Темаркан. Том II: Когда гаснет пламя

А потом порвалось не в руках, а внутри.

Он перестал плести. Перестал вести, тянуть, держать — всё, чему его учили. Это было не заклинание: заклинание надо плести, а на плетение нужно время, которого не осталось. То, что он всю ночь и весь день сжимал в кулак, разжалось разом — и русло распахнулось шире, чем он мог удержать. Сила пошла сквозь него сама, как утром над расколотым камнем, — не струйкой, а всей рекой: без формы, без имени, без цели. Не игла и не веер — просто всё, что в нём было, и сверх того, разом наружу.

Воздух в зале натянулся, как струна, и лопнул.

На один удар сердца всё замерло — звенящая, стеклянная тишина, какая бывает перед тем, как треснет лёд. А потом холод хлынул от него во все стороны разом, низко и жадно, как вода из прорванной плотины, — не в кого-то, а во всё сразу, без разбора. Пол поседел широким кругом. Иней взлетел по чёрным стенам, обогнал взгляд, дошёл до потолка; фонарь захлебнулся изморозью и притух. Сам воздух застыл белой мглой, и дышать стало нечем. Такой мороз выстудил бы лёгкие с первого вдоха и свалил замертво любого в этом зале. Ирвуду тоже резало грудь, уши, зубы — но его тело, будто помимо воли, упрямо продолжало дышать этим льдом и не сдавалось. Зал за один вздох выстудило так, что где-то в глубине камня пошёл сухой треск.

Каэлана на его месте уже не было.

Он ушёл в последний, невозможный миг — не отступил, а стёк прочь, как вода, за грань расходящегося круга. И всё же не начисто: Ирвуд успел увидеть, как седой иней лизнул полу его плаща и осыпался с края белым крошевом. Ещё бы полшага — и холод взял бы его вместе со всем залом.

А потом ноги ушли из-под него.

Не Каэлан сбил его — сбило то, что он выпустил. Распахнутое настежь русло схлопнулось разом и вытянуло из него всё, до последней капли. Зал качнулся, белый свет фонаря растёкся в глазах мутным пятном, и Ирвуд повалился — не как падают от удара, а как оседает подрубленное: мягко, без звука, лицом вперёд.

Он не почувствовал, как его подхватили.

Просто камень не ударил в лицо, как должен был. Что-то поймало его на полпути — рука поперёк груди, другая под плечом — и повело вниз медленно, придержав затылок, чтобы он не приложился о промёрзший пол.

Каэлан был уже рядом. Не за спиной, не в двух шагах — тут, на одном колене, склонившись над ним, и в лице у него не осталось ни ровности, ни скуки. Он держал мальчишку за плечи и коротко, жёстко тряхнул — раз, другой.

— Эй. Смотри на меня.

Голос был не тот, каким он говорил весь бой. В нём впервые прорвалось живое — не испуг, а резкий, жадный интерес: так хватаются за то, что вот-вот выскользнет из рук и разобьётся, и чему не будет замены.

Ирвуд плыл. Слова доходили с запозданием, будто сквозь воду. Он попробовал сказать, что жив, — вышел один пар.

Ладонь прошлась по его грудине, потом жёстко — вдоль рук, от плеча к запястью, ощупывая, будто искала то, чего быть не должно. Каэлан знал, что бывает с тем, кто вот так, без формы, пропускает через себя больше, чем в силах удержать: русло рвёт изнутри, и после такого не поднимаются. Он искал этот надлом — и не находил. Ни ожога, ни сорванных жил, ничего. Только выпитого до дна мальчишку, который всё-таки дышал.

Вот тогда по его лицу и прошло то самое — короткое, почти против воли: не удивление даже и уж точно не испуг, а холодный, жадный интерес человека, которому в руки попало то, чему он не знал ни меры, ни цены. По всему, что он знал о даре и его пределах, мальчишка должен был выгореть дотла. Мальчишка не выгорел — и этому Каэлан пока не находил объяснения.

Он спрятал это, быстро и привычно. Но в этот раз опоздал на целый удар сердца, и Ирвуд, даже такой, успел заметить.

