Благодатный ветер

Егор взял платок, почувствовал, как от бойца пахнет сосновой смолой.

Боец размотал полотенце на ране Егора и бросил в бочку.

— Приложи платок, прямо так, не разворачивая. Натопи баню и смой скверну от нечисти. Отправляйся навестить могилу матери. Разве ты не знаешь, что в ногах матери находится рай?

Егор приложил платок, сморщившись от забившего ноздри запаха гноя.

— Вы что, не военные? — зачем-то спросил он, заранее зная ответ.

— Тебя волнует, что случилось и от чего погибли люди? — В лицо бойца светило солнце, но он не щурился.

— Там был мальчик и девушка. Они… — Егор не успел закончить: боец жестом попросил замолчать.

— Вас всех ждёт конец. И как ни выбирай этот день, вы никогда не будете готовы. Нам неизвестно, что будет с тобой, но ты должен ехать.

Возник нарастающий грохот, и белая пенистая полоса разрезала небосвод — след ворвавшегося в неведомый мир космического тела. Метеорит упал далеко за лесом, всколыхнул землю мощным взрывом.

Егор обернулся в сторону бойцов. Их не было.

Убрав платок, он обнаружил шрам от затянувшейся раны. Бросив платок в бочку с догорающим мусором, он вернулся в дом и стал собираться в дорогу.

Вечерний прохладный ветерок охлаждал напаренное в бане тело, испарял собравшийся каплями пот. Егор сидел на скамейке лицом к реке, с голым торсом и полотенцем на шее, то и дело отмахиваясь от жадных до крови комаров. Далеко за рекой поднималось зарево, горел лес от упавшего днём метеорита. Военные исчезли, и в деревне установилась привычная тишина.

— Я приношу извинения за изжёванное ухо. Признаю, заигрались. Впрочем, так даже лучше. Вроде аккуратнее стало. — Рядом сидел вчерашний гость, по-прежнему в капюшоне.

Егор развернулся, мысленно удивился, как он не заметил приближения незнакомца. Всё, что он успел рассмотреть на лице гостя, — это дуги морщинок в углах рта, тянувшиеся от подбородка до переносицы, и крохотные лукавые глазки, правда, пронизывающие синевой.

— Я бы послал тебя к чёрту, но ты и так знаешь дорогу домой, — проговорил сквозь зубы Егор и демонстративно отвернулся, удивляясь своему спокойствию и отсутствию страха.

Незнакомец рассмеялся, нахально искривив рот.

— Не понравилась тебе моя жена? Может, ты со всеми бабами так? Ну признайся, возжелал её? Красивая? Красивая, не спорь. У меня вкус отменный. Сколько лет ты один? Наскучался, наверное, по женской ласке?

— Если такой ласки, что на роже осталась, так и не надо вообще. — Егор поднялся со скамейки и направился к дому.

— Я извиниться пришёл, — прокричал гость обиженным голосом. — Ну, хочешь, я дверь починю? Ты за ухо обиделся, что ли?

Егор зашёл на веранду и закрыл дверь на замок. Повернулся. Возле закипающего на плите чайника, который только что стоял на столе холодным, сидел гость, задумчиво расставив локти на столешнице и подперев кулаками голову.

— Вот я падок на женщин. И вашего, и нашего рода, всё равно. Всё могу вытерпеть: и голод, и холод, но не воздержание. Так и сгорю в аду из-за этой страсти. Я вчера бутерброд тут оставил, можно доем?

Егор придвинул ногой мусорное ведро, на дне которого валялся бутерброд.

— Угощайся.

