Пепел ведьм

ПРОЛОГ

Двести лет назад на мир опустилась страшная напасть – Крысиная чума. Никто не помнил, где она появилась впервые. Одни говорили, что с востока, где за морями лежали забытые земли. Другие шептались, что болезнь пришла из самой земли, проснувшись после долгого сна. Но все помнили одно – она пришла внезапно. Люди сгорали заживо от нестерпимой лихорадки. Кожа их покрывалась причудливыми узорами, похожими на морозные цветы, будто сама смерть оставляла на них свой последний знак. Больные кричали в первые дни, умоляя о помощи, но спустя время крики стихали. Они умирали с жуткой, почти блаженной улыбкой на устах, словно перед последним вздохом видели нечто прекрасное.

Первые лекари пытались найти лекарство. Они варили настои, смешивали травы, вскрывали старые книги, оставленные ещё до рождения нынешних королей. Но всё было напрасно. Болезнь не выбирала. Она приходила в богатые дома и нищие хижины. Забирала детей и стариков, воинов и крестьян. Она оставляла после себя пустые деревни и улицы, где больше не слышался смех.

Однажды умер целый город, а уже утром там звонили колокола, призывая людей на службу. К вечеру никто уже не вышел из домов.

Мир охватил страх. Королевства по всему континенту хранили молчание, изредка бросая крохи помощи – то мешок зерна, то пару лекарей, которые сами вскоре ложились в общую могилу.

Вопрос «Откуда?» висел в воздухе, словно предсмертный хрип, и тогда заговорил Верховный Инквизитор Ордена Святого Пламени. Его голос прогремел над площадями и храмами: ведьмы. Именно они, скрывающиеся среди простого люда, принесли эту хворь. Именно они, желая отомстить за века гонений, отравили колодцы, нашептали ветрам и напоили землю ядом. Люди хотели верить ему. Потому что страх всегда ищет лицо, на которое можно направить ненависть.

Говорили, что когда-то Верховный Инквизитор был другим. Что прежде, чем облачиться в белые одежды Ордена, он верил в милосердие и даже защищал тех, кого теперь называл чудовищами. Но люди редко помнят, кем был человек до того, как его боль превратилась в ненависть.

Сначала люди сомневались. Многие знахарки и травницы, которых позже назовут ведьмами, до последнего дня лечили больных, клали холодные компрессы на пылающие лбы и шептали заговоры над умирающими детьми. Они не спрашивали, верит ли человек в их силу. Они просто помогали. Но страх оказался сильнее благодарности. Народу нужен был враг, которого можно увидеть и уничтожить. И королевства одно за другим склонили головы перед Орденом.

Виновный был найден.

Верховные Инквизиторы провозгласили священный приговор:

— Только пламя очистит людскую душу!

Тех, кто осмеливался возражать, объявляли пособниками ведьм и бросали в сырые подземелья. Голоса несогласных быстро затихли. А вместе с ними исчезла правда. Первыми на костёр вывели двух женщин – мать и дочь. Орден объявил, что именно они принесли Крысиную чуму в мир. Именно их кровь должна была стать началом очищения.

Говорили, что дочь была совсем юной. Она едва достигла совершеннолетия и до последнего не понимала, почему люди, которых она когда-то лечила, теперь смотрят на неё с ненавистью. Она не проклинала их, не кричала. Лишь смотрела на толпу, пытаясь найти хотя бы одно знакомое лицо. Но никто не отвернулся.

В день казни площадь перед собором была забита до отказа. Люди стояли так плотно, что жар костра мог в любой момент достать и их. Воздух дрожал от дыхания толпы, пропитанный запахом смолы, страха и пота.

Девушка молчала. Её лицо было бледным, как первый снег, а по щекам беззвучно катились слёзы. Она уже приняла свою судьбу. Её мать стояла рядом с высоко поднятой головой. В её глазах не было страха, только боль и ярость.

Когда первые языки пламени жадно лизнули сухие поленья у их ног, женщина наконец заговорила. Её голос, хриплый и сильный, разнёсся над притихшей площадью:

— Да сгорим мы дотла… Но пепел наш останется с вами вечно! Пепел помнит всё!

