашки и насвистывала мелодию, которую я не узнавала, но от которой на душе становилось тепло.
— Лика, — спросила я тихо, — а что здесь вместо денег? Как платят?
— Счастьем, — ответила она серьёзно. — Ты работаешь — и получаешь не монеты, а чувство, что ты нужна. А если нужно что-то купить — просто просишь. Здесь нет жадности.
— Совсем?
— Почти. Иногда приходят люди из других миров и приносят жадность с собой. Но они быстро уходят или меняются. Ты тоже изменишься, Анфиса. Уже меняешься.
Я посмотрела на свои руки. Они были такими же, как всегда, но кожа казалась светлее, а пальцы — длиннее. Или мне просто казалось?
Смена тянулась медленно и приятно. Приходили посетители: старушка с вязанием, двое детей с лимонадом, молодая пара, которая всё время держалась за руки. Я обслуживала их, улыбалась, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы этот день заканчивался.
После работы Лика предложила прогуляться до реки. Мы пошли вместе, и она рассказывала про город: про его историю, про то, что здесь нет правителей и законов, а есть только «общее согласие». Если кому-то плохо — ему помогают. Если кто-то врёт — его просто перестают замечать, и он исчезает. Не умирает, а переходит в другое место. Может, обратно в мой мир.
— А можно вернуться? — спросила я.
— Можно, — сказала Лика. — Но зачем? Ты же ищешь счастье. Оно здесь.
У реки мы сели на ту же скамейку, где вчера сидела с Верой. Сегодня Веры не было, зато было много чаек. Они не кричали, а тихо плавали по воде, оставляя за собой серебристые дорожки.
— Лика, — спросила я, — а ты счастлива?
Она долго молчала, потом взяла меня за руку.
— Я не знаю другого слова для этого состояния, — сказала она. — Так что да. Счастлива.
Мы сидели до заката. Две луны снова зажглись на небе, и я поймала себя на мысли, что начинаю их любить. Они были не страшными, а просто другими. Как и всё здесь.
Вечером я вернулась в оранжевую квартиру. На столе снова стоял ужин — сегодня это был суп с зеленью и горячий хлеб. Я ела и думала: «Может, счастье — это когда перестаёшь искать счастье. И просто живёшь. Работаешь. Разговариваешь с чайками. Спускаешься с шестнадцатого этажа в полёте».
Я легла спать. И впервые за долгое время не проснулась среди ночи от страха.
***
Судьба как будто готовила меня к новому дню, давала мне возможность запастись силами, чтобы разом перевернуть всё. В общем, новый день начался практически так же, за исключением одного — в моей квартире был человек. И не просто человек, а мужчина. И не просто мужчина, а мужчина, которого я знала давным-давно. Когда-то он понравился мне, точнее, мы однажды встретились с ним на улице взглядом. Тогда лил дождь, и я была удивлена, что случайный прохожий с такими синими пронзительными глазами подошёл ко мне и предложил зонт.
— Если надо, я переведу вас под дождём, — сказал он мне, как будто почувствовав мои мысли.
Я тогда стояла под крышей торгового центра, и мне надо было на остановку, но зонтика не было. Я думала, что мне ещё ждать и ждать, я была уставшая и голодная, а ещё мокрая, как крыса, с повисшими волосами-сосульками. Я не помню, как он довёл меня под своим зонтом до остановки, потому что была поглощена его синим, почти магическим взглядом. А потом я ещё какое-то время думала о нём. Бывают же такие: красивые, молодые, галантные. Но я даже не мечтала о таком, это казалось чем-то из ряда вон выходящим, будто мне о таком и мечтать нельзя. А теперь он был здесь, со мной… и это был мой парень. Мой парень.
Он сидел на кухне за моим столом и пил чай из моей любимой кружки — той самой, с трещиной на ручке, которую я привезла из того мира. На нём была простая серая футболка и джинсы, а волосы — русые, чуть вьющиеся — падали на лоб. Когда я вошла, он поднял голову и улыбнулся. И я снова увидела эти глаза. Настоящий ультрамарин, какой бывает только на дне моря или на витражах старых соборов.
— Доброе утро, Анфиса, — сказал он. Голос был низким и спокойным. — Ты хорошо спала?
Я открыла рот, но не смогла выдать ни звука. Слишком много вопросов кружилось в голове. Как он здесь оказался? Откуда знает моё имя? Почему я помню эту встречу под дождём, но не помню, как мы стали парой? И главное — как он вообще попал в этот мир?
— Ты меня боишься? — спросил он, и в голосе мелькнула грусть.