Гость привстал, заглянул в ведро и, отрицательно помотав головой, возразил:

— Не буду: мухи обосрали. Я чай с сахаром попью. Жадный ты. Наверное, небогато живёшь… — Незнакомец налил в кружку кипяток, положил три ложки сахара, размешал, отхлебнул и поморщился. Добавил ещё три ложки сахара, тщательно размешал, стал пить. — Я, к примеру, от женских ног без ума. Кто-то не согласится со мной и скажет, что главное — грудь. Другой дурак — назовёт глаза, а кто-то — волосы. Я ещё пойму того, кто пускает слюни на задницу, всё ближе к ногам. Но это их заблуждение: красота — в ногах. Пусть даже страшненькая на лицо, но с ногами как мачты, и я не замечу уродства.

Видел, какие ножки были у той на берегу? Грудь так себе, но ножки… Не оценил? Я так и подумал. Ты наслаждался когда-нибудь видом женских ступней, покрытых переплетением дорожек вен в тусклом свете? Тонкие, длинные, словно ласты, или крохотные, как у куклы. Могу поклясться: ты никогда и не думал об этом. А икры? В форме овала или трапеции, с узким основанием и широким верхом? А эта продольная канавка крепления мышц? Колени острые, как средневековый таран, или плоские, слегка заметные, слившиеся с единой линией ноги? Ты наслаждался прикосновением ладони к нежной коже бедра и видом его перехода в ягодицу? Впрочем, кого я спрашиваю! И неважно, какой формы ноги. В виде икса или дуг, длинные или короткие, лишь бы не толстые. Ну а если они покрыты загаром или украшены капроном чулок, так это — дополнительный бонус.

Гость выпил чай и налил себе ещё. Он снова бросил в кружку три ложки сахара и отхлебнул, сморщившись, взял сахарницу и насыпал сахар в кружку до краёв; по столу разлилась вытесненная законом Архимеда жидкость.

— Что эти сказали? Одинаковые с лица. Что ещё случится? Я предчувствую беду. И мне неспокойно чего-то.

— Не знают они ничего. А тебе пора уходить. Время для молитвы. Или со мной помолишься?

— Даже не думай молиться, пока я здесь. Будь человеком, дай чаю попить! Врут они, что не знают! Делиться знаниями не хотят. Они — предвестники бури, стражи порядка в вашем и нашем мирах. Раз появились, забудь о спокойствии. Миры ждут потрясения или, хуже того, гибели. Они не сказали, что произошло с той куклой, лежащей в заливе? Автобус с парома упал? Это враньё! Произошёл выброс токсичных паров неизвестного происхождения из-под земли. Образовался провал, освободивший из недр ядовитый туман, окутавший местность на несколько километров, убивший жителей трёх посёлков и пассажиров двух поездов. И заметь, тела не тонут. Белёсый налёт не даёт утонуть. — Гость черпал намокший в кружке сахар, пережёвывал, скрежеща кристалликами на зубах.

— Чай можешь по дороге доесть. Сахарницу дарю. — Егор пробарабанил по деревянной стене пальцами, давая понять, что гостю стоит поторопиться.

Тот расплылся в лицемерной улыбке, изображая благодарность.

— Угодил. Такой подарок. Ты как сестра милосердия — символ добра и бескорыстия.

Гость открыл ящик стола и беспорядочно нахватал столовых приборов, наполнил ими карманы. Затем резко вскочил, распахнул холодильник, достал две банки тушёнки и тоже засунул в карманы. Зажал сахарницу под мышкой и с кружкой в руках направился к выходу, продолжая забрасывать сахар в рот. Остановившись у двери, он вопросительно посмотрел на хозяина.

— Открыть не поможешь?

— Попробуй лбом, — предложил Егор.

— Я и другим местом могу попробовать, вот только руки заняты — ширинку расстегнёшь? Будь добр.

— Давай сам зубами, раз такой способный.

— Злой ты и жадный, ничего человеческого в тебе нет, — подосадовал гость и толчком ноги открыл дверь.

Глава 2

Мягкие шаги и шорох ночной рубашки приблизились со стороны печи, и вес уставшего тела отпечатался на краю кровати, в ногах. И снова он не открыл глаза, не шелохнулся. Дыхание стало тише и осторожнее, словно он стеснялся самого факта своего существования.