В ту же секунду началась суматоха. Кто-то из толпы рванулся вперёд, пытаясь прорваться к костру. Кто-то закричал, что это ошибка. Кто-то упал на колени, моля о прощении. Но было уже поздно. Охрана Ордена с трудом сдерживала людей, оттесняя самых отчаянных древками копий. Пламя взревело. А когда костёр погас, на месте казни остался лишь серый пепел. Но на следующий день возле собора люди нашли странный знак. Три маленькие чёрные точки. И никто не смог объяснить, откуда они появились.

С тех пор ведьм жгли повсюду. Их узнавали по трём тёмным точкам на ключице – метке, которая, как выяснилось, могла проявиться у ребёнка ещё при рождении.

Три точки.

Три символа ведьмовской силы.

Одни считали их проклятием. Другие — последним даром тех, кого сожгли.

Каждого такого младенца немедленно забирали и топили в Чёрной реке, чьи воды уходили в Загадочный лес – место, куда не осмеливался ступать ни один и человек. Так началась долгая и кровавая война между ведьмами и Орденом Святого Пламени. Война, в которой никто уже не помнил, кто первым пролил кровь. Война, где правда была похоронена вместе с тысячами невинных. Но одна вещь осталась неизменной.

Пепел действительно всё помнил.

Глава первая.

— Не снимай плащ.

Это были последние слова матери перед рассветом. Калиста поправила капюшон, прижимая грубую ткань к коже так крепко, будто от этого зависела вся её жизнь. Даже в тёплом летнем воздухе она не позволяла плащу сползти ниже ключицы. Три крошечные чёрные точки — метка, которую не смыть ни водой, ни временем. Стоило кому-нибудь её увидеть, и от дома остались бы лишь пепел да погребальные гимны.

За окном медленно оживала деревня. Скрипели тяжёлые колёса телеги. Где-то надрывно закукарекал петух. На соседнем дворе женщина развешивала бельё, вполголоса напевая старую песню о Святом Пламени. В ней ведьм называли «дети чумы», «порождением тьмы» и «проклятием живых». Калиста невольно коснулась ткани на груди, словно могла почувствовать жжение метки даже сквозь плотный плащ. Двести лет прошло с тех пор, как Орден объявил Великую Чистку. Так они называли сожжение ведьм. И всё это время люди продолжали верить в ложь так же истово, будто она была высечена на камне.

После Великой Чистки новый закон предписывал: каждая девушка, достигшая восемнадцати лет, должна была либо выйти замуж, либо отправиться «на учение» в храм Ордена Святого Пламени. Через год или два большинство из них всё равно становились жёнами служителей Пламени. Элайза знала, что этот день неизбежен. Поэтому уже несколько лет готовила дочь к побегу.

Элайза уже давно слышала о Загадочном лесе. О древних деревьях-великанах, чьи кроны сплетались так густо, что под ними царили вечные сумерки. О тропах, которые сами выбирали, кого впустить, а кого навсегда запутать среди чащи. Люди называли эти истории страшными сказками. И только ведьмы знали правду.

Сама Элайза ведьмой не была. Но в старых родовых записях, спрятанных под половицей, рассказывалось о женщинах с такой же меткой. Когда родилась Калиста, Элайза долго всматривалась в маленькую ключицу дочери. Ничего не было. Но ровно через год на коже проступила метка, будто сама ночь оставила на ребёнке свою печать.

Поначалу Элайза пыталась скрывать их обычной краской. Но кожа девочки постоянно воспалялась. Тогда женщина обратилась к старым рецептам из бабушкиной книги и после долгих попыток создала особый состав — лёгкий, стойкий и почти не вызывавший раздражения. Годы шли и Калиста росла. Из девочки она превратилась в красивую девушку с глубокими тёмно-зелёными глазами и мягкими ямочками на щеках, это был единственный подарок, доставшимся ей от отца. Он умер от трудовой лихорадки за несколько недель до её рождения.

Элайза осталась совсем одна. Она была талантливой художницей. Поначалу едва удавалось сводить концы с концами, но постепенно появились состоятельные заказчики. Потом в доме, стали появляться — красивые платья для дочери, тёплые зимние шали, вкусная еда. Каждую заработанную монету Элайза тратила с одной мыслью — чтобы Калиста ни в чём не нуждалась.

Ведь долгие годы она не могла иметь детей. Пока однажды не нашла старую книгу своей бабушки. Настой, приготовленный по забытому рецепту, подарил ей то, о чём она уже перестала мечтать. Чудо.

