Непростительно близко

Пресвятая грязь

Колени онемели. Камень пола въедался в кожу, но Каролина заставляла себя держать спину прямой. Руки, соединённые в молитвенном жесте, дрожали от напряжения. Отец Мариус требовал искреннего раскаяния, однако в голове, вопреки святости места, крутились мысли о человеке, которому здесь явно не место...

Королевский шут занимал слишком много пространства в её голове.

Это раздражало и пугало одновременно. Каролина ловила себя на том, что вспоминала его взгляд. Сейчас она должна молиться. Должна просить Небеса о прощении за вспышку гнева, за пощёчину, отвешенную герцогу Родерику. Раскаяние не прилипало к её душе. Каролина смотрела на лики святых, затянутые сизым дымом ладана, и понимала: содеянное было не зря.

Отец Мариус медленно прошёлся перед ней. Его подшитая мехом сутана задевала подсвечники.

— Ты усвоила урок за эту неделю, дитя моё? — раздался его елейный голос. — Вечером за тобой прибудет карета.

— Да, отец Мариус, — отозвалась Каролина. Ей удалось сделать свой голос настолько сухим и послушным, что он казался чужим.

— Покорность перед будущим мужем — это проявление уважения, — священник остановился прямо перед ней. — Гордыня — гибельный удел для женщины, Каролина. Господь сотворил вас, чтобы вы были опорой и утешением для мужчины. Герцог Родерик — благочестивый дворянин. Он проявил великое милосердие, согласившись закрыть глаза на твою неслыханную дерзость.

Милосердие, — мысленно повторила Каролина, едва удержавшись от усмешки.

— Твой долг — смирить норов, — продолжал Мариус, вознеся сухую, похожую на птичью лапу ладонь над её головой. — Помни о своих грехах и воистину возрадуйся: Господь дарует тебе шанс искупить их через тихий брак и верное служение. Семья — это крест, который ты обязана нести безропотно.

Священник говорил и говорил, пересыпая речь цитатами из Священного Писания.

Но Каролина думала о том, что скажет Касс, когда снова увидит её во дворце. Одарит ли очередным глупым кувырком? Или просто промолчит, пока дядя и Родерик будут отмерять шагами её узаконенную неволю?

Шут наверняка поймёт, что неделя в монастыре ничего в ней не исправила. Она научилась лишь глубже прятать клинки за кротким взглядом.

— Выпрямись и вознеси благодарность Небесам, — закончил Мариус, осеняя её крестным знамением. — Твой путь исправления только начинается.

— Аминь, — шёпотом выдохнула Каролина.

Они сильно пожалеют о том, что не упрятали её в этот монастырь навсегда.

Каролина поднялась с колен. Она не выдала слабости перед священником.

Обитель Святой Орры подавляла.

Храм был безупречно красив: стремящиеся в поднебесье колонны, высокие своды, сложнейшая золочёная лепнина и витражи. За святой эстетикой скрывалось безжалостное давление. Храм втаптывал смотрящего в грязь, растаптывал остатки гордости и неустанно напоминал о полном ничтожестве перед лицом небесной и земной власти.

Каролина сделала первый шаг по широкой ковровой дорожке. Кроваво-красный бархат полотна рассекал мраморный пол, точно глубокая рана на плоти. Она шла по алой полосе прямо к прорывающемуся сквозь двери свету, что предрекал долгожданный выход из этой святой преисподней.

Она следует в свой последний путь? Не так ли выглядит первое место, куда попадает душа сразу после смерти?

Сердце, словно израненная птица, рвалось обжечься, пройти сквозь огонь и сгореть.

Каролина толкнула двустворчатую дверь. Злой порыв ветра, пропитанный свежей сыростью только что прошедшего дождя, обдал лицо, выдувая из лёгких удушливый запах ладана. Каролина прикрыла глаза, на мгновение замерла и глубоко вдохнула.

Напротив, посреди клумбы, стояла матушка Серафима. Настоятельница окинула её гневным взглядом. Тёмные одежды женщины казались чёрным пятном на фоне бордовых роз, с которых на отсыревшую землю падали тяжёлые капли. Серафима стряхнула с пальцев грязь и, подхватив подол, подошла к подножию лестницы.

— Не вся та свобода, что дарит лёгкость, — проговорила она.

Каролина ничего не ответила. Она лишь отступила от двери, давая женщине пройти вперёд. Они медленно пошли по мощёной дорожке сада обители Святой Орры, держа путь к женским покоям. Дождь примял траву, и в воздухе застыл аромат мокрой земли и растёртых роз.

— Мученица Орра, чьё имя носит наша обитель, рвалась птицей к небу, — продолжила настоятельница, размеренно отбивая шаг. — Ваша мать в своё время глубоко прониклась её святой историей и именно поэтому повелела возвести этот храм при старой обители.