Он лежал настороженно, чувствуя её присутствие, слабея от недостатка воздуха, и наконец произнёс:

— Я приеду к тебе, мама. Послезавтра приеду. — Егор поднялся с постели, испытывая волнение из-за предстоящей поездки.

Пять лет пробежали на одном месте. Он привык к одиночеству и тишине. Он уже чувствовал напряжение в преддверии многолюдности и городской суеты.

На противоположном берегу полыхал пожар, от масштаба катастрофы захватывало дух. Серый дым дырявым покровом накрывал поверхность воды, ухудшая видимость. Чёрные испуганные фигуры животных, спасавшихся от огня, переплывали реку, стремясь к безопасному берегу. Одни доплывали, стряхивали капли воды с промокших шкур, другие уходили под воду и больше не показывались. Он долго стоял, всматриваясь в ужасное действо, не в силах оторвать ошеломлённый взгляд, и сердцу сделалось ещё беспокойнее. Не позавтракав, он надел свою лучшую одежду, бросил рюкзак в двадцатилетний пикап, напоследок обошёл огород, убрал в сарай инструменты. Заметил надломленную ветку малины, вернулся в дом, взял кусок ткани, подвязал ветку, закрыл дверь на замок, сел в машину.

Дорога до города оказалась свободной, и лишь перед мостом появились попутки, выстроились на переправе в пробку в несколько километров. Машины скопились перед мостом не только по направлению к городу, но и в обратном направлении. Явных причин для сутолоки вроде не было, и Егор напрасно пытался обнаружить аварию или дорожных рабочих, производивших ремонт.

Он направлялся в аэропорт наугад, надеясь приобрести билет какого-нибудь передумавшего. День только начинался, и Егор не торопился, понимая, что если не улетит сегодня, то завтра — обязательно. Но окружающие вели себя иначе. Они нервничали, опаздывали, беспрерывно сигналили в беспомощной злобе, раздражались нерасторопностью впереди стоящих. Егора выводили из себя наглецы, неотъемлемая часть любого народа: они обходили пробку по обочине, разгоняя щебёночную пыль и увеличивая время стояния сознательных граждан.

Чёрный универсал, потускневший от времени и уставший вдыхать пыль, перекрыл обочину, закрыл обход пробки, быстро собрал очередь из потерявших совесть водителей. Пробка поползла быстрее, но не настолько, чтобы радовать особенно торопящихся.

Из последней машины, остановленной на обочине, вышел крупный мужик с широкими ладонями и стриженым затылком. Похлопав ладонью по стеклу водителя, державшего оборону, он попытался договориться. Герой не вышел, даже не опустил стекло. Крупный мужик размазал пятернёй липкий пот по стеклу водителя, неуклюже лягнул дверь, оставив вмятину. Это заставило героя, оказавшегося угловатым хлыщом лет тридцати, выскочить пакостнику навстречу и налететь на него, словно петух на кабана. Смешно подпрыгнув, он зарядил кулаками в морду крупного мужика, но удары не достигли цели. Крупный мужик свалил героя на землю, стиснул руками его голову, ударил его затылком о серые неровные камни обочины. Водительская дверь универсала распахнулась, явив салон и сидящую в нём женщину, ровесницу героя. Она, направив травматический пистолет на дерущихся, целилась в стриженый затылок, медлила стрелять, видимо, опасаясь попасть в героя.

Резиновая пуля встряхнула голову крупного мужика, уложив его на асфальт. Расстроенным движением, опираясь рукой на врага, герой поднялся, быстро вернулся в машину. Сорвавшись с места рывком, универсал понёсся к мосту, оставив на обочине то ли живого, то ли мёртвого противника. Проскочив пробку и въехав на мост, универсал поспешил вклиниться в поток, но аккуратно не вышло. Расцарапав бок внедорожника, он нелепо раскорячился, прижался к тротуару. Из внедорожника вывалились трое: один низкорослый лет пятидесяти и два высоких лет двадцати. Вытащив героя, начали его бить, не торопясь, давая возможность приложиться каждому.

