Непростительно близко
Она прикусила внутреннюю сторону щеки, до вкуса железа на языке. Да к чёрту! Почему она вообще ищет его глазами? Почему её разум так отчаянно, так жалко цепляется за дворового шута? Абсолютное безумие. Больная, извращённая зависимость, которую нужно немедленно вытравить из себя раскалённым железом.
Он не спасёт её. Никто не спасёт.
Каролина поднялась. Родерик, окончательно одурманенный вином, даже не повернул в её сторону своей обрюзгшей головы. Она спустилась по ступеням и, скользя чёрной тенью по самому краю зала, подошла к столу, уставленному напитками. Дрожащие пальцы зависли над хрустальным бокалом с вином. Взять его? Залить в себя сладкий яд, чтобы немного притупить бьющий по вискам пульс? Зачем он ей, чёрт его дери. От вина она лишь потеряет ясность ума, которая позволяла ей ровно держать спину.
Она отдёрнула руку от хрусталя. Убедившись, что пьяная толпа увлечена очередной сменой блюд, а стража у главных дверей смотрит в центр зала, Каролина сделала быстрый шаг в сторону. Она нырнула в мрак коридора, оставляя бал позади, отчаянно надеясь найти в тенях каплю покоя.
— Сбегаете с праздника жизни, Ваше Высочество? — раздался из мрака знакомый бархатистый голос.
Каролина резко затормозила.
Касс стоял у узкого окна, небрежно скрестив руки на груди. Колпак с бубенцами он сжимал в кулаке, без него он выглядел пугающе… настоящим. Лунный свет, пробивающийся сквозь окно, выхватывал из тени его острые скулы и разбитую губу.
Он сделал шаг к ней. Каролина попятилась, пока не вжалась лопатками в холодную стену.
— Зачем ты это сделал? — прошептала она. — Твоя спина…
Она не должна была этого говорить. Не должна была выдавать, что видела его изувеченную в клочья спину.
— Моя спина заживёт, — глухо произнёс он.
Он подцепил указательным пальцем тяжёлое звено рубинового ожерелья.
— Красивый ошейник, моя принцесса. Карлик не поскупился.
Палец Касса скользнул по камню, а затем, словно случайно мазнул по её ключице.
— Ты сумасшедший. — Её голос сорвался на отчаянный полушёпот.
— Вы покорно ляжете под этого ублюдка? — с злобой перебил он.
Он навис над ней.
— А что мне делать?! — отчаянно выкрикнула она шёпотом, вскидывая на него глаза, полные обжигающих слёз. — У меня нет выбора! Я продана, Касс! У меня ничего нет!
— У вас есть я. — Он развёл руки в стороны. Звякнул колпак. Шут, нищий безумец, готовый разбиться в кровь, лишь бы подарить ей секунду покоя.
Каролина уставилась на него. Касс дышал тяжело, рвано. Перед ней стоял мужчина, чья одержимость граничила с абсолютным безумием.
— Ты… ты просто шут, — жалко прошептала она, отчаянно пытаясь защититься от чувств.
— Я тот, кто перережет ему глотку, если вы только попросите. — Он едва заметно, лишь кончиком пальца, коснулся её щеки. Он предлагал ей убийство, словно одаривал изысканным комплиментом.
Каролина прикрыла глаза, издав тихий стон. Она должна оттолкнуть его. Ударить. Позвать стражу. Но она подалась вперёд, инстинктивно вжимаясь скулой в его ладонь, находя в прикосновении единственное спасение от мёртвой зимы внутри.
Краем глаза она уловила суетливое движение во мраке. Факелы мазнули жёлтым светом по начищенным латам стражников, прочесывающих галерею. Они искали её. Каролина выдохнула, резко вырываясь из капкана рук Касса. Она не сказала ему ни слова. Просто развернулась и, подхватив подол, рванула обратно в пасть тронного зала.