Каролина замедлила шаг.

Эта женщина знала её мать?

— Расскажите, — попросила она.

— Святая Орра жила почти три столетия назад, — заговорила Серафима, словно читая привычную проповедь. — Она родилась в знатной семье и с самой юности отличалась бесовской строптивостью. Отказывалась от выгодного брака, перечила воле отца, а после и вовсе бежала из родового поместья под покровом ночи. Говорят, несколько лет она скиталась по суровым северным землям Валлариса, терпя голод и лишения, пока Господь по своей бесконечной милости не указал ей истинный путь.

— Какой? — вскинула бровь Каролина.

— Послушание.

Разумеется. Какой ещё «истинный путь» могли придумать святые отцы для женщины, осмелившейся показать характер?

— Орра добровольно затворилась в обители и посвятила весь остаток своей жизни молитве, — продолжала настоятельница. — Она постилась, носила власяницу и истязала собственную плоть, чтобы выжечь из души последние капли гордыни. Перед самой смертью, согласно монастырскому преданию, она произнесла: *«Лишь сломив собственную волю, я обрела настоящую свободу».*

Каролина резко остановилась прямо посреди аллеи.

Настоятельница сделала ещё несколько шагов по инерции и только потом обернулась, удивлённо нахмурив седые брови.

— Моя мать любила эту историю? — спросила она, всматриваясь в морщинистое лицо женщины.

— Очень.

— Она приезжала сюда?

— Ваша мать была главной покровительницей нашей обители, — осторожно произнесла женщина. — Благодаря её щедрым пожертвованиям восстановили западное крыло, расширили библиотеку и заново отстроили старую часовню.

— Я спросила не об этом, — перебила её Каролина. Шаг вперёд. Подол платья примял мокрые стебли травы. — Она приезжала сюда?

В тишине между ними было слышно, как где-то в лесной чаще за стенами монастыря кричит одинокая птица.

— Несколько раз.

Каролина почти ничего не помнила о последних месяцах жизни матери.

— Зачем? — выдохнула Каролина. — Она приезжала сюда перед смертью?

— Этого я не знаю, Ваше Высочество, — ответила настоятельница, слегка наклонив голову.

Каролина слишком долго жила в тени Аларика и его лицемерного двора, чтобы не узнавать фальшь.

Она повернула голову и посмотрела вдоль мокрой аллеи, ведущей к женским покоям. За монастырской стеной раскачивались голые ветви деревьев, а из глубины обители размеренно и гулко доносился колокольный звон, отсчитывая часы до вечера.

— А кто знает? — тихо спросила Каролина.

Настоятельница молчала, упорно перебирая костяшки чёток между пальцами.

— Матушка?

Женщина тяжело вздохнула. Кажется, она поняла, что Каролина просто так от неё не отступится.

— Здесь ещё живут люди, которые помнят вашу мать, — неохотно проговорила она.

— Кто?

Настоятельница перебрала ещё несколько бусин, словно ища у них защиты.

— Святой отец Мариус.

— Он служил здесь и десять лет назад? — принцесса смерила Серафиму пристальным взглядом.

Настоятельница подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза.

— Нет. — Она выдержала паузу. — Тогда он был духовником при дворе вашего отца.

Карета остановилась во внутреннем дворе, когда над дворцовыми башнями уже горела Полярная звезда — одинокий ориентир всех заблудших.

Каролина любила ночь. В темноте люди переставали притворяться: уверенные, что их никто не видит, они без стыда обнажали гниль, которую днём прикрывали благочестивыми улыбками. Ночь не требовала клятв и не ждала раскаяния. Она принимала человеческую жестокость во всей красе.

Король Аларик встречал её сам. Дядя явился без сопровождения, наверное, хотел лично удостовериться, готова ли она теперь покорно приносить брошенную им косточку к его ногам?

— Каролина, дорогая моя, — с елейной отцовской теплотой произнёс он, делая шаг навстречу.

Он заключил её в объятия с тонко разыгранной печалью, будто неделя ссылки была отчаянной вынужденной мерой. За такую актёрскую игру стоило аплодировать стоя: ни дать ни взять сокрушающийся опекун, наказывающий согрешившее дитя с болью в сердце.

— Как прошла дорога? — тихо спросил он, слегка отступая.

— Сносно, — сухо ответила она.

Она ненавязчиво, но вполне решительно выскользнула из его рук, не дав прикосновению затянуться ни на секунду дольше. Чужая ласка обжигала кожу.

— Я хочу прогуляться по саду, — добавила Каролина, переведя взгляд за его спину.

У подножия каменной лестницы выстроилась личная стража Аларика. Гвардейцы замерли, глухо поблёскивая доспехами в свете факелов.

— Одна, — строго отчеканила она.