И теперь это чудо уходило. И ведь ещё совсем недавно Калиста бегала по лугам, собирая полевые цветы и гладкие речные камни для материнских красок. Вместе с матерью, ходили на рынок, где Элайза продавала свои картины, такие яркие и живые, словно вобравшие в себя частицу самого света

До совершеннолетия оставалось всего несколько дней. Медлить было нельзя.

— Прошу, не плачь, мама, — тихо сказала Калиста, осторожно стирая слезу с горячей щеки Элайзы. Голос девушки дрожал, но она изо всех сил старалась улыбаться. — Всё будет хорошо. Береги себя.

Она медленно поцеловала мать в лоб, словно пыталась навсегда запомнить это тепло. Подхватила дорожную сумку, перекинула ремень через плечо, и шагнула к двери. Уже на пороге обернулась, улыбнулась слабо, но искренне. Будто действительно собиралась всего лишь сходить на рынок.

— Ты тоже береги себя… — прошептала Элайза. Голос сорвался.

Она отвернулась, не в силах смотреть, как единственное чудо её жизни растворяется в предрассветной дымке. Дверь закрылась почти беззвучно, и дом вдруг стал пугающе пустым.

Путь к Загадочному лесу был неблизким. Горы и тёмная, почти чёрная полоса деревьев виднелись на горизонте совсем рядом, будто протяни руку и коснёшься хвои, но пришлось идти в обход. Короткая дорога давно уже была под присмотром Ордена, и если бы служители поймали её там, то к вечеру она бы уже горела на костре, а запах горелой плоти смешался бы с дымом родных труб. Добираться до леса предстояло почти два, а то и три дня. В сумке у Калисты лежало всё самое необходимое: сухой хлеб, кусок сыра, фляга с водой, смена белья и маленький кинжал, который мать спрятала на дне сумки, на случай, если путь затянется дольше, чем она рассчитывала.

Калиста не торопилась покидать родные земли. Время от времени она оборачивалась на дом и смотрела, как из трубы уже поднимается тонкая струйка дыма, серая и ленивая, будто дом тоже просыпается. В груди кольнуло, от мысли что, она видит этот дым в последний раз. С соседями она здоровалась так, будто ничего не происходило, будто сегодня такой же день, как и все предыдущие.

— Калиста! Доброе утро! На рынок уже собралась? А чего одна? Где мама? — женщина средних лет, развешивавшая бельё на верёвке, засыпала девушку вопросами. Влажные простыни тихо хлопали на ветру, и Калисте пришлось притормозить.

— Доброе утро, тётушка! Да-да, на рынок. Маме срочно нужна новая краска, заодно прогуляюсь, — она улыбнулась и поправила ремень сумки. — Погода сегодня прекрасная!

Она не стала задерживаться и пошла дальше, хотя в груди уже теснилась тревога, тяжёлая и холодная, как камень. Она ведь больше не вернётся.

«Что будет дальше?» — Вопросов в голове было слишком много, но идти нужно было невзирая ни на что.

Спустя некоторое время девушка поднялась на небольшой холм, и вид с него открылся поистине чудесный. Перед ней раскинулся центральный рынок Эстерия, самый большой во всём королевстве. Сюда со всей округи съезжались торговцы, и здесь никогда не бывало тихо. Воздух дрожал от голосов, звона монет, скрипа телег и запахов: сладких, острых, дымных, цветочных. Каждый зазывал прохожих, выставляя напоказ что-то новое и диковинное: у одних – ткани немыслимой красоты, переливающиеся на солнце, будто сотканные из воды и огня; у других – камни, которые светились изнутри тусклым зелёным или синим светом; у третьих – заморские сладости, пропитанные мёдом и пряностями, от которых кружилась голова. Калиста с матерью были здесь частыми гостьями, поэтому её уже узнавали, здоровались, спрашивали, как дела и где же Элайза. И каждый раз она отвечала так же, как ответила соседке.

— Калиста! Ты сегодня одна? Решила сбежать? — женщина с лучезарной улыбкой, чуть младше Элайзы, выглянула из-под прилавка с травами и цветами и застала девушку врасплох. Свежий запах мяты, лаванды и чего-то горьковатого ударил в нос. Калиста на мгновение побледнела, а потом улыбнулась и даже тихо рассмеялась.

— А почему бы и нет? Когда мама варит новые краски, хочется сбежать как можно скорее, — сказала она, и женщина улыбнулась ей в ответ.