Она резко сбавила шаг, отчаянно пытаясь выровнять сбитое дыхание. Но не успела она сделать и десятка шагов, как путь ей преградила грузная фигура. Герцог Родерик покачивался на коротких ногах. От него разило винной брагой и застоявшимся потом. Сальные глазки с маслянистым блеском ощупали её с ног до головы.
— Ну что, куколка моя, нагулялась? — прочавкал он, растягивая губы в уродливой ухмылке. — Хватит с тебя пряток. Пора в покои.
Каролина не успела отшатнуться. Пухлые пальцы Родерика сомкнулись на её запястье. Вторая рука герцога бесцеремонно легла на её талию, с силой привлекая Каролину к своему телу. Выдержка, многолетние уроки этикета, вбитая с пелёнок рабская покорность — всё это не выдержало омерзения.
Она выдернула запястье из его хватки. Развернулась всем корпусом, вкладывая в замах всю ненависть, всю ту кислоту, что копилась в ней последние недели.
Пощёчина влетела в его щёку. Голова Родерика дёрнулась в сторону. На коже мгновенно начали проступать багровые отпечатки её тонких пальцев. Музыка на балконе оборвалась скрипом смычков по струнам. Смех вельмож захлебнулся. Гул голосов мгновенно умер, оставив неестественную тишину.
Сотни глаз потрясённо уставились на принцессу, посмевшую поднять руку на самого могущественного человека королевства. Прямо посреди зала, перед замершим от бешенства Королём.
Аларик тащил её за собой сквозь анфиладу пустых, плохо освещённых коридоров.
Каролина не сопротивлялась. Она не вырывалась, не кричала, не пыталась упереться ногами в пол. Она шла за ним, как ватная кукла, волоча за собой бархатный подол, который цеплялся за стыки каменных плит. Лица гвардейцев, мимо которых они проносились, сливались в безликие пятна.
Она помнила эти коридоры с самого раннего детства. И она помнила главное правило выживания в них. Её редко ругали. Она всегда была исключительно хорошей, послушной девочкой. Дядя Аларик сам её так учил.
«Не приноси проблем, Каролина. И всё будет хорошо».
Эти слова были выжжены на подкорке сознания. Она помнила их наизусть, помнила его бархатный, убаюкивающий тон, которым он их произносил. Аларик никогда её не бил. Он не орал, брызжа слюной, не бросался тяжёлыми предметами. Ему это было попросту не нужно. Он владел куда более страшным оружием — он умел проникать под кожу, парализуя волю. Он умел внушить такой сковывающий внутренности страх, что человек сам, добровольно, ломался пополам и падал на колени, лишь бы не видеть разочарования в его глазах.
Наверное, это и есть главный признак по-настоящему сильного короля? Умение сделать человека абсолютно покорным, не оставив на его теле ни единого синяка.
Аларик втащил её внутрь кабинета. Каролина пошатнулась. Она рухнула в кожаное кресло. Король медленно подошёл к окну, заложив руки за спину. Его бешенство не нуждалось в криках: оно читалось в линии его напряжённой спины, в том, как побелели костяшки его пальцев, в тишине, которую он намеренно растягивал, заставляя Каролину задыхаться от ожидания приговора.
Когда он наконец заговорил, его голос был тихим.
— Каролина, что ты творишь? — начал Король, медленно оборачиваясь к ней. — Ты понимаешь, что ты унизила герцога на балу? Своего будущего мужа?
— Я не люблю когда меня трогают!
Аларик вздохнул, подходя ближе.
— Ты могла попросить, а не бить по лицу, — мягко, с укоризной произнёс он. — Да, он мой друг. Но он оскорблённый жених, Каролина. И он требует наказания.
— А ты ведь знаешь, что я этого не люблю. Я ненавижу наказывать тебя, милая.