— Ну, дорогая моя, — Аларик чуть склонил голову набок, растягивая губы в снисходительной улыбке. — На дворе уже глубокая ночь. Королевский сад — не лучшее место для одиноких прогулок юной девы. Особенно после столь утомительного пути.

— Прогулка пойдёт мне на пользу. К тому же твои гвардейцы охраняют каждый шаг замкового периметра. Или ты уже держишь меня здесь как пленницу?

— Ну что ты, Каролина... — Аларик неохотно махнул рукой гвардейцам, которые уже вознамерились пристроиться к ней. — Что за дикие мысли? Ты дома. В абсолютной безопасности.

Он отступил на шаг, освобождая ей путь к тисовой аллее, но взгляда не отвёл. Тот потянулся следом паутинкой, и Каролине чудилось, будто она чувствует его между лопаток.

— Хорошо. Но долго не задерживайся. Ночью в Эстерии бывает холодно.

Каролина склонила голову и шагнула под тёмные своды сада.

Кроны старых тисов смыкались над узкой дорожкой, превращая аллею в чёрный коридор. Между корнями серебрилась роса. По обе стороны клонились розы, утратившие цвет в лунном свете. Из треснувшей пасти каменного льва размеренно капала вода.

Чем дальше Каролина уходила, тем тише становились голоса во дворе. Огни дворца проглядывали между ветвями. Она свернула к старой каменной беседке, утопавшей в зарослях дикого винограда. Лоза обвила колонны, забралась под растрескавшийся купол и свесилась внутрь длинными плетями. Лунный свет просачивался сквозь ажурные решётки, расчерчивая каменный пол бледными узорами.

Каролина опустилась на скамью.

Над травой вспыхивали светлячки. Они гасли и зажигались вновь, словно перекликались в темноте, отыскивая друг друга среди чёрных стеблей. Даже этим крохотным огням было кому ответить светом. Одиночество оставалось единственной привилегией, которую королевская кровь дарила ей безусловно и верно.

Из густых теней заросшей беседки беззвучно выскользнула тонкая кисть в белой перчатке. Прямо перед её лицом возник бутон тёмно-алого цвета.

Касс стоял у самого подножия арки, слегка склонив голову набок. За его спиной наливалась серебром полная луна и хаотично кружились крошечные зеленоватые огоньки светлячков.

— Это вам, — проговорил он с ухмылкой. — Вы ведь далеко не ромашка, Ваше Высочество... Вы — роза. Недосягаемо прекрасная и чертовски острая.

Шут изящно склонил голову, коротко звякнув бубенцами на колпаке.

Каролина на мгновение замерла. Она помнила подаренный поварёнком простой полевой цветок. Она протянула руку и приняла розу. Стебель был очищен от мелких шипов, но пара самых крупных всё же осталась у основания бутона.

— Ты снова ходишь по лезвию, — тихо произнесла Каролина, сжимая стебель. — Розы в королевском саду принадлежат королю. За сорванный бутон отрубают руки.

— А у меня, Ваше Высочество, всё равно нет ничего, за что стоило бы держаться. — Касс сделал шаг вперёд, оставаясь на самой грани тени и лунного света. Его взгляд впился в её лицо. — К тому же руки шуту нужны лишь для того, чтобы подбрасывать шары и вовремя вытаскивать занозы из королевских сердец.

— И как, много заноз вытащил за эту неделю? — Каролина поднесла бутон к лицу, вдохнув аромат бархатных лепестков.

— Ни одной, — с едкой усмешкой ответил Касс. — Без вас в замке было скучно. Все только ждали, когда принцесса соизволит вернуться, чтобы сыграть пышную свадьбу.

— Я вернулась не для того, чтобы надеть фату.

— Я и не сомневался. — Касс прижал руку к груди и сделал глубокий поклон, почти касаясь колпаком травы. — Ваша роза уже пустила шипы, Ваше Высочество.

— Почему ты постоянно крутишься вокруг меня? — спросила Каролина, пытаясь вернуть голосу прохладную отстранённость.

— А почему вы каждый раз ищете меня в толпе придворных в зале, Ваше Высочество? — не задумываясь, выдохнул Касс.

— Хам! — вырвалось у неё.

— Ну что вы, Ваше Высочество...

Он медленно поднял голову, и её вспышка гнева споткнулась о его взгляд. В карих, налитых тёмной глубиной глазах отражалось безумие. Исчез дурак, привыкший развлекать придворных. Перед ней стоял мужчина, видящий её насквозь.

Касс сделал ещё шаг вперёд. Прохладный ночной сад сжался до расстояния одного выдоха. Каролина ощутила исходящее от него тепло.

— Вы ведь не хотите, чтобы я ушёл, — его голос опустился до полушёпота, от которого по её коже побежали мурашки.

— Замолчи, Касс, — выдохнула она, пытаясь отвести взгляд от его глаз.