Здесь все знали, каково это – готовить материалы для картин. Некоторые краски приходилось варить из цветов и трав, которые воняли так, что Калиста часто предпочитала уйти из дома, пока запах не выветрится.

На каждом углу кипела жизнь. Играли местные музыканты, флейта тянула долгую, почти жалобную ноту, а барабан отбивал ритм, под который люди умудрялись танцевать прямо между рядами, смеясь и расталкивая друг друга. Дети бегали с яблоками, украденными с ближайшего прилавка, а старухи сидели на низких скамейках и перемывали косточки соседям. Калиста выросла здесь, и уходить было невыносимо тяжело: каждое место дышало воспоминаниями, особенно о детстве. Она прошла мимо лавки, где когда-то вместе с матерью продавала картины. Деревянный прилавок всё ещё пах старым лаком и краской. Маленькая Калиста любила танцевать рядом под музыку — так люди обращали внимание, подходили ближе и покупали. Но каждый раз Элайза и Калиста боялись одного: стражи и служителей Ордена. Те всегда держались где-то неподалёку. У них был свой домик для охраны территории — серый, приземистый, с узкими окнами, будто глаза, которые никогда не моргают. Сама стража часто стояла у входов на рынок, следя за порядком: здесь же располагались небольшие таверны, куда заходили пьяницы и устраивали драки. Им вечно мерещились ведьмы — кидались на прохожих или поджигали лавки. После первого большого пожара, когда пламя добралось до трёх рядов и оставило после себя только чёрные остовы, таверны стали открываться только ближе к вечеру, когда торговцы уже уходили, и драк с тех пор стало заметно меньше.

И всё же Калисте было тяжело уходить. Даже несмотря на несколько тёмных пятен, это место стало ей почти таким же родным, как дом. Сердце невольно сжалось, она всё ещё стояла и смотрела на их с матерью лавку, на потёртые доски, на место, где когда-то висели картины. Именно поэтому один из служителей Ордена подошёл к ней.

— Барышня, вам чем-то помочь? Вам неплохо? — мужчина седовласый, примерно одного с ней роста. Светлые глаза смотрели пронзительно, будто пытались заглянуть под кожу.

— Ох, что вы… Всё хорошо. Просто задумалась немного, — молодая ведьма улыбнулась. — Совсем забыла, что матушка просила купить. Стою, вспоминаю, — она неловко рассмеялась.

Мужчина улыбнулся в ответ, но взгляд сразу же скользнул к её шее и ключицам, ища метку. На девушке была бежевая рубашка с высоким воротником до самого горла, и ничего видно не было. Служитель прищурился и уже собирался что-то сказать, когда его окликнули:

— Ксавье, долго ты там ещё? У нас собрание скоро!

Из домика Ордена вышел мужчина примерно того же возраста. Служитель обернулся на голос, а когда снова посмотрел вперёд, девушки уже не было. Вдалеке, среди толпы, мелькнула лишь ткань плаща, быстро растворяясь между яркими тканями и криками торговцев.

Проскользнув между рядами лотков и знакомыми торговцами, Калиста наконец добралась до выхода с рынка. Уходить отсюда ей совсем не хотелось, здесь было шумно, живо, почти безопасно. Но ещё меньше ей хотелось гореть на костре, а матери — гнить в сыром подземелье за укрывательство ведьмы.

Дойдя до арочного прохода, она заметила стражу. Сердце невольно сжалось. Легче всего было раствориться в толпе, которая как раз вытекала из ворот. Капюшон Калиста не накинула — это могло бы вызвать лишние подозрения. Вместо этого она натянула на лицо лёгкую, чуть рассеянную улыбку и шла, будто просто провожала взглядом знакомых. В ту же секунду, почти незаметно, она прошмыгнула мимо стражников.

Дальше дорога вела уже не к родному дому. Ей предстояло направиться в другую деревню, к центральной площади, где когда-то проводили первые казни над ведьмами. Теперь же эти казни перенесли на главную площадь Ордена. А её родной Хартаун как раз лежал на самой границе между Столицей Ордена и Центральным рынком Эстерии.

Когда Калиста окончательно вышла за пределы рыночной территории, она наконец выдохнула и глубоко, полной грудью втянула воздух. Впереди её ждало путешествие в Загадочный лес — в Лесокорию.

Глава вторая.

Колокол трижды пробил над городом. Тяжёлый, низкий гул прокатился между домами, проникая в узкие переулки, заставляя дрожать стёкла в окнах и затихать разговоры на порогах. Он предупреждал: в главном храме Инквизиции начинается собрание, а за ним — служба.