Он перекладывал всю вину на неё. Он заставлял её чувствовать себя чудовищем, неблагодарной девчонкой, которая своим эгоизмом вынуждает доброго, любящего дядю применять силу.
Каролина прекрасно понимала: наказание уже давно выбрано.
— Да, Ваше Величество, — формально ответила она.
— Дерзкая девчонка! — рявкнул карлик, брызгая слюной. Его голос дребезжал от неконтролируемого гнева. Он даже не посмотрел на Каролину, обращаясь исключительно к Королю. — В монастырь её на недельку, Аларик! Она у тебя из рук вышла! Совсем от рук отбилась, дрянь!
В монастырь.
Рыдая в объятиях няни Мартии, она наивно мечтала о святой обители как о спасении. Как о тихом месте, где можно спрятаться от мира. Но няня сорвала с её глаз розовую пелену. Она ясно дала понять: для таких, как Каролина, эстерийские монастыри не были местом молитв и покоя.
Карательные обители, скрытые за высокими стенами в глухих пустошах, куда ссылали строптивых аристократок. Там не учили смирению. Там методично, день за днём, лишали рассудка. Холод, голод, власяницы, сдирающие кожу в кровь, бесконечные часы на ледяном полу в покаянии. Оттуда возвращались не раскаявшимися невестами. Оттуда возвращались пускающими слюни. Неделя там убьёт в ней всё, что отчаянно цеплялось за жизнь.
— Ты прав, мой друг, — с ледяным спокойствием отозвался Аларик, который до этого молча шёл с ними. — Девочке нужно время, чтобы подумать о своём поведении и долге перед Эстерией. Святые сестры научат её кротости.
Каролина сидела неподвижно, глядя в пустоту перед собой. Капкан захлопнулся. Её кости уже хрустели под его зубьями. А перед закрытыми глазами вспыхнуло лицо Касса. Его разбитые губы. Его окровавленная, исполосованная плетями спина. Его тёмный, безумный взгляд и хриплый шёпот в коридоре: «Я тот, кто перережет ему глотку, если вы только попросите».
Она не попросила. И теперь придётся расплачиваться собственной душой.
Стражники ждали за дверью. Каролина не спросила, куда её ведут. Двое молча встали по обе стороны, ещё один двинулся следом. За высокими окнами бесновалась гроза. Серые тучи навалились на замок каменной массой. Ветер швырял дождь в стёкла.
Вспышка молнии на мгновение распорола темноту. Дальний переход, соединявший два крыла замка, вспыхнул белым светом. На другом конце галереи, между колоннами, стоял человек.
Колпак. Знакомый наклон головы... Касс?
Каролина сбилась с шага. И свет погас. Гром очередной волной прокатился над замком. Когда-то давно, когда раскаты заставляли маленькую Каролину прятаться под одеялом, Мартия садилась рядом и тихо напевала одну и ту же глупую песенку.
Каролина едва заметно шевельнула губами, повторяя забытые слова про себя.
После грозы всегда светит солнце. После боли наступала пустота. После пустоты больше нечего было бояться. А после обречённости приходило понимание...
Послушная девочка
Одной капли яда хватило бы, чтобы уложить здорового гвардейца. Родерику лучше отмерить две — исключительно для надёжности.
Каролина наблюдала за Мартией. Няня суетилась, сминая стопку скромных платьев и судорожно укладывая вещи в дорожные сундуки. По её бледным щекам текли слёзы, будто на каторгу отсылали её. Неделя в монастыре. Много это или мало? Всё зависело от того, какой урок следовало извлечь из наказания. Страха не было. Ей давно стало плевать на собственное существование. Холодная апатия въелась под кожу ещё в детстве, вытравив естественное желание жить.
Предстоящее изгнание не трогало её потому, что настоящая катастрофа произошла десять лет назад.
В тот день Королевство Эстерия праздновало годовщину. Ждали посольство из соседнего Валлариса — страны грубой и дикой: там силу чтили выше дипломатии. Эстерийцы презирали их совершенно заслуженно.
