16 этажей счастья

Восьмой трамвай и тёплые книги

Утром я поехала в кафе, а Антон — на свою работу. Но почему-то я могла думать только о нём. Мне захотелось поехать к нему прямо сейчас, не откладывая на вечер. Ведь это тоже счастье — делать то, что хочется, в эту минуту, в эту секунду, не дожидаясь правильного часа или выходного дня. Я сказала Лике, что мне надо к Антону, и мы договорились, что она справится в кафе без меня.

— Давай, — улыбнулась Лика, вытирая чашку. — Ты редко просишь. И вообще, счастье — оно ведь не только в чашках и пирожных. Иногда оно в трамвае, по пути к тому, кого любишь.

Я поцеловала её в щёку (она не удивилась, здесь вообще легко целуют друг друга) и выбежала на улицу.

На остановке я запрыгнула в восьмой трамвайчик. Он был старенький, с деревянными сиденьями и круглыми латунными поручнями, отполированными тысячами ладоней. Внутри было немноголюдно: я, одна женщина, которая сидела ко мне спиной, и мужчина. Он сел напротив, сразу уткнувшись в телефон. В этом мире есть телефоны, правда? Ну, здесь ведь всё может быть. Всё, что кому-то нужно для счастья. Кому-то — книги, кому-то — ткани и игрушки, кому-то — возможность позвонить и сказать: «Я еду к тебе». Я не стала доставать свой телефон — он лежал на дне сумки, и мне не хотелось нарушать эту минуту.

Трамвай тронулся. Мои мысли на секунду сместились в тот мир, из которого я по сути сбежала. Я вспомнила грязные улицы, вечную спешку, соседок с их ладаном. Вспомнила, как боялась возвращаться в комнату. Но я быстро пришла в себя. Ведь я здесь, и я счастливая. Здесь всегда золотая погода, я нашла мужчину своей мечты, всё легко и хорошо. Нам никто не мешает.

Мне нравилось быть здесь и сейчас, смотреть, как мелькает пейзаж за стеклом. Домики с цветными крышами, клумбы, мостовая, выложенная разноцветной плиткой. В какой-то момент я подумала: было бы неплохо проехать по всему маршруту, до самого конца, никуда не выходить, просто сидеть и смотреть. Но когда трамвай подкатил к остановке, где надо было выходить, я расплылась в улыбке и почувствовала такой сильный прилив счастья, что у меня перехватило дыхание. Ведь я скоро увижу Антона.

Остановка называлась «Мост». Хотя рядом никакого моста я не видела — только старые тополя и невысокое здание из серого камня, похожее то ли на особняк, то ли на маленький замок.

Работа Антона была хранилищем книг, и место это почти что походило на замок — с башенками, стрельчатыми окнами и коваными решётками. Но его кабинет, как он рассказывал, находился в подвале, в самом низу. Я ни разу не была у него на работе, поэтому невольно залюбовалась интерьером, едва переступив порог.

Входная дверь вела в круглый холл с витражным потолком. Свет, проходя сквозь цветные стёкла, ложился на пол осколками синего и золотого. Пол был выложен каменной плиткой, но не холодной, а тёплой, будто под ней работала печь. Вдоль стен — ниши и арки — стояли высокие стеллажи. Книги возвышались до потолка. Не лежали, а именно возвышались, как старые стражники. Некоторые были в кожаных переплётах с тиснением, другие — в простой ткани, третьи — вообще без обложек, просто сшитые листы, перетянутые шнурками.

Я прошла через холл и начала спускаться по широкой винтовой лестнице. Ступеньки были каменными, но на каждой лежал маленький коврик — вышитый, вязаный, лоскутный. Чьи-то заботливые руки. Спуск занял минуты три, и наконец я оказалась внизу.

Подвал оказался вовсе не подвалом в том смысле, к которому я привыкла. Здесь не пахло сыростью и пылью. Пахло старыми страницами, сухими травами и ещё чем-то сладким, как мёд. Свет давали не лампы, а маленькие стеклянные шары, подвешенные под потолком. Они горели ровным золотистым светом, не мигая.