Многие уже шли туда. В глазах у них светилась надежда — сухая, почти исступлённая. Орден Святого Пламени очистит их город, их землю, их мир. Чудовища исчезнут, тьма отступит.

На собрание сходились все, кому было положено: охотники в потёртых плащах, служители с печатями на рукавах, священники, ученики, которых с ранних лет учили молчать и подчиняться, и сама Верховная Инквизиция. После собрания начиналась служба. Туда уже стекался простой люд: слушать, молиться, исповедоваться, жаловаться, просить защиты и справедливости.

Верховный глава Инквизиции Эдрик Канохтен стоял выше, за массивной деревянной трибуной, украшенной символом Святого Пламени. Символ был выжжен глубоко, края обуглены, будто огонь ещё недавно касался дерева. Он медленно оглядывал присутствующих. Те опустили головы и сложили руки в молитве. Каждый шептал что-то себе под нос. Голоса сливались в едва различимый шелест — шорох сухих листьев, которые давно потеряли цвет и имя. Затем, почти одновременно, все подняли взгляды к огромному изображению Света под сводами храма. Руки оставались сомкнутыми. Свет на фреске был холодным, безжалостным, и казалось, что он смотрит прямо в них.

Закончив молитву, каждый подходил ближе к главе, почтительно приветствовал его и отходил в сторону, ожидая начала. Эдрик дождался, пока последний человек займёт своё место. Тишина стала плотной, как дым.

— Да начнётся собрание! — произнёс он громко и чётко.

Все мгновенно подняли на него глаза и опустили руки по швам, вытянувшись ровно, словно солдаты на смотру. Верховный инквизитор медленно поднял ладонь.

— Перед Светом мы равны.

— Перед Светом мы равны, — гулко ответил зал.

— Перед Пеплом мы честны.

— Перед Пеплом мы честны.

— Перед Огнём мы очищены.

— Перед Огнём мы очищены.

Инквизитор продолжил речь, уже громче. Его голос жёстким эхом проносился по залу, ударяясь о каменные стены и возвращаясь обратно.

— Что скрывается там, где нет Света?

— Тьма.

— Что рождается из Тьмы?

— Ведьма.

— Что делает ведьма?

— Искушает.

— Чем она питается?

— Страхом. Кровью. Сомнением.

— А что питает Свет?

Ответ прозвучал уже громче, почти в один голос:

— Наша вера.

Эдрик выдержал короткую паузу. В зале стало слышно, как кто-то тяжело сглотнул.

— Что мы должны сделать с тем, кто отвернулся от Света?

— Вернуть его.

— А если он не захочет вернуться?

— Очистить его.

— А если он будет сопротивляться?

— Очистить его.

— Если будет лгать?

— Очистить его.

— Если будет молить?

— Очистить его.

— Если будет плакать?

— Очистить его.

Инквизитор медленно обвёл взглядом зал. Голос стал тише, почти вкрадчивым.

— А если это будет ваш брат?

В зале стало очень тихо.

— Очистить его.

— Ваша сестра?

— Очистить её.

— Ваша мать?

По залу прошла долгая, тяжёлая пауза. Кто-то качнулся. Кто-то сжал кулаки до белых костяшек. И только после неё:

— Очистить её.

Эдрик опустил взгляд.

— Ваш ребёнок?

Ответ должен был прозвучать сразу, но никто не ответил. Инквизитор ждал, а тишина густела под сводами, словно сама становилась частью ритуала.

— Ваш ребёнок?

Из глубины зала раздался один голос — твёрдый, почти бесстрастный:

— Если Свет потребует — очистить.

Инквизитор улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти незаметной.

— Вот почему Свет избрал нас.

Он опустил руку.

Весь зал опустился на одно колено.

— Мы не судим.

— Мы исполняем.

— Мы не ненавидим.

— Мы помогаем.

— Мы не убиваем.

— Мы очищаем.

И тогда весь зал произнёс последнюю строку — медленно, почти шёпотом, но так, что слова звенели под каменными сводами:

— Пусть плоть сгорит, пусть имя исчезнет, пусть кровь умолкнет — ибо Свет не оставляет следов.

Тишина. Эдрик поднял голову.

— Да будет Свет, что очистит землю и покроет прахом землю.

Он сделал короткую паузу.

— Да будет так.