Каролине было десять. Всё казалось отравленным тревожным предчувствием: с самого утра над замком повисли тучи, а кони в конюшнях — где она так любила прятаться от назойливых нянек — метались в стойлах, будто чуяли дым будущей беды. В предвкушении бала она радостно ворвалась в покои матери. Смех застрял в горле, когда она увидела, что Королева лежала на полу. Пролитое из бокала вино расплывалось по светлому ковру багровым пятном, а в угасающих глазах матери застыл ужас. Мать потянула к ней руку и умерла.
На истошный крик прибежали гвардейцы. Каролину, бившуюся в их руках, потащили по тёмным коридорам к дяде.
О том, что следом за матерью скончался и отец, она узнала уже от Аларика. Дядя прижал её к себе, оставив на макушке фальшивый поцелуй, и тихо шепнул:
— Не плачь. Теперь ты должна быть очень послушной девочкой.
Сказке о «скоропостижной немочи», подкосившей полного сил короля, она не поверила ни на миг. Сейчас она понимала, что в приторной скорби дяди с первого дня крошилась ложь. Смерть родителей была слишком быстрой и удобной для того, кто в тот же вечер примерил роль регента.
Уроки послушания в неё начали вбивать сразу же. Каролина быстро усвоила: когда в руках нет ни яда, ни тяжёлого молота, именно кротость становится единственным щитом. Неделя в святой обители была очередной попыткой дяди заставить её согнуться. Но Аларик забыл одну деталь: даже мягкая верёвка, если тянуть достаточно долго, однажды прорезает кожу.
Мартия передала сундуки гвардейцам. Стражники стояли у самого порога, едва скрывая раздражение: она не спешила подняться с кушетки. Конвой терпеливо ждал, пока Каролина соизволит проследовать к карете, чтобы увезти её к месту заключения. В обитель, которую дядя Аларик с лицедейской святостью именовал приютом милосердия.
В стенах обители тебя сначала туго скрутят верёвками, а после вознесут хвалу Небесам — и нижайше попросят у Бога прощения. Но не за твои синяки и сорванный голос, а за твоё собственное «грешное и презренное» существование, за сам факт того, что ты ходишь по земле. Там быстро дадут понять, что тебе нет места среди живых. Не укрыться, не забиться в щель, словно слабому птенцу, который по весне тщетно ищет спасения в глубоко свитом гнезде, пока над ним кружит хищник.
Когда она поднялась, Мартия порывисто подалась вперёд и прижала её к себе. Старая кормилица судорожно сжала её плечи, роняя слёзы, но Каролина осталась неподвижной и холодной. Чувство жалости, полученное от других, хуже любой хвори.
Выскользнув из ослабевших пальцев няни, Каролина прошла мимо. Она шагнула за порог покоев, гордо подстраивая шаг под мерную поступь сопровождавшего её конвоя.
Возле кареты Каролину никто не ждал: ни дядя, укрывшийся в кабинете за важными государственными делами, ни придворные, ещё вчера искавшие её расположения. Лишь одинокий конюх уныло поправлял упряжь. С неба упали первые капли. Грозовая туча пролилась немой скорбью, словно оплакивала её обречённое будущее и юность, отданную на откуп будущего Эстерии.
Каролина занесла ногу над подножкой кареты, но сквозь серую сетку начинающегося дождя прошмыгнула юркая тень. Мимо пробегал мальчишка. Гай, кажется, так его звали. Она не стремилась запоминать всех сорванцов, наводнявших коридоры замка, но этот поварёнок был исключением. Не по годам общительный, он не раз веселил её абсурдными небылицами о привидениях и сбежавших с кухни поросятах. В отличие от знати, этот ребёнок был слишком мал, чтобы научиться предательству. Его душа ещё не успела прогнить в отравленной атмосфере двора.