Женщина, молодая, но страшненькая лицом, с тонкими, словно палки, руками, вышла из универсала и второпях расстреляла оставшиеся патроны. Подстреленный двадцатилетний упал на колени, закрыв руками лицо и выкрикивая сквозь преграду ладоней однообразные проклятия. Остальных пули не задели.

Двое выбили у женщины пистолет, вытолкали её на тротуар, прижали к перилам, заломили ей руки, пытаясь уронить. Она сопротивлялась, отмахивалась, пиналась и царапалась, не позволяя себя повалить. Пятидесятилетний, воспользовавшись малым ростом, увернулся от удара ноги, поймал и крепко обхватил конечность. Подавшись вперёд, подбросил ногу жертвы вверх, перекинул через перила. Женщина спиной полетела с моста в воду, не успев даже вскрикнуть. Герой, издав протяжный крик, вцепился в горло низкорослого, повалил его на тротуар, навалился сверху, пытаясь задушить. Удары по голове отобранным у женщины пистолетом заставили его отвалить — он растянулся на тротуаре без сознания.

Универсал растерянно стоял на мосту около полуживого хозяина, безразлично пропуская мимо других участников движения, в то время как поцарапанный внедорожник в потоке пробки пробирался в город в надежде затеряться и уйти от ответственности.

Город походил на повреждённый муравейник. Вереницы машин и толпы людей, наряды полиции и звуки сирен свидетельствовали о недобрых событиях, происходивших в стране.

Добравшись до аэропорта, Егор вошёл в здание, стал озираться в поиске кассы. Его толкнули, ударив в корпус — он столкнулся с девушками, идущими навстречу, неловко вклинился в узкое пространство между ними.

— Куда прёшь, урод? — зашипела одна, ткнув его в бок локтем.

Другая с брезгливостью на лице надула красные губы.

Егор услужливо шарахнулся в сторону, пропуская девчонок и удивляясь себе: как он не заметил столь яркую преграду?

Вид девушек вызывал аналогию с волнистыми попугайчиками. Такие же разноцветные и пёстрые, заметные издалека. Возраст чуть за двадцать. Одна выше. Та, что ниже ростом, — бойкая и задиристая, вторая — поспокойнее.

Задиристая — в свободных брюках из тонкой ткани, разукрашенной разноцветными мазками. Узкие ступни прикрыты ремешками туфель на платформе и с блестящими осколками страз. Чёрная кофточка без рукавов с косой линией низа оголяла живот с татуировкой в виде порхающей бабочки. Засаленные длинные чёрные волосы накрывала огромная бейсболка кремового цвета с вышитым иероглифом.

Вторая девушка была в высоких чёрных ботинках на шнуровке, синих рваных на коленях джинсах, чёрном топе с белой отстрочкой, оголяющем живот выше пупка. Поверх — длинное до пола пальто из искусственного меха, белое, украшенное символами анархии. Синие волосы собраны в два хвоста. На руках браслеты из разноцветных камушков. На шее — кожаный чокер с черепами из серебра. В ушах — закрывающие мочку серёжки в виде пауков. А на щеке — кобра: то ли татуировка, то ли аквагрим. Это обилие акцентов рассеивало внимание смотрящего, вводя в замешательство и заставляя видеть вместо человека огромную куклу.

— Оставь его. Он и вправду урод, — проговорила кукла и потянула подругу за собой.

— Как таких в аэропорт пускают? — распылялась та, что ниже ростом, смешно выглядывая из-под огромной бейсболки. — Он мне руку соплями испачкал. Смотри, вот тут.

Егор, не желая выслушивать оскорбления, поспешил ретироваться, направившись к кассам и сделав вид, что не имеет никакого отношения к человеку, охаянному девицами.