Ей следовало позвать стражу, поднять шум, отвесить ему ещё одну пощёчину: гораздо сильнее той, что досталась герцогу.

Касс медленно поднял руку. Его пальцы в белой перчатке легли на её ладонь, удерживающую цветок.

— Накажите меня, — шепнул Касс, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло её губы. Едва ощутимо, на грани касания. — Позовите короля Аларика. Отдайте приказ гвардейцам. Скажите, что шут забыл своё место.

Он выдержал паузу.

— Не позовёте? — в его тоне прорезалась едкая усмешка.

Каролина чувствовала, как рушатся последние барьеры. Достаточно было чуть качнуться вперёд, чтобы предать всё: свою честь, свою будущую месть, свою ненасытную ненависть к дяде. Желание прикоснуться к нему, почувствовать эту опасную силу стало невыносимым.

— Ты играешь со смертью, — прошептала она.

— С вами, Ваше Высочество, — ответил Касс, сильнее сжимая её запястье. — А смерть рядом с вами — слишком заманчивая штука.

Касс отстранился, с размаху разорвав нить между ними. Он запрокинул голову к тёмному, усыпанному хрустальными звёздами небу и от души рассмеялся. Вскинув руки к лунному диску, шут словно призывал саму ночь в свидетели своей дерзости.

Затем он смахнул со лба выбившийся тёмный локон, неторопливо снял пёстрый колпак и снова уставился на неё.

Каролина замерла, всматриваясь в его открытое лицо. Касс выглядел... неправильно. Слишком хорошо для простого дворового парня, выросшего на кухонных объедках и уличной грязи. У него были слишком отточенные черты лица и едва уловимая грация движений, которую трудно было объяснить его прошлым.

— Кто ты такой? — спросила Каролина.

— Я шут. Просто шут, Ваше Высочество, — с лёгким полупоклоном улыбнулся он.

Каролина сжала алый бутон в ладони. Острый шип проткнул кожу, и на пальце выступила капля крови. Она резко поднялась и пошла прочь, даже не оглянувшись. Страх рождался из полной неизвестности, но пугало вовсе не то, что его прошлое оставалось плотно задёрнутым занавесом. Незнание можно было исправить допросом. Страшнее всего было осознать другое: перед ней стоял человек, который оказался неизмеримо сильнее её самой.

— Приятных снов, Ваше Высочество, — промурлыкал он ей вслед.

Гусиное перо замерло над пергаментом, роняя чёрную каплю. Каролина ожесточённо зачеркнула расплывшееся пятно. Одинокая свеча на столе трещала, истекая горячим воском, а за окнами её покоев уныло шумел предрассветный ветер. Написать письмо человеку, от которого зависит разгадка гибели её семьи, — наука смертельно опасная. Если письмо перехватят ищейки Аларика или люди Родерика, её упрячут в монастырскую келью навсегда.

Она обмакнула перо в чернильницу и вывела на чистом месте:

«Уважаемый отец Мариус. Я пишу вам из замка, поскольку не успела поговорить с вами перед отъездом...»

Каролина нахмурилась и быстро перечеркнула вторую фразу крест-накрест. Слишком откровенно. Слишком глупо. Любой стражник, пробежавшись глазами по тексту, сразу поймёт, что принцесса искала тайной встречи со священником. Нужно писать так, чтобы Мариус прочитал между строк истинный призыв, а дядины шпионы увидели лишь кроткое откровение раскаявшейся девы.

Она сделала глубокий вдох, глуша дрожь в пальцах, и принялась осторожно выводить новые слова:

«Отец Мариус. Горечь и смирение наполняют сердце твоего духовного чада. Находясь в обители Святой Орры, я обрела покой, но моё раскаяние останется неполным, пока одна тень из прошлого преследует мою душу. Матушка Серафима упомянула ваше имя как человека, служившего при дворе усопшего короля десять лет назад...»

Десять лет этот человек хранил молчание, пока Аларик прибирал к рукам корону. Когда и почему Мариус покинул замок? Спрятал ли он под сутаной чужой грех или собственную трусость?

Каролина продолжила, чуть сильнее нажимая на перо:

«...и потому я молю вас о духовном напутствии. Моя покойная мать перед смертью искала заступничества у святых ликов в стенах обители. Матушка Серафима сказала, что в те годы вы служили духовником при дворе моего отца, и потому я верю: вы можете помнить последние дни королевы. Ответьте мне, святой отец: нашла ли она покой перед смертью, или то, чего она так боялась, преследует наш род и поныне?»

Тайна исповеди свята, но Мариус поймёт: она спрашивает не о молитвах.

Она занесла перо, чтобы добавить ещё пару фраз, но эмоциональный порыв захлестнул её. На пергаменте появились слова: «...назовите мне имя того, кто дал ей яд...»

— Идиотка, — прошептала Каролина сама себе.