— Ваше Высочество, вы на прогулку? — с искренним любопытством спросил он, замирая в двух шагах и совершенно не смущаясь строгих взглядов конвоя.
— Да, Гай... Если это можно так назвать, — ответила Каролина, и на её губах скользнула слабая, едва заметная улыбка.
Она посмотрела в его удивительно чистые глаза, васильково-голубые, лучащиеся простым светом. Из закромов фартука мальчик выудил ромашку. Крупный, крепкий цветок на толстом стебле, со сплошным венчиком жирных белых лепестков.
— Это вам. Вы это... улыбайтесь чаще, — промямлил поварёнок, шмыгнув носом, и осторожно протянул ей стебель.
Едва она забрала цветок, мальчишка тут же убежал. Каролина замерла, стоя у открытой дверцы кареты и глядя на зажатую в пальцах ромашку.
Карета легонько качнулась, когда Каролина опустилась на сиденье. Спустя мгновение колёса провернулись по булыжнику, увозя её прочь от двора замка. Приоткрыв плотный край бархатной шторки, она прильнула к узкому окну.
За ним постепенно растворялись башни замка. Бескрайними просторами раскинулась Эстерия, которую Каролина бесконечно сильно любила. За окном проплывали раскидистые дубравы, подёрнутые туманной дымкой холмы и изумрудные луга. Природа родины оставалась едва ли не единственным, что ещё не успела испортить корона дяди Аларика.
Взглянув на безупречные белые лепестки ромашки, Каролина невольно вспомнила глупые разговоры служанок и фрейлин. В погожие дни девчонки во дворце часто плели венки из одуванчиков, а на ромашках гадали на любовь. «Любит — не любит, к сердцу прижмёт — к чёрту пошлёт...» — шептались они в саду, свято веря в наивные суеверия.
Каролина едва заметно качнула головой. Для неё подобные забавы давно утратили смысл. Жених, которого прочил ей политический расчёт дяди, был невероятно далёк от любых проявлений нежности, а романтические чувства её и вовсе не колыхали. Если брак — всего лишь очередная сделка, то и взаимность будущего супруга не имела никакой цены.
Зацепив ногтем лепесток, Каролина с едкой усмешкой оторвала его:
— Сдохнет…
Второй сорвался вслед за первым, упав на тёмную ткань платья:
— Не сдохнет…
Мрачная забава захватила её. Под размеренный стук копыт и шелест начинающегося дождя она продолжала трепать цветок. Белые чешуйки отлетали одна за другой, усыпая подол платья, точно хлопья нежданного снега.
— Сдохнет… Не сдохнет…
Стебель обнажался всё сильнее, пока в пальцах не осталась лишь общипанная жёлтая сердцевина и последний лепесток.
— Сдохнет, — усмехнулась Каролина.
Исход гадания не имел никакой силы, но на мгновение отвлёк от тяжёлых мыслей. Небрежно смахнув лепестки с платья, она выронила облысевший стебель в щель приоткрытого окна и устроилась поудобнее.
Касс сидел на краю кухонного стола, неспешно вгрызаясь в ломоть свежевыпеченного хлеба. В полумраке душной кухни он следил за Калебом. Повар ловко и беспощадно разделывал крупную тушу дичи. Широкий тесак входил в плоть, отделяя жилы от кости, а на фартуке Калеба расплывались багровые пятна. На кухне пахло дымом и сырой кровью. Обычная, грубая жизнь, где всё подчинялось понятному, незамысловатому порядку.
Порядок треснул, когда дверь с грохотом отскочила от стены, впустив вместе с порывом сырого ветра юркую тень.
— Слыхали?! — прямо с порога заверещал Гай, задыхаясь от быстрого бега. Его куртка промокла насквозь, а на щеке темнела полоса сажи.