Каэлан опустил его на камень. Ладонь на плече мальчишки задержалась чуть дольше нужного — так взвешивают в руке находку, ещё не веря, что она настоящая. Потом он разжал пальцы и поднялся. Поднимаясь, он на миг тронул знак Ока у ворота — коротко, не глядя, как трогают то, что всегда носят при себе и о чём не думают. Он и сам не заметил этого движения; когда рука опустилась, на лицо уже вернулась привычная ровная скука.

— Хватит, — сказал он.

Он не подал руки и не сказал доброго слова. Он повернулся и пошёл к двери, и шаги были такие же ровные, как в начале.

— Как сможешь встать — иди к себе, — бросил он, не оборачиваясь.

Тяжёлая дверь затворилась. Фонарь остался гореть.

Ирвуд лежал один посреди пустого зала, под белым светом единственного фонаря, и слушал, как шаги стихают в коридоре. Встать он не мог. Он и не пробовал пока — просто дышал и ждал, когда тело снова согласится его слушаться.

Оно согласилось не скоро.

О поединке он не думал — ни о нём, ни о том, что было под конец, как его подхватили и трясли за плечи. На мысли не осталось сил. Осталось только тело, чужое и тяжёлое, и его надо было заставить работать по частям. Сначала пальцы: он сжал и разжал их на камне. Потом руки. Он перевалился на бок, упёрся ладонями в камень и поднялся на четвереньки, постоял так, свесив голову, пока зал не перестал качаться. Держаться было не за что — он стоял посреди пустого зала, и до ближней стены оставалось несколько шагов голого пола. Он прошёл их сам, шатаясь, и только там привалился плечом к камню. Стена была холодной, но всё равно теплее, чем он сам.

Внутри было пусто и гулко, как в комнате, из которой вынесли всё до последней щепки. Холод, который весь вечер стоял вокруг и ждал, когда его пропустят, ушёл. Впервые за долгое время его не тянуло никуда — просто нечем было тянуть.

Он не шёл. Стоял, привалившись плечом к стене, и ждал непонятно чего; идти всё равно было тяжело, а спешить было некуда.

И тогда к нему стало возвращаться то, на что раньше не хватало сил, — медленно, кусками, как возвращалось и тело.

Сначала пришло утро. Ладони, примёрзшие к камню и содранные с кожей. Красная черта на щеке девочки. Кровь Вайрэка, толчками уходящая ему в рукав. Потом — то, что было только что: пустой зал, один Каэлан, который в последний миг стёк со своего места, как вода. Ещё бы полшага. Эту мысль Ирвуд не додумал. Не хотелось.

Он ждал, что станет страшно, как утром, когда затряслись руки. Или стыдно. Но не было ни того ни другого — не было вообще ничего. Ту злость, что он таскал в себе с самой улицы, что весь день держала его на ногах, Каэлан вытянул досуха. И на её месте не осталось даже холода. Впервые, сколько он себя помнил, внутри было просто тихо. И от этой тишины было хуже, чем от злости.

Потом он подумал о Лэе — осторожно, как трогают ушибленное место. Мысль не обожгла: она лежала где-то далеко, за пустотой, и до неё было не дотянуться. Завтра, наверное, вернётся и она, и злость, и всё остальное. Но не сегодня. Сегодня в нём не осталось, чем всё это встретить.

Он оттолкнулся от стены.

Дорогу до комнаты он помнил кусками: холодная стена под ладонью, угол, ещё угол, тёмная щель под дверью лаборатории — там уже не горело.

Дверь в их комнату оказалась тяжелее, чем утром.

Ирвуд отвёл её плечом и ухватился за косяк. Постоял. В комнате было темно и пахло ночным теплом чужого сна.

Шесть шагов до кровати. Он прошёл их, считая, потому что счёт был единственным, что ещё держалось в голове. На последнем колени согнулись сами, и он упал поверх постели, как был, в мокрой рубахе и ботинках.

Лео сопел у стены, отвернувшись.

Потолок медленно поворачивался. Сердце било где-то в горле, и каждый вдох проходил с трудом, будто воздух стал гуще.

Из темноты справа раздалось:

— Ты жив?

Голос был совсем трезвый. Вайрэк не спал и даже не лежал, судя по звуку, — сидел.

Ирвуд попытался ответить. Из горла вышел только хрип.

В темноте шевельнулась ткань.

— Хорошо, — сказал Вайрэк. — Потому что я знаю, как заставить Феодора заплатить. Линус рассказал мне всё.