— Нет, — выдохнула я. — Просто… я не понимаю. Мы ведь встретились один раз. Тогда, под дождём. А потом я тебя больше не видела.
Он поставил кружку и медленно кивнул.
— В твоём мире — да. Но здесь время течёт иначе. Здесь мы знакомы уже три месяца. Ты сама пришла ко мне на набережную и сказала: «Я тебя помню». Помнишь?
Я зажмурилась. Перед глазами мелькнуло что-то: вечер, две луны, его рука в моей руке. Но это было похоже не на воспоминание, а на сон, который я видела когда-то давно и почти забыла.
— Не очень, — честно призналась я.
— Ничего, — он встал и подошёл ко мне. Я почувствовала запах дождя и мяты. — В этом мире память работает по-другому. Здесь ты вспоминаешь не то, что было, а то, что должно было быть. Или то, что ты сама выбрала.
— Я выбрала тебя?
— Да, — он взял меня за руку. — В тотвечер на скамейке. Ты сказала: «Я устала быть одна. Я хочу, чтобы рядом был кто-то, кто понимает меня без слов». И я пришёл.
Я посмотрела на его ладонь. Тёплую, сухую, с длинными пальцами. На безымянном пальце блестело простое серебряное кольцо. Такое же, как у меня. Я подняла свою руку — точно такое же кольцо висело у меня на цепочке под платьем. Я носила его, не задаваясь вопросом, откуда оно взялось.
— Мы… женаты? — спросила я шёпотом.
— Нет, — он улыбнулся шире. — Но это не страшно. Здесь не нужны штампы. Мы просто вместе. И это главное.
Мы вышли из квартиры вместе. Я не полетела по лестнице — мне хотелось идти рядом с ним, чувствовать его присутствие. Он спросил, куда я иду, и я ответила: на работу, в кафе. Он кивнул и сказал, что ему надо в библиотеку — он здесь работает хранителем книг. Мы расстались на перекрёстке, и он поцеловал меня в лоб. Легко, как ветер.
— Увидимся вечером, — сказал он. — Я приду к тебе с ужином.
Я пошла в «Включите» и весь путь улыбалась. Лика заметила это сразу.
— О, у тебя кто-то появился, — сказала она, когда я переодевалась. — Я таких сияющих лиц ещё не видела.
— Это… сложно объяснить, — ответила я. — Я его знала в прошлом мире. Но только один миг. А здесь он стал моим.
— Так часто бывает, — Лика пожала плечами. — Этот мир любит завязывать узлы там, где в других мирах только ниточки.
День пролетел незаметно. Я разносила кофе, болтала с посетителями, а в голове крутилось одно и то же: его глаза, его голос, его слова «ты выбрала меня». Неужели это правда? Или я просто создала его из своего одиночества?
Вечером я вернулась домой. Он уже ждал у двери с пакетом продуктов. Мы вместе готовили ужин — оказалось, он умеет жарить рыбу так, что она тает во рту. Сидели на кухне, смотрели на две луны и молчали. Молчание было не тяжёлым, а прозрачным, как вода.
— Анфиса, — сказал он вдруг. — Ты ведь до сих пор не веришь, что это всерьёз? Думаешь, это сон, или иллюзия, или подарок судьбы, который отберут?
— Да, — прошептала я. — Боюсь проснуться.
— Не проснёшься, — он накрыл мою ладонь своей. — Потому что ты уже проснулась. Впервые в жизни. Ты просто не привыкла.
Я заплакала. Не от горя, а от облегчения. Слёзы текли сами, и он не вытирал их, не говорил «не плачь». Просто сидел рядом и держал за руку. А я думала о том, что счастье, возможно, состоит из таких минут: когда тебя принимают целиком — с мокрыми волосами-сосульками, со страхом, с недоверием. Когда не надо ничего загадывать.
Ночью я проснулась от того, что он что-то шептал во сне. Я не разобрала слов, но голос был тревожным. Я хотела разбудить его, но передумала. Пусть спит. Пусть видит свои сны. А я буду хранительницей его покоя — так же, как он хранит мой.
Потом я снова закрыла глаза. И мне приснился дождь. Но в этом сне у меня был зонт. И я ждала под ним не одна.
Глава 4
Пятнадцатый этажЯ посмотрела в глаза Антону и сказала:
— Ты знаешь, я бесконечно тебя люблю, и то, что этот мир принял нас, — это невероятное счастье. Мне кажется, что здесь всё в концентрированном виде, и эта шестнадцатиэтажка — как модель мироздания.