Стены здесь были кирпичными, но почти полностью скрытыми за книжными полками. Полки же были не прямыми, а изогнутыми, как волны, — они опоясывали комнату, перетекали одна в другую, создавая уютную пещеру из книг. В центре комнаты стоял большой стол. На столе — стопка книг, лупа с бронзовой ручкой, чернильница и перо с железным наконечником. И Антон.

Он сидел за столом в своей обычной серой футболке, но поверх неё был надет старый кожаный фартук, весь в чернильных пятнах. В руках он держал книгу — раскрытую, так что я видела пожелтевшие страницы и витиеватые буквы, похожие на вензеля. Услышав шаги, он поднял голову. Удивление — потом недоверие — потом чистая, незамутнённая радость.

— Анфиса? — он отложил книгу и встал. — Ты… как ты здесь?

— На трамвае, — сказала я, улыбаясь. — Соскучилась. Лика меня отпустила.

Он обошёл стол и подошёл ко мне. Взгляд его был таким тёплым, что мне показалось, он обнимает меня ещё до того, как протянул руки. А потом он подхватил меня на руки — легко, как пушинку, — и закружил.

Это немного напоминало сонное царство. Мне казалось, что я читаю какую-то книгу, где главный герой — романтичный, сильный и немного неловкий — подхватывает свою возлюбленную на руки и кружится с ней. И только потом, когда он поставил меня на пол и я отдышалась, я вспомнила, что на мне белое лёгкое платье — почти как у невесты, но только очень простое, без кружев и фаты.

— Ты выглядишь… как с картинки, — сказал Антон, переведя дыхание. — И платье тебе идёт.

— А ты выглядишь как хранитель книг, который слишком много работает, — ответила я, проведя пальцем по чернильному пятну на его фартуке. — Тут так красиво. Почему ты никогда меня не звал?

— Думал, тебе будет скучно, — признался он. — Здесь тихо, никого нет. Иногда мне кажется, что я единственный человек во всей вселенной, который помнит об этом месте.

— А кто ещё работает?

— Никого. Я один. Хранитель — это всегда один, — он усмехнулся. — Звучит пафосно, но на самом деле я просто сижу в подвале и вожусь с книгами. Ну, пойдём, покажу?

Он взял меня за руку и повёл между полками. Я шла и касалась ладонью корешков — они были разными. Гладкие и шершавые, тёплые и прохладные, пахнущие деревом и пахнущие воском.

— Сюда почти никто не приходит, — рассказывал Антон, не оборачиваясь. — Но моя работа очень важна для вселенной. Потому что то, что я здесь делаю, запускает очень важные процессы. Они влияют на мироустройство.

— И что же ты делаешь?

— Читаю. Но не так, как читают люди. Я слушаю книги. Каждая из них говорит со мной — одни голосом, другие музыкой, третьи — просто ощущением. Моя задача — определить, готова ли книга выйти в мир. Если готова — она переходит в верхние залы, и её читают люди. Если нет — остаётся здесь, внизу, дозревает.

— Книги дозревают? — я улыбнулась.

— А ты думала, они рождаются сразу готовыми? — он остановился у одной из полок, которая была чуть ниже остальных. — Вот, например.

Он снял с полки книгу. Она была небольшой, в переплёте из мягкой кожи цвета топлёного молока. На обложке не было названия — только тиснёный рисунок: птица, летящая над волнами. Антон протянул книгу мне.

— Приложи руку.

Я положила ладонь на обложку. И ахнула. Книга была почти тёплой — не обжигающей, а именно тёплой, как нагретая солнцем кошка. И мягкой. Будто не кожа под пальцами, а живая плоть, но не пугающая, а ласковая.

— Чувствуешь? — спросил Антон.

— Да. Она… живая?

— Не совсем. Но в ней есть энергия. Как в батарейке, только не для лампочки, а для душ. Я такие книги сразу отправляю наверх. Они нужны людям — чтобы согревать.

Он взял другую книгу — поновее, в синем коленкоре. Я приложила руку. Холодная. И тяжёлая, будто внутри не страницы, а камни.

— А эта не готова, — сказал Антон. — Ещё сырая. Писатель торопился, не дождался, пока вылежится. Такие я убираю во второй зал.