— Хочешь, я заткну навсегда эту крашеную фурию? — Возле касс стоял гость в капюшоне худи, облокотившись на голову неизвестного гражданина, завязывающего шнурок на ботинке.

— Не хочу, — огрызнулся Егор, стараясь скрыть удивление от встречи.

— Тогда воспитательный приём на моё усмотрение, — не унимался гость, продолжая наваливаться на гражданина и не позволяя тому подняться.

Девушки удалялись, пересекали терминал. Та, что ниже ростом, оглянулась, выискивала глазами Егора, но тут же споткнулась о невидимую преграду, жёстко и комично растянулась на полу, ударившись головой — так громко, что было слышно у касс.

— Ты не обижайся на них. Ведь ты и вправду урод, — рассмеялся гость, щуря и без того маленькие глазки. — Твоей рожей полицейских пугать можно, да чего уж мелочиться — бойцов элитного спецназа. — Гость хихикал, не в силах сдерживаться. — На твой рейс есть три билета. Возьми место А22 у иллюминатора. Да не рыпайся ты, дурачок. — Просмеявшись, гость кивнул в сторону свободного окна кассы, влепил подзатыльник гражданину, пытавшемуся подняться.

Гражданин, не понимая, что происходит, рвался встать, но не мог.

Егор протянул кассиру паспорт и замешкался с ответом, когда предложили на выбор три места, одно из которых — А22.

— Ты правильно сделал, что послушался. Я не враг. По крайней мере пока. Буду сопровождать тебя, и не спорь: это задание от близнецов. Своего рода кара для меня из-за несоблюдения меры. — Гость скалился, поглядывал на обессиленного гражданина, смиренно сидевшего на заднице и ошалелым взглядом провожавшего проходящих мимо него посетителей аэропорта. — Ещё увидимся, — выкрикнул гость и направился в сторону эскалатора, следом за разодетыми девицами, одна из которых поглаживала ладонью голову.

Егор не видел сына пять лет. Первое время часто звонил, радуясь голосу пусть уже и взрослого, но его ребёнка. Потом сын стал отвечать реже, не перезванивал, и количество контактов сократилось до двух: на Новый год и день рождения. В этом году сын забыл его поздравить, чем оставил в сердце отца непроходящую обиду.

Егор припарковал пикап возле трансформаторной будки, обнесённой забором из металлической сетки. Он вышел на тротуар около свежепостроенной высотки, улыбнулся воробьям, растаскивающим на крошки корку белого хлеба.

Сын открыл не сразу, долго смотрел в глазок, пытаясь понять, кто звонит, и предугадать, что понадобилось пришедшему.

— Ты как тень забытого прошлого, папа. Появляешься неожиданно, когда меньше всего этого ждёшь. —Сын глубоко вздохнул и обернулся на звук упавшего небольшого предмета. — Ты постарел, я не сразу узнал тебя. Иногда я забываю, что ты ещё жив.

Егор отвернулся, спрятал лицо в темноте, скрывая обиду.

— Подожди внизу, я сейчас спущусь. — Сын захлопнул дверь и стал кому-то что-то объяснять.

Егор нажал кнопку лифта, но он задерживался, и он спустился по лестнице.

Через пятнадцать минут вышел сын.

Он стал ещё выше и крепче, чем пять лет назад. Морщинки на лбу и усталый взгляд, вероятно, могли быть следствием стресса, а нездоровый цвет лица и шелушение на щеке — следствием пристрастия к алкоголю.

— Я лечу к бабушке сегодня вечером. Хотел машину под твоим присмотром оставить на несколько дней. — Егор вышел навстречу сыну, почему-то стесняясь самого себя. — Что происходит в городе?

— В городе?! В стране! — воскликнул сын. — Государственный переворот. Границы обстреляны Западным блоком. Война не война, но точно начало чего-то. Не то время ты выбрал, чтобы летать.