— Опять ты, оборванец! — выругался Калеб, не отрывая тесака от туши, лишь сверкнув строгим взглядом из-под кустистых бровей. — Где тебя черти носят? Мы картофель без тебя чистили, пока ты по дворам прохлаждался!
Мальчишка не поморщился от нагоняя. Сглотнув и переведя дух, он шагнул к дубовой бочке, что стояла у входа. Схватив кованый черпак, Гай зачерпнул воды, жадно выпил половину, роняя капли на подбородок, и заговорил снова, едва не захлёбываясь:
— Да я... Принцессу... Принцессу сослали!
Недоеденный ломоть выпал из пальцев Касса. Не думая, не осознавая собственных действий, он от неожиданности подскочил с места. Ладонь Калеба в секунду впилась ему в плечо. Повар едва не выбил из него дух и с силой усадил обратно.
— Да чтоб тебя, Гай! — прорычал Калеб, метнув на мальчишку взгляд, полный тяжёлого укора. Затем повар перевёл глаза на Касса, сильнее сжав его плечо. — Сиди, Касс. Ты куда рвёшься, безумец? На плаху? Погоди, там и без тебя очередь из дураков выстроилась!
В груди всё сжалось от нехорошего предчувствия.
— Откуда ты это знаешь, мелочь? — Голос прозвучал непривычно хрипло. — Не мели чуши.
— Не мелю я! — вспыхнул Гай, от обиды активно разводя руками. Из кованого черпака, который он всё ещё сжимал в кулаке, плюнула вода, окропив дощатый пол. — Ей-богу, правда! Она же пощёчину вдарила герцогу! Прямо по его холёной роже, на глазах у всего двора и стражи!
Смогла, значит?
За холодной отстранённостью Каролины, за молчаливостью всегда скрывался настоящий пламень. Она всегда казалась ему намного сильнее, чем пыталась показать окружающим. В замке, где каждый первый затягивал петлю на шее соседа, она нашла в себе силы нанести удар открыто. И заплатила за это единственной свободой, которая у неё оставалась.
— Куда её отправили? — тихо спросил Касс, всматриваясь в испуганные, но возбуждённые глаза мальчишки. — В монастырь? В дальнюю крепость? Говори!
— На прогулку, Касс, — перебил Калеб, нахмурившись и пытаясь сбить опасный пыл, пока он не наделал глупостей. Повар грозно развернулся к поварёнку. — А ты, Гай, свали в погреба! Там тебя давным-давно ждут, нечего тут языком чесать да сплетни собирать.
Гай недовольно фыркнул, смерил старшего обиженным взглядом, но перечить повару, в чьих руках был зажат окровавленный тесак, не решился. Он бросил черпак обратно в бочку и направился к тёмному проёму подсобных помещений. Но у самой двери приостановился, обернулся и посмотрел на Касса с мальчишеской гордостью:
— А я ей ромашку подарил! Самую большую! — он показал шуту кончик языка и мгновенно испарился в сумраке лестницы.
Наивный жест мальчишки ударил по Кассу больнее, чем новости о гневе герцога. Внутри надрывались и бушевали тяжёлые волны океана. Они прорывались сквозь давно возведённую плотину спокойствия и показного дурачества. Ещё немного, и преграда рассыплется в прах, смывая все его маски.
Калеб медленно наклонился к нему, заслоняя собой свет оконца, и произнёс тихо, но с железной непреклонностью:
— Даже не думай. Сиди на месте! Ей ты уже ничем не поможешь, а голову на плахе потеряешь в два счёта.
Не поможет.
Ничем он сейчас не сможет ей помочь. Здоровяк снова оказался чертовски прав. Его нерушимая правота бесила Касса сильнее ядовитых насмешек придворных. Он закрыл глаза. Но даже с закрытыми глазами он чётко видел её серый взгляд, за которым всегда скрывались гордость и глубоко запрятанная боль.
— Дела короны нас не касаются, — отозвался Калеб.
