Реинкоронации

Хуфу Снофрович перевёл дух. Грудь его снова ходуном заходила, ордена зазвенели.

— И наконец, — он понизил голос почти до шёпота, — жрица Хатор. Та, что на экране. Брыльска. Она дрожит на ветру, и эта дрожь — священна. Дрожь самки напоминает мужчинам, что мир хрупок, что тепло уходит, что надо жаться друг к другу. Это крепит единство. Сделай её верховной жрицей «Голубого огонька» и ваших движущихся картинок, — мумия кивнула на экран. — Пусть её показывают ровно в тот момент, когда феллах доел пельмени и готов ко сну и в ваш главный праздник Новый год, когда феллах наедается и напивается в прок! Каждый год одно и то же! Никакой эротики, никаких перемен — только священный трепет. Полуприкрытые плечи, лёгкий сквозняк из телевизора и ощущение, что есть что-то прекрасное, недостижимое и при этом абсолютно советское.

Брежнев вдруг вспомнил майора Семипятного из оцепления — того самого, что стоял на съёмках в Узбекистане, охраняя Брыльску от песчаных бурь и собственных желаний. Майор, говорили, потом месяц пил, а когда вышел из запоя, написал рапорт о переводе на Камчатку. Но рапорт, конечно, не подписали — какой дурак отпустит такого образцового стража.

— И вот что ещё, Леонид, — фараон вдруг взял Брежнева за руку. Прикосновение было сухим, как страница старинного фолианта, но от него пробежал электрический ток, какой бывает, когда случайно коснёшься корпуса телевизора «Чайка». — Ты должен помнить: Пирамида стоит, пока в неё верят. Вера — это не молитва. Вера — это привычка. Пока феллах привыкает к очереди, он верит в Пирамиду. Пока он сверяет время по программе «Время», он верит. Пока покупает воблу и пьёт пиво и не спрашивает, почему пиво сегодня, как вчера, — он верит. Сомнение — вот враг. Сомнение — это вода, которая точит камень. Не допускай воды. Пусть всё будет сухо, как в пустыне, как вобла, как моя кожа. В сухости — сила.

Брежнев медленно поднялся. Прошлые жизни ворочались в его груди, требуя монументальности. Там, где-то глубоко под звёздами Героя и орденом Октябрьской Революции, шевелилось что-то древнее, мемфисское, жреческое. Он расправил плечи, одёрнул китель и прошёл к аппарату прямой связи. Каждый шаг давался тяжело — не потому что тело было грузным, а потому что воздух в кинозале стал плотным, как патока. Он поднял трубку из чёрного бакелита, подышал в неё — в трубке что-то щёлкнуло, отозвалось далёким гудком — и прошамкал, и голос его был хриплым, но твёрдым:

— Андропов? Здравствуй, Юрий… то есть, верховный жрец бога Анубиса, проводник душ. Записывай указ. С завтрашнего дня… время в Советском Союзе, на всей территории от Бреста до Курил… остановить. Вводится вечный август тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Цены на водку, хлеб, колбасу докторскую, пиво «Жигулёвское» и воблу каспийскую — зафиксировать святым словом. Пересмотру не подлежат. Урожай папируса приравнять к тиражу газеты «Правда», разливы Нила — к разливам Волги в районе Куйбышева, считать плановыми и одобрить ЦК. Всех феллахов обеспечить воблой по константе. Кто не верит в загробную жизнь — выдать премию в этой, по ведомости. И ещё, Юрий Владимирыч… пришли-ка мне эту артистку из фильма. Как её… Брыльска. Пусть согреется. Пусть проверит, как наши таманцы в пустыне строевую подготовку с копьями сдают. И передай майору Семипятному: за образцовое несение службы — орден «Знак Почёта» и отпуск на Валдай. Пусть ловит рыбу. Выполнять.

В трубке что-то пискнуло, заскрежетало — и голос Юрия Владимировича, сухой и бесстрастный