— Мне твоя бабушка снится через день. Навестить её надо. Самолёт вечером. Посидим где-нибудь? О себе расскажешь? — Егор сжал кулак в ожидании ответа.

— Не могу. У меня дома… Я занят. — Сын оглянулся на окна своей квартиры. — Может, когда прилетишь? А пикап оставляй, присмотрю.

Егор прошёл всего один квартал и свернул с проспекта, нашёл тихий и ещё зелёный дворик со свободной скамейкой у подъезда, без спинки, выкрашенной бесцветной грунтовкой. На скамейке были рассыпаны мёртвые листья берёз, тут же раскинувшихся и постепенно сбрасывающих листву в ожидании холодов.

Сев на скамью, он поднял большой лист, взял кончиками пальцев за низ черешка, стал любоваться чудом создания Творца.

— Чего закис? Что он тебе сказал? — Гость сел рядом, не удосужившись смахнуть листья.

Егор пожал плечами, вроде как отказываясь отвечать. Но, посидев с минуту, заговорил:

— Я жил одиноко, но не ощущал себя таковым. Сейчас понял, что на деле одинок. Ещё живы бывшие друзья, есть жена и сын, но толку от этого мало. Всё равно что мертвы для меня, да и я для них мёртв.

Гость бросил камень в голубя, важно расхаживающего по двору, и тот, получив удар, упал набок, забил крыльями.

— А я думаю, чего вы так быстро наговорились? Отец и сын давно не виделись, а говорить не о чем. Еле успел засадить той в квартире. Принял облик твоего сына и развёл на быстрый секс. Руки у неё грубые и шершавые. И перегар вчерашний. Ты знал, что сын мошенник? Банковскими картами промышляет. А девица в квартире — легавая, под прикрытием работает. Она его посадит, хотя он ей нравится. Нутро у неё казённое. Присяга превыше всего. В её сумочке в переднем кармане белая флешка. Успела с компьютера улики скачать. Хочешь сыну помочь? Позвони, пусть её грохнет.

По двору проехал автомобиль, с хрустом раскатал бившегося голубя. Марка машины и цвет совпадали с маркой и цветом машины жены Егора, на которой она ездила пять лет назад.

Он вспомнил тот вечер. Тоже была осень. Выпал первый снежок, и Егор долго стоял у ворот частного дома, своего дома, но у него не было ключей. Он выписался из больницы после покушения, был легко одет — без шапки, с открытой для снега и холода пластиной в голове. Ждал жену, она приехала. Так же мягко, как и сейчас, шурша резиной по асфальту, вывернула передние колёса перед тем, как сдать назад.

Жена подошла вплотную, ещё издали спрятав эмоции под маску безразличия. Поёжившись от ветра и снежинок, попавших за воротник, через силу выдернула из себя слово, сбившись от волнения в начале разговора.

— Это мой дом. Ты здесь больше не живёшь.

— Документы, что ты подсунула, были на дом? Вместе с бумагами на передачу бизнеса? Это их я в больнице подписал? — Егор оставался спокойным и собранным, лишь с неприятным для жены укором, пронизывающим её глаза. — Ты воспользовалась моим ранением и слабостью. Я плохо соображал и доверился тебе. Ты сказала, что нужны деньги на лечение, и я подписал.

— Доверенность там тоже была. Я забрала всё. — Жена не выдержала тяжёлого взгляда Егора, опустила глаза. — Этот мир жесток, здесь каждый сам за себя. Ты бы лишил меня денег, и я просто переиграла тебя.

— Мир такой, каким ты его видишь. Жаль, что ты видишь его перевёрнутым. Ты изменяла, и я не мог делать вид, что это нормально. Впрочем, что говорить об этом. Я хочу забрать пикап, он остался от отца и тебе не принадлежит.

— Забирай. В нём лежат твои вещи. — Жена открыла ключом калитку и впустила его.