Голос прозвучал подобно оплеухе, выбивая Касса из дурмана. Не давая ему времени опомниться, Калеб с силой ткнул ему в грудь тяжёлый холщовый мешок.
— На, помоги лучше. Всяко полезнее, чем вороньём над чужой бедой кружить.
Касс подхватил груз, хотя пальцы едва удерживали шершавую ткань.
Сегодня он помогает Калебу. Завтра придётся натянуть дурацкий наряд, выходить в светлые залы и развлекать мерзкий двор. А послезавтра — снова проходить мимо городской площади, где на сером фоне неба вырисовываются пустые эшафоты и виселицы.
Касс думал об этом непрестанно. Бессилие пробирало до самых костей, покрывало их ледяной коркой, от которой невозможно укрыться. Думал до темноты в глазах, до остервенелой, дикой злости на самого себя.
Вся жизнь превратилась в сплошную чушь. Ему приходилось паясничать, выкидывать глупые коленца и шутить каждый раз, когда судьба наносила очередной удар. Касс надевал ухмылку всякий раз, когда к горлу подступала тоска. Или когда кто-то подбирался слишком близко к его тщательно спрятанному сердцу. Это чувство казалось смертельной опасностью, а Каролина проросла в его мыслях настолько глубоко, что от одного воспоминания о ней в груди становилось тесно и совершенно нечем было дышать.
Он сожрёт боль. Сожрёт, пережуёт и даже не подавится. Шутам не привыкать глотать яд с улыбкой на лице — это, в конце концов, ремесло.
Касс закинул мешок на плечо и спустился по узкой крутой лестнице в глубины замкового хранилища. В полумраке погреба он скинул мешок на сырые плиты пола. Во все стороны поднялся густой столб серой пыли, смешанной с запахом прелого зерна и высушенных трав. В глубине, между винными бочками и тушами солонины, доносился звонкий голос Гая — поварёнок уже вовсю болтал сам с собой, мгновенно позабыв о недавней драме во дворе.
Ему было страшно перед их следующей встречей с Каролиной.
Страшно оттого, что он позволил себе недопустимую слабость — думать о ней. Ослабить хватку, впустить её образ под рёбра, дать ему занять там слишком много места.
Его пугала собственная напускная дерзость. Ведь когда она вернётся — помятая, возможно, ещё более холодная, — что он сможет ей предложить? Правда слишком опасна, правдой во дворце можно было только удавиться. Поэтому он скажет ей очередную чушь.
Он ведь скажет... Но, может быть, совсем немного мягче, чем обычно? Лишь малость.
Ромашка. Мелкий оборванец подарил ей ромашку. Хорошей девочке — хорошие цветы.
А у него не было для неё ни ромашек, ни спасения.
Когда именно он научился жонглировать, Касс помнил смутно. Калеб потащил его как-то к каравану бродячих актёров, застрявшему у городских ворот. Фокусник-пройдоха за последнюю медяшку показал ему, как заставить предметы подчиняться движению пальцев.
Проделкам ловкача он научился на улице, но человеком его сделал Калеб.
Касс машинально вращал шары, почти не глядя, но внезапная мысль о Калебе, о собственной беспомощности и о Каролине обожгла изнутри.
Он осёкся. Один из шаров едва не выскользнул из пальцев. Касс чудом удержал предмет, моментально превратив запинку в нарочито гротескный пасс. Он совершил судорожный, дурашливый пируэт, громко звякнув бубенцами на колпаке и сделав вид, будто всё так и было задумано.
Виновники его нынешней ярости восседали напротив.
В полумраке пиршественного зала расположились король Аларик и герцог Родерик. Они сидели в высоких креслах, с превосходством наблюдая за его кривляниями. На щеке Родерика всё ещё угадывался бледный след от вчерашней пощёчины Каролины, который герцог тщетно пытался скрыть, подпирая голову рукой. Аларик неспешно цедил алкоголь.