Вдова вампира и наследник ночи

Он смотрел на меня, и я видела, как он не смотрит на вторую склянку в подсобке, и не смотрит на мои руки, и не смотрит на мою седую прядь. Он смотрел на стойку, на которой лежала монета с печатью рода Нор, и я поняла, что он уже знает, что утром эту монету положил Адриан, а не Кира.

Я стояла за стойкой и слушала, как за закрытой дверью переступает с ноги на ногу Марек Доль, словно пересчитывает шаги до моего порога. Потом шаги стихли, и я выдохнула, и у меня задрожали пальцы, которые час назад держали его реестр ровно. Я заперла дверь на тяжелый засов, потом на цепочку, потом подперла спинкой стула, потому что в этом квартале одного засова мало. Седая прядь у виска лезла в глаза, и я заправила ее за ухо, и почувствовала, как волосы стали жестче, словно в них намешали пепла.

Брони сидел на табурете у окна и делал вид, что чистит склянки. Он чистил одну и ту же уже десять минут. Руки у него подрагивали.

— Мастер, — сказал он наконец. — Дядя вашего мужа. Он в городе. Его видели у нотариуса.

— Знаю.

— Он приходил к черному ходу, когда вы были в подвале. Спрашивал Ольгера.

Я подняла голову.

— Кто его впустил?

— Никто. Лена Сойк крикнула ему через дверь, что мальчик спит. Он ушел. Но он оставил вот это.

Брони положил на стойку грязную тряпицу, в которую был замотан маленький медный знак с оттиском дневного дома. Такой носят приказчики иностранных родов, когда привозят товар через границу. Я развернула тряпицу, и знак упал на стойку с глухим стуком, и в тишине аптеки этот стук прозвучал как печать.

Я взяла знак и поднесла к лампе. На обратной стороне было выбито имя. Не дяди. Чужое имя, дневное, которое я не знала. Рядом стояла цифра: двадцать восемь.

— Двадцать восемь чего? — спросила я вслух.

— Флаконов, — тихо сказал Брони. — В подсобке тридцать два. Если считать, что четыре уже пусты или подменены, остается двадцать восемь, которые можно купить.

Он смотрел на меня круглыми глазами, и я поняла, что он считать умеет, и что сегодня днем, пока я варила отвар и спорила с Кирой, он считал флаконы вместе со мной и запомнил.

Я сняла с шеи ключ на шнурке, открыла подсобку и пересчитала склянки сама. Тридцать два. Четыре стояли пустые, на трех были чужие печати, одна — моя собственная, с именем Йонаса. Остальные двадцать семь были запечатаны личной печатью мужа. Я тронула вторую, с буквой «Д.», и отдернула палец. Цена за имя была мне не по карману, но знать, сколько их можно купить, было важнее.

Я положила медный знак в жестяную коробку из-под сухих трав, рядом с монетой Адриана и запиской «Дядя вернулся. Он не один». Три предмета на дне коробки: серебро, бумага и чужой оттиск. Я закрыла коробку и поставила ее на верхнюю полку, за склянки, где ее нельзя достать случайно.

Потом я спустилась в подвал и при свете фонаря осмотрела пол. Гнилая половица была на месте. Но рядом, у стены, где стоял кувшин с родниковой водой, я увидела мокрый след. Не лужа. Просто темное пятно на камне, уже почти высохшее, круглое, размером с донышко стакана. Кто-то пил воду из моего кувшина и поставил его не на место.

Я наклонилась и понюхала пятно. Пахло не водой. Пахло полынью и чем-то горьким, дневным, чужим. Яд. Слабый, разведенный, но я узнала его, потому что три зимы варила противоядие от него для ночной стражи. Сонный яд, тот самый, которым отравили Ольгера. Кто-то пил его в моем подвале, в моем доме, у моего кувшина, и оставил след, и думал, что я не приду сюда до утра.

Я выпрямилась и почувствовала, как у меня свело икры. Седая прядь кольнула висок. Я оперлась о стеллаж и стояла так, пока дыхание не выровнялось. Потом поднялась наверх, заперла подвал на ключ и положила ключ обратно на шею.

Брони все еще сидел на табурете.

— Брони, — сказала я. — Сейчас ты пойдешь к нотариусу Нору. Возьмешь реестр, в который записаны тридцать капель отвара для Ольгера, и монету с печатью рода. Отдашь монету нотариусу и скажешь, что это первая оплата по реестру. Если спросит, кто платит, скажешь: судья Нор, лично, по долгу следствия. Если спросит, зачем, скажешь: противоядие от сонного яда, примененное к ребенку. И запомни: ты не знаешь, кто оставил знак у черного хода. Ты ничего не видел.

Он кивнул, побелел, но встал.

— А вы?

— Я буду ждать дядю. Иди.

Он ушел. Я осталась одна в аптеке, запертой на три засова, с медным знаком на верхней полке, с мокрым пятном в подвале и с двадцатью семью невскрытыми склянками, которые теперь знали цену. Убийца моего мужа был в моем доме сегодня ночью, пил отравленную воду и думал, что уйдет незамеченным. Он ошибся. Теперь его след был у меня в подвале, его знак у меня на полке, и впервые за долгое время я знала, что завтра утром мне есть кому предъявить это, кроме мертвого мужа и его брата, который спит через стену и которому я еще не решила, показывать ли эту находку.

Я подняла монету со стойки, положила в жестяную коробку из-под сухих трав и сказала:

- Двадцать серебряных я внесу завтра. Двадцать - послезавтра. Жалобу заберите сегодня, иначе послезавтра я вскрою вторую склянку при нотариусе и Тисе, и в реестре короны ночи появится ваше имя, Марек Доль. Идите.

Он ушел. Я закрыла дверь на ключ, прижалась к ней спиной и впервые за этот день почувствовала, что пол под ногами твердый, а стены мои. Утром кто-то чужой пил воду в моем подвале и оставил на железе свой след. Днем мне предлагали продать архив и войти в чужой цех. Вечером пришел казначей за долгом, который оплатил судья. К ночи дядя будет в городе, а я буду стоять за стойкой с одной серебряной монетой и тридцатью одной невскрытой склянкой, и убийца моего мужа будет пить воду в моей собственной аптеке, и я это знаю, и впервые у меня есть доказательство, которое я могу положить в долговую книгу под прочерк с его именем.