Мы сидели на балконе, и две луны висели так низко, что, казалось, их можно потрогать рукой. Антон улыбнулся, но я видела, что он устал. В библиотеке последние дни было много работы — кто-то привёз целый сундук старых книг из другого перехода, и их нужно было разбирать, сортировать, вписывать в каталог. Он приходил домой позже обычного, пахло от него пылью и чем-то сладким, как бывает только от очень старых страниц. Но глаза его всё равно светились. Он был счастлив. Мы оба были счастливы. И именно поэтому я вдруг подумала: а что, если счастье не заканчивается на шестнадцатом этаже? Что, если оно ждёт на каждом?
— Слушай, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Мы живём на шестнадцатом. Мы были на крыше — это выше. Но мы никогда не были на пятнадцатом. Ни разу. Мы спускаемся вниз, проходим мимо, а там — этаж. Надо бы нам там побывать. Хоть с соседями познакомимся.
Антон отставил чашку с вишнёвым чаем и посмотрел на меня с интересом.
— Ты хочешь пойти в гости к тем, кто живёт прямо под нами? — переспросил он. — Мы здесь уже столько времени, а я даже не знаю, есть ли там кто-то.
— Вот и я не знаю, — сказала я. — Но это даже интереснее. Тайна за дверью.
Он усмехнулся и кивнул. В этом мире мы научились не спорить с желаниями друг друга. Если кому-то хочется исследовать — значит, исследования будут.
На следующее утро Антон ушёл в библиотеку, а я отпросилась у Лики на час раньше. Вернулась домой, переоделась и стала ждать его у двери. Я почему-то волновалась, как перед первым свиданием. Пятнадцатый этаж — это ведь не просто лестничная клетка. Это целый уровень бытия. Шестнадцатый этаж — наш, обжитый, тёплый, с запахом мяты и старых книг. А пятнадцатый — неизвестность.
Антон пришёл ровно в шесть. Он выглядел уставшим, но счастливым — это было его обычное состояние после работы. Глаза чуть припухли от долгого сидения за столом, но улыбка была настоящей.
— Ну что, идём знакомиться с соседями? — спросил он, снимая куртку.
— Идём. Только ты не очень устал?
— Для приключений я никогда не устаю, — он подмигнул мне. — Пошли.
Мы вышли из квартиры и остановились у лестницы. Я посмотрела вниз. Ступеньки уходили куда-то в полумрак, и на мгновение мне показалось, что я снова в том переходе, в Междумирье. Но нет — это был просто наш дом. Две луны уже начали разгораться за окнами на лестничных клетках, и их фиолетовый свет ложился на перила.
— Давай спускаться осторожно, — сказала я. — Не полетим. Пусть будет серьёзно.
Антон кивнул и взял меня за руку. Мы пошли вниз, считая ступеньки. Сначала шестнадцатый, потом полтора — это был технический зазор, где ничего не было, просто бетон и пыль. А потом мы увидели площадку пятнадцатого этажа.
Она отличалась от нашей. На шестнадцатом была одна дверь — наша, оранжевая, с медной ручкой. Здесь же я насчитала четыре двери. Четыре. Они стояли ровно, как солдаты на посту, и каждая была разной.
Первая дверь была синей, выкрашенной яркой масляной краской, которая ещё не успела потрескаться. На ней висела табличка с чем-то, написанным от руки, но буквы плясали и не складывались в слова. Я всмотрелась — иероглифы? Нет, просто каракули. Как будто ребёнок водил рукой, не умея писать, но очень хотел оставить след.
Вторая дверь была зелёной, но не мягкой, пастельной, как другие дома в нашем городе, а ядовито-зелёной, кислотной. На ней не было таблички, но из-под порога сочился свет — не ровный, а пульсирующий, как сердцебиение. Я присела на корточки и приложила ладонь к щели. Тепло. Живое тепло.
Третья дверь была почти чёрной. Не чёрной краской, а тёмным деревом, старым, покрытым лаком, который пошёл рябью. Ручка была бронзовой, очень старой, и на ней кто-то выцарапал букву «М». Я провела пальцем по царапинам. Острые. Недавние.
И четвёртая дверь. Она была приоткрыта.
Совсем чуть-чуть, на толщину пальца. Из щели тянуло воздухом — не тёплым и не холодным, а просто другим. Как будто за ней была не комната, а целая вселенная. Антон подошёл к ней первый и толкнул легонько. Дверь не заскрипела, не захлопнулась — она просто открылась шире, приглашая.
— Зайдём? — спросил он шёпотом.