— Там их много?

— Достаточно, — он вздохнул. — Ко мне приносят книги от многих разных авторов. Но некоторые пишут с надрывом, с болью, которая не переварена. У них пока нет выдержки, нет силы. Поэтому те книги хранятся в другом помещении. Я захожу туда раз в неделю — проверяю, не созрели ли. Иногда прихожу и плачу. Не от жалости, а потому что боль настоящая, даже если книга сырая.

Мы подошли ко второй двери — тяжёлой, окованной железом. Антон не стал её открывать. Только провёл ладонью по замку.

— Там темно и горько, — сказал он. — Ты пока не готова туда заходить. И я не готов тебя туда вести.

— Когда-нибудь, — сказала я. — Вместе. Когда будем сильнее.

— Договорились.

Он улыбнулся, и мы вернулись в его кабинет. Я села в кресло напротив стола, а он продолжил работу — раскрыл книгу, которую отложил, когда я вошла, и начал водить пальцем по строкам, шепча что-то себе под нос. Я смотрела на него. На его руки — длинные пальцы, чистые ногти, маленькая родинка между большим и указательным. На его губы, которые двигались беззвучно. На складку между бровями — он сосредоточенно хмурился, когда доходил до трудного места.

«Вот оно, — подумала я. — Счастье. Сидеть в тёплом подвале среди книг и смотреть, как работает любимый человек. Не мешать ему. Просто быть рядом».

Мы пробыли там до вечера. Я не мешала — листала какие-то книги из верхнего зала (они были лёгкими, приятными, как кофе утром), а иногда просто закрывала глаза и слушала, как Антон шуршит страницами. В этом звуке было что-то древнее и успокаивающее.

Домой мы ехали уже закатным часом. На улицах зажигались фонари, и воздух стал чуть прохладнее, но не холоднее — просто свежее. Мы сели в тот же восьмой трамвайчик. Он был почти пустым: только старик с авоськой и девушка с огромным букетом полевых цветов.

— Давай проедемся подольше, — предложила я, когда трамвай тронулся. — Посмотрим весь маршрут. До самого конца.

Антон кивнул и обнял меня за плечи. Я наклонила голову и положила ему на плечо. Было тепло, уютно. За окном мелькали огни — сначала зелёные, потом жёлтые, потом синие. Город готовился ко сну, а мы не спешили.

Я была очень счастлива. И вдруг у меня возникло странное, отчётливое ощущение: кто-то настойчиво в этот момент пишет про нас книгу. Не блокнот, не дневник — настоящую книгу. Как будто перо писателя выводит слова и буквы, строчка за строчкой. И вот-вот эта книга окажется в хранилище Антона. Во втором зале. Том самом, где лежат недозревшие истории.

— Ты чего затихла? — спросил Антон, почувствовав, что я перестала дышать.

— Мне кажется, нас кто-то пишет, — сказала я.

Он не засмеялся. Не сказал «глупости». Только крепче обнял и тихо ответил:

— Пусть пишет. Главное, чтобы это была книга, которую не уберут во второй зал. Чтобы мы были готовы.

Трамвай катил по ночному городу. Мы проехали мост — на этот раз настоящий, с ажурными фермами и огнями, отражающимися в воде. Проехали парк, где деревья были похожи на тех, тряпичных, только живые. Проехали остановку «Кафе "Включите"» — я увидела свет в окнах и представила, как Лика моет полы. Проехали мимо оранжевой многоэтажки.

А потом трамвай свернул в тупик и остановился. Дальше пути не было.

— Конечная, — сказал водитель.

Мы вышли. Оглянулись. Вокруг было тихо, только луны — обе — висели высоко. И мы пошли пешком, держась за руки, по пустым вечерним улицам. Домой. На шестнадцатый этаж. Потому что даже самое длинное путешествие заканчивается там, где тебя ждут.

Я ещё долго думала о той книге, которую кто-то пишет. И мне казалось, что она уже почти поспела. Что скоро её переложат из второго зала в первый. Что она будет тёплой.

И что мы её обязательно прочитаем.