Перед воротами стоял пикап, засыпанный снегом. Егор взглянул на дом, когда-то построенный по придуманному им эскизу. Жена ушла за ключом от пикапа, осторожно ступая по дорожке, ещё не до конца выложенной тротуарной плиткой, не законченной хозяином дома по причине ранения.

— Возьми, на первое время хватит. — Жена протянула ключи от машины и деньги.

Егор забрал ключи, от денег отказался. Сел в машину и завёл двигатель.

— Возьми, это тебе от меня. — Жена открыла дверь машины, протянула банкноты.

— Не надо. — Егор включил дворники, расчищая заснеженное стекло.

— Не изображай из себя мученика, ты сам во всём виноват. Ты всегда был дураком, доверяющим людям.

— Мне поздно меняться, доживу жизнь таким, какой есть. Я не в обиде на тебя. Ты поступила так, как поступили бы многие. Почему не добили? Что помешало выстрелить во второй раз?

— Ты думаешь, это я устроила? — Жена словно подавилась словом.

— Кому пришло первому на ум? Тебе или Сашке? Хотя уже неважно. Ему — бизнес, тебе — имущество, а мне — пуля в голову. Если делаешь что-то, делай хорошо. Хотели убить — почему не убили? Ворота открой. — Егор пристегнулся и, перед тем как уехать, добавил: — Не вижу блеска в глазах и радости победы! Постараюсь помнить о тебе только хорошее.

Вагон метро плавно покачивался при разгоне и наваливался вперёд, притормаживая. Егор возвращался в аэропорт, когда миновал час пик. Он сидел, задумавшись, с рюкзаком на коленях, в который раз перемалывая прошлое, не дававшее покоя. Гость тоже был в вагоне, прохаживался между людьми, с едкой улыбкой читал переписку в телефонах.

— Как думаешь, сколько лет тюрьмы дадут твоему сыну? Посадит его эта шлюха. Посадит. Вот попомнишь меня. — Гость уселся рядом, развалившись со стороны дверей. — Что ты за отец, если не хочешь помочь сыну? Или ты переживаешь, что он убьёт её? И пусть. Тебе-то чего? Нет, мне даже интересно, как ты поступишь. Вот дилемма! Как же поступить? Рассказать сыну и спасти его свободу, но погубить при этом девушку или спасти девушку, но посадить сына? Может, сначала предупредить девушку о провале прикрытия, а потом предупредить сына? А что, если дать девушке уйти, а потом рассказать сыну? Нет, так флешку не забрать, а там улики… Что же делать? Или ну их? Пусть идёт как идёт. Рейс через пару часов.

Егор достал телефон, нажал кнопку вызова сына, но тут же передумал, отменил.

— Хочешь спасти и её, и его? — Гость радостно подпрыгнул на месте, разве что не хлопая в ладоши. — А получится? Думаешь, получится? Но если за двумя зайцами сразу, то сам понимаешь…

— Я бы её предупредил, но не знаю номера, — проговорил Егор, глядя на экран телефона.

— Решил пожертвовать сыном? А что, правильно. Закон превыше всего. Я знаю её номер. Звони.

Егор приготовился набрать номер, но гость накрыл экран ладонью, осуждающе покачал головой.

— Со своего звонить собрался? Она же тебя вычислит. — Гость резко выставил ногу вперёд, поставив подножку входящему в вагон молодому человеку. Тот упал, выронил телефон, который тут же был подхвачен рукою гостя. — На, звони с этого. Да не тормози, я верну потом.

Егор набрал продиктованный ему номер и дождался ответа. Голос девушки оказался грубым. Спросила, кто звонит, потом звонко закашлялась, заставив Егора отвести телефон от уха.

— Роман рядом с вами? — спросил Егор, на ходу выстраивая линию разговора.

— Да. А вы кто?

— Можете уйти в другую комнату или в ванную?

— Не совсем удобно. Что вы хотели?