— Зайдём, — ответила я таким же шёпотом.
Мы переступили порог.
И мир вокруг нас перестал быть лестничной клеткой.
Мы оказались в коридоре. Но не в обычном — в каком-то бесконечном, с мягкими стенами, которые гнулись под пальцами, как ткань. Пол под ногами пружинил, и каждый шаг звучал глухо, будто мы шли по плотному одеялу. Я оглянулась — двери позади уже не было. Был только этот тоннель, уходящий куда-то вперёд, в сферическое свечение.
— Это не квартира, — сказал Антон. Голос его звучал странно — приглушённо, как в ватной комнате.
— Это дорожка, — ответила я. — Куда-то ведёт. Пошли.
Мы двинулись вперёд. Стены переливались оттенками — там, где мы вошли, они были тёмно-серыми, но чем дальше мы шли, тем светлее и ярче они становились. Сначала появился розовый, потом жёлтый, потом бирюзовый. Ткань под руками стала бархатистой, а воздух наполнился запахом ванили и сухоцветов.
А потом дорожка вывела нас в лес.
Я замерла на границе, потому что такого леса я не видела никогда — ни в том мире, ни в этом. Это был лес, сотканный из ткани. Каждое дерево, каждая ветка, каждый лист были сшиты из лоскутов, бархата, ситца, парчи. Стволы — из скрученных полос зелёного фетра, кроны — из кружев и тюля, а вместо коры — тесьма и пуговицы. Здесь росли дубы из вельвета, клёны из атласа, а берёзы были сделаны из белого плюша, и на их стволах чернели нашитые молнии.
И игрушки. На каждой ветке висели игрушки. Маленькие, размером с ладонь или с кулак, но их было так много, что они закрывали небо. Плюшевые зайцы, вязаные кошки, деревянные лошадки на прищепках, куклы из мочала, солдатики из тряпицы. Они не двигались, но у них были лица — нарисованные углём, вышитые нитками, налепленные из лоскутков. И все они смотрели на нас. Не зло. Не добро. Просто смотрели.
— Это как из моего сна, — прошептала я. — Мне снилось такое когда-то. Очень давно, ещё в том мире. Только я думала, что сны бывают только раз.
— Здесь бывает всё, — сказал Антон тихо. — Даже сны из детства.
Я не удержалась. Сделала шаг, другой — и побежала. Не потому, что надо было куда-то спешить, а потому, что ноги сами понесли меня по этому тряпичному лесу. Я прыгала с кочки на кочку (кочки были из набитой ватой мешковины), я гладила стволы (шершавые, приятные), я даже поцеловала одну тряпичную шишку, свисавшую с ветки. Мне было так радостно, что слёзы выступили на глазах. Я смеялась, кружилась, размахивала руками, и игрушки на ветках тихо позвякивали пуговицами в ответ.
— Анфиса, ты как ребёнок, — сказал Антон, догоняя меня. Он улыбался, но я заметила, что его улыбка была не такой открытой, как обычно.
— А разве мы не должны иногда становиться детьми? — спросила я, останавливаясь. — Мы же пришли за счастьем. А разве детство — это не чистое счастье?
— Детство — это сложное счастье, — ответил Антон. — В нём есть не только радость, но и то, что потом болит годами.
Он пошёл вперёд, внимательно разглядывая ветки. Я шла за ним, и моё сердце уже не прыгало от восторга — в нём появилась тревога. Почему он так смотрит? Что он ищет?
Антон остановился под деревом, которое было выше всех. Его ствол был сшит из джинсовой ткани, а крона — из десятков разноцветных носовых платков. На ветвях висело особенно много игрушек: самолётики из фетра, кораблики из картона, какие-то фигурки животных, сшитые грубыми стежками. И среди них — маленький тряпичный пистолет. Чёрная ткань, жёлтый шнурок вместо курка, на рукоятке нашита красная пуговица — наверное, кнопка выстрела.
Антон потянулся к нему. Я видела, как дрожит его рука. Он снял пистолет с ветки очень осторожно, как будто боялся, что тот рассыплется. И замер.
Улыбка сползла с его лица. Совсем. Я подошла ближе и увидела, что его глаза стали влажными.
— Что случилось? — спросила я тихо.
Он сжимал этот тряпичный пистолет так сильно, что побелели костяшки пальцев. Я никогда не видела его таким — потерянным, будто время для него остановилось и отмоталось назад, куда-то в другую жизнь.
