Первая

— Температура спала — всё нормально. На улицу вышел — всё нормально. Поел — всё нормально.

Я сглотнула.

— А потом захожу к нему, смотрю на него и понимаю, что сама себе вру.

Ветер качнул ветки над головой. Где-то за домом смеялись Миша и Вадим. Бахо медленно выдохнул.

— Выкарабкается.

Я подняла на него взгляд. Он сказал это так уверенно, будто убеждал не меня, а себя.

— Он крепкий мужик. Столько всего пережил и это переживёт.

Я кивнула, но почему-то легче не стало.

— Да, может быть, ты прав, — тихо сказала я.

Через два дня стало ещё хуже. Я стояла возле дивана и смотрела на спящего Егора. Лицо осунулось, щёки впали, под глазами легли тёмные круги. Рыжая борода, которая раньше делала его похожим на добродушного лесоруба, теперь выглядела какой-то неухоженной и жалкой. Грудная клетка поднималась часто и слишком резко, словно каждый вдох давался отдельно. На лбу блестела испарина. В доме было прохладно. Мы уже несколько дней топили печь через раз, но Егор всё равно постоянно потел. Я коснулась его горячего лба, температура вернулась ещё вчера вечером. И на этот раз была намного хуже. Антибиотики и обезболивающее он продолжал пить, но толку от них становилось всё меньше. Иногда он засыпал минут на двадцать, а потом снова просыпался от боли и начинал ворочаться. Или тихо стонать, будто ему самому было неловко за эти звуки. Я отвернулась. Света стояла возле стола и делала вид, что перебирает крупу. Только вот уже минут десять держала одну и ту же горсть в руках.

— Свет.

Она вздрогнула.

— Что?

— Ты чего?

— Ничего.

Голос сразу дрогнул. Она быстро отвернулась к окну. И я увидела, как она украдкой вытирает глаза рукавом. Сердце неприятно сжалось. В дом вошёл Бахо и посмотрел на диван, потом на меня, но ничего не спросил. Ему уже не нужен был ответ. В комнате повисла тяжёлая тишина. Такая тишина бывает только тогда, когда все присутствующие думают об одном и том же. Но никто не решается произнести это вслух. Потому что пока слова не сказаны, ещё можно делать вид, что надежда есть. Хотя на самом деле все уже понимают, дело дрянь.

На следующее утро лучше не стало. Ночью Егор опять метался по дивану.

Температура к вечеру поднялась ещё выше, и к полуночи он уже почти не просыпался. Только иногда что-то невнятно бормотал сквозь сон и морщился от боли. Мы скормили ему очередную порцию таблеток. Укрыли, напоили водой и всю ночь по очереди прислушивались, дышит он или нет.

Утром я проснулась разбитая. Егор лежал всё там же, только выглядел ещё хуже. Серое лицо с красноватыми ввалившимися щеками, губы пересохли и потрескались. Когда он открыл глаза и посмотрел на меня, внутри всё неприятно сжалось. Взгляд был какой-то мутный. Словно ему приходилось прикладывать усилия, чтобы понять, кто перед ним стоит. Я присела рядом.

— Доброе утро.

Он слабо усмехнулся.

— У кого как.

Я поставила рядом кружку с бульоном.

— Давай.

— Не хочу.

— Егор.

— Саш...

— Даже не начинай.

Я сунула ему кружку в руки.

— Ты должен хоть что-то есть.

— Не хочу.

— Мне без разницы.

Он закатил глаза.

— Ты пьёшь антибиотики на пустой желудок. Ты себе всё нутро сожжёшь.

— Оно и так уже...

Он не договорил. Я поднесла кружку ближе.

— Пей.

Несколько секунд он смотрел на меня, потом всё-таки сделал пару глотков. Потом ещё и наконец выпил таблетки. Я победно кивнула.

— Молодец.

— Отстань.

— Даже не мечтай.

Он слабо фыркнул и снова закрыл глаза. Минут через десять я услышала негромкий кашель. Егор резко сел на диване с перекошенным лицом.

— Тазик!

Я подскочила, схватила стоявший возле печки таз и буквально сунула ему под руки. Его согнуло пополам. Раз. Другой. Третий. В таз полетел бульон, вода, слюна. Я поморщилась. Среди мутной жидкости плавали какие-то тёмные, почти чёрные хлопья. Егор снова закашлялся, а до меня дошёл ещё один запах. Металлический. Ржавый. Настолько сильный, что его невозможно было ни с чем перепутать. Я нахмурилась, посмотрела в таз, но так ничего и не поняла.

— Это что за дрянь?

Егор только тяжело откинулся обратно на подушки. Глаза были закрыты. Он даже отвечать не стал. Я подняла таз и вышла на улицу. Возле сарая возились Вадим и Миша. Оба подняли головы, когда увидели меня.

— Ну как он?

Я пожала плечами.

— Его вырвало. И там какая-то фигня непонятная.

Они переглянулись.

— Какая фигня?

— Да чёрная какая-то.

Я поставила таз на землю. Ребята одновременно наклонились и посмотрели внутрь. Улыбки исчезли моментально. Вадим выпрямился и тихо выругался. Миша смотрел в таз ещё несколько секунд.

— Блядь...

Я нахмурилась.

— Что?

Никто не ответил.

— Да что такое?

Вадим поднял на меня глаза, и я увидела в них настоящий страх.

— Саш.

— Что?

Он сглотнул, посмотрел на Мишу, потом снова на меня.