— Да будет так, — эхом ответил зал.

Все поднялись с колена, низко поклонились и одной шеренгой, друг за другом, вышли из специального зала для собраний. Только Эдрик остался один. Несколько мгновений он неподвижно смотрел на закрывающиеся двери. Потом достал из кармана платок и медленно вытер вспотевший лоб. Он не знал почему, но сегодня храм казался ему душнее обычного. Воздух стоял тяжёлый, словно пропитанный старым пеплом. Предчувствие сжимало грудь. Грядёт что-то великое, и он чувствовал это. Но ещё не понимал, насколько великой окажется цена. Эдрик спустился с трибуны и вышел следом. Снова трижды пробил колокол. Собрание окончено. Скоро начнётся служба.

Звон колокольни ещё отдавался в ушах, когда Калиста Монахем в последний раз обернулась. Родные стены рынка, знакомые до последней трещины в камне, на мгновение вспыхнули в памят, и она отвернулась.

«Дальше. Только дальше.»

Некоторые торговцы уже ушли. Копыта лошадей и тяжёлые колёса телег отбивали ровный, почти убаюкивающий ритм: звук дороги, звук свободы. Калиста никогда раньше не уходила так далеко. Мать всегда была против, а сама она и не стремилась: родная земля давала всё, что нужно ребёнку. Теперь же земля осталась позади.

Дальняя дорога вывела её на старую площадь. Пусто. Только пыль да чёрная сажа — следы долгих сожжений. Солнце стояло уже высоко, и жар ложился тяжёлым пластом. Девушка села на покосившуюся лавку в самом центре. Достала флягу, сделала несколько глотков, спрятала обратно. Прямо перед ней торчали обугленные брёвна — остатки четырёхугольного костра. Они едва держались, готовые рухнуть от любого порыва ветра, но ветер не шёл. Лишь тихий скрип проносился мимо ушей, словно сами брёвна ещё помнили, как трещали. В этом поселении давно никого не было. Разве что в паре домов доживали свой век старики, которым уже не под силу было даже выйти на порог. Юная ведьма смотрела на площадь и думала одно:

«За что так с нами?»

В старинных рукописях и книгах часто рассказывали о Великой Чистке. Предки Элайзы и Калисты называли эти истории чушью и бреднями инквизиции.

«Наверное, когда-то какая-нибудь ведьма просто перешла дорогу не тому священнику. Иначе зачем было бы выдумывать столько страшных историй?»

— Пора идти, — прошептала девушка себе под нос.

Встала, поправила края платья, надетого поверх рубахи, и пошла дальше.

На краю деревни стояла старая мельница — заброшенная, пустая. Поля вокруг давно засохли и заросли. По легендам, и поля, и саму мельницу прокляли ведьмы: сюда сбегали молодые девушки, надеясь укрыться. От Инквизиции, впрочем, не спрячешься. Спустя десятилетия костры перенесли на главную площадь Ордена Святого Пламени — туда, где их могли видеть сами верховные инквизиторы. Калиста с детства слушала байки, баллады и сказки матери. Бегала в маленькую библиотеку у рынка и читала сама. Любопытная и умная, она не раз успевала залезть в неприятности — и почти всегда успевала ускользнуть прежде, чем её поймают.

Сейчас она спустилась к краю реки, чтобы умыться: жара стояла невыносимая, воздух густел от духоты. Река Матерей. Когда-то её называли Чёрными водами. Говорили, что здесь живут водяные и воруют детей, а по ночам плачут утопленницы — молодые барышни, которых топили или которые топились сами. Но это остались лишь легенды. Теперь река носила другое имя: в ней топили младенцев, рождённых с метками. Ходили и другие слухи — что некоторые матери не топили, а просто пускали чадо по течению, веря, что либо чудище заберёт его, либо оно доплывёт до Лесокории. Умывшись и вспомнив все сказки матери, Калиста выдохнула.

— Лишь бы стражников не было, — тихо проговорила она. — Или, что ещё хуже, — Ордена.

Девушка поднялась, отряхнула с платья прилипшую пыль и уже собиралась идти дальше, когда сердце её замерло. Вдалеке, ещё еле различимые на фоне холмов, медленно двигались всадники. Охотники. Калиста узнала их сразу. Дыхание сбилось, ноги будто налились свинцом. Бежать к мельнице было бессмысленно — не успеет, да и пыль под ногами выдаст её вмиг. Оставалась только река.