— Мне кажется, — сказал он голосом, который я едва узнала, — что мы здесь не только за счастьем. Но и чтобы прорабатывать детские травмы. Чтобы стать ещё счастливее. Понимаешь, когда-то я просил такой пистолет у отца. Точно такой же, из ткани. Я нашёл его в журнале, вырезал картинку и приклеил на стену. Я говорил отцу: «Купи, это же недорого, это же просто игрушка». А он сказал, что даже такая игрушка слишком дорога. Что у нас нет денег. Я вырос, я забыл об этом пистолете. Но вот он. Висит здесь. Ждёт меня тридцать лет.
Я взяла его за руку. Ладонь была холодной.
— Но теперь ты можешь играть с ним, — сказала я мягко. — Пистолет здесь. Ты можешь взять его. Пострелять. Почувствовать себя тем мальчиком, который просто хотел маленькое счастье.
Антон снова вздохнул. Глубоко, тяжело, как будто выдыхал не воздух, а годы.
— Дело не в пистолете, Анфиса, — сказал он. — Дело в том, что отца уже нет. Того, который мог бы купить мне этот пистолетик. Понимаешь? Не купил тогда, а теперь его нет. И я не могу вернуться и сказать ему: «Смотри, он у меня есть. Я сам его нашёл. Но это уже неважно».
Я стояла рядом и не знала, что сказать. Что вообще можно сказать человеку, который нашёл в волшебном лесу своё несбывшееся детство?
А потом произошло то, чего я не ожидала.
Антон поднял голову. И посмотрел куда-то мимо меня, вглубь леса, туда, где между двумя бархатными елями висело большое круглое зеркало в лоскутной раме. Я не заметила его раньше — оно сливалось с деревьями. Но теперь, когда Антон взглянул туда, зеркало засветилось.
И в нём появилась фигура.
Мужчина. Средних лет, в простой рубашке, с такими же, как у Антона, светлыми волосами и немного усталыми глазами. Он не был ярким — полупрозрачный, будто сотканный из лунного света, но его черты были узнаваемы. Я сразу поняла. Это был отец Антона.
— Папа, — прошептал Антон.
Тень в зеркале не ответила. Она просто стояла и смотрела на сына. Не осуждающе. Не виновато. Просто присутствовала.
— Я просил тебя, — сказал Антон зеркалу. — Я просил так сильно, что плакал по ночам. А ты сказал: «Не выдумывай, это просто тряпка».
Тень молчала. Но мне показалось, что её очертания чуть расплылись — то ли зеркало затуманилось, то ли сам Антон заплакал.
— Теперь я понимаю, — продолжил Антон, сжимая пистолет. — У тебя не было денег. Ты не издевался. Ты просто не мог. Но я вырос и почему-то помнил не то, что ты меня обнимал на ночь, а то, что ты не купил игрушку. Я нёс эту обиду столько лет. А она — просто тряпка. С пуговицей.
Он замолчал. Тень в зеркале медленно подняла руку и прижала её к стеклу изнутри. Ладонь. Такая же, как у Антона. Я увидела, как Антон вздрогнул. И сделал то же самое — прижал ладонь к зеркалу снаружи.
Они не коснулись друг друга. Между ними было стекло и, наверное, целая вечность. Но этого оказалось достаточно.
— Спасибо, — сказал Антон зеркалу. — За то, что был. Даже если не всегда так, как мне хотелось.
Тень улыбнулась. Едва заметно. И начала таять. Сначала исчезли пальцы, потом рука, потом лицо. Через несколько секунд зеркало снова стало просто зеркалом — пыльным, старым, повешенным между двух ёлок.
Антон опустил руку. Повернулся ко мне. Его лицо было мокрым от слёз, но глаза — эти невероятные синие глаза — светились. Не так, как от радости. Сильнее.
— Ты как? — спросила я.
— Кажется, я только что простил его, — сказал Антон. — И себя заодно.
Он посмотрел на тряпичный пистолет, который всё ещё сжимал в руке. Потом осторожно повесил его обратно на ветку.
— Ты не хочешь его забрать? — спросила я.
— Нет, — он покачал головой. — Он должен оставаться здесь. Для другого мальчика, который когда-нибудь сюда придёт. Для того, кто ещё не простил.
Он взял меня за руку, и мы пошли назад, по тряпичной дорожке, мимо игрушечных деревьев, мимо пуговиц и кружев. Лес провожал нас лёгким шелестом ткани. А я думала о том, что счастье — это не только радость. Это ещё и способность заглянуть в свою старую боль, вытащить её на свет, рассмотреть и отпустить. Не забыть. Отпустить.