— Это кровь.

Я непонимающе уставилась на него.

— Какая кровь?

— Внутренняя.

В груди неприятно похолодело.

— Подожди.

Я посмотрела на таз.

— В смысле кровь?

— Если кровь чёрная, значит она уже внутри была, — тихо сказал Миша.

В голове будто что-то не складывалось.

— В смысле?

Никто не ответил.

— В смысле, Миш?

Он отвёл взгляд.

— Он что...

Голос предательски дрогнул.

— Он что, умирает?

Вадим шумно выдохнул через нос и посмотрел куда-то в сторону Байкала.

— Судя по всему... довольно скоро.

Несколько секунд я просто смотрела на них и ждала, что сейчас кто-нибудь засмеётся и скажет, что это шутка.

— Да вы гоните.

Никто не ответил.

— Мы же ему таблетки даём.

Тишина.

— Антибиотики. Обезболивающее.

Я почувствовала, как начинает подниматься раздражение.

— Мы ему всё даём!

Вадим резко повернулся ко мне.

— И что?!

Я вздрогнула.

— Что?

— И что, Саш?!

Он ткнул рукой в сторону дома.

— Ты не видишь, что ли?!

— Не ори на меня!

— А на кого мне орать?!

Его голос сорвался.

— Он неделю загибается у нас на глазах!

— Я это вижу!

— Тогда что за вопросы про таблетки?!

Я почувствовала, как внутри всё закипает.

— Потому что я не врач!

— Да никто здесь не врач!

— Тогда какого хрена ты на меня орёшь?!

— Потому что бесит уже!

Он провёл ладонью по лицу и сжал зубы.

— Бесит смотреть и понимать, что мы ничего сделать не можем!

Повисла неловкая тишина. Я стояла, сжимая ручки таза так сильно, что побелели пальцы. Вадим смотрел куда-то мимо меня, Миша молчал. Только ветер шуршал в сухой траве возле забора. Через несколько секунд Вадим медленно выдохнул.

— Извини.

Я ничего не ответила.

— Извини, Саш.

Он потёр глаза.

— Я не на тебя.

— А на кого тогда?

— Да на всё это.

Я посмотрела на дом. Вадим прав, что бы мы ни делали, какие бы таблетки ни давали, как бы ни убеждали друг друга. Это уже не было похоже на болезнь, после которой выздоравливают. Это было похоже на ожидание.

Я поставила вымытый тазик на табурет рядом с диваном и машинально вытерла руки о штаны. В доме было тихо. Егор лежал на спине, поверх одеяла. Глаза были закрыты. Дышал он часто, будто только что долго шёл в гору. Каждый вдох давался ему тяжело. Я присела рядом.

— Ну что, герой, — тихо сказала я. — Напугал нас?

Ответа не было, только веки едва заметно дрогнули. Я посмотрела на его лицо и неожиданно поймала себя на мысли, что не могу представить его молчащим. Егор всегда что-то говорил, шутил, подкалывал, спорил с Бахо, ржал над Вадимом. Лез со своими дурацкими комментариями вообще куда угодно. Иногда казалось, что он разговаривает даже во сне. А сейчас лежал тихо.

Нет. Не может же человек вот так взять и умереть.

Не Егор. Да кто угодно, только не он. Мы же вытащили дробь, поили его антибиотиками, меняли бинты. Следили за ним.

Что ещё нужно было сделать?

Я снова посмотрела на него. Тот самый рыжеватый клочок бороды на подбородке.

Те же самые ресницы. Тот же самый человек. Просто сейчас слишком уставший и больной. Но живой же. Живой.

Я крепче сжала губы. Почему-то захотелось разозлиться на всех сразу. На Мишу, Вадима, на их разговоры на крыльце. На этот дурацкий тазик, на чёрную жижу внутри него. На собственный страх. Потому что если начать думать о том, что они могут оказаться правы... Я не хотела об этом думать. Поэтому просто сидела рядом и смотрела, как он дышит.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

К вечеру в доме будто стало немного легче дышать. Мы настолько привыкли ждать худшего, что любое улучшение казалось чудом. Егор проснулся ближе к закату и неожиданно заявил, что хочет встать.

— Куда собрался? — тут же нахмурилась Света.

— На Эверест.

— Ложись обратно.

— Не хочу.

— Егор.

— Светочка, если я сейчас ещё сутки пролежу, то у меня задница к дивану прирастёт.

Я усмехнулась. Даже голос у него звучал чуть живее. В итоге подняли его вдвоём с Бахо. Егор постоял, тяжело опираясь на самодельный костыль. Поморщился выругался, потом сделал шаг. Медленно, осторожно, будто заново учился ходить.

— Движение — жизнь, — заявил Вадим.

— Это ты сейчас кого мотивируешь? Меня или себя?

— Тебя.

После короткой прогулки Егор выдохся так, словно пробежал марафон, но настроение у всех стало лучше. Потом Света принесла хлеб. Всё утро она возилась с тестом и теперь по дому тянулся тёплый запах печки и свежей корочки.

Егор долго смотрел на кусок в руках. Потом осторожно отщипнул маленький кусочек, пожевал и проглотил.

— Ну? — спросил Миша.

— Что ну?

— Не тошнит?

— Пока нет.

— Пока — это обнадёживает.

— Самое оптимистичное слово последних дней.

Он съел ещё немного, запил водой и его не вырвало. Я сидела напротив, и сама не замечала, как наблюдаю за каждым его движением. Словно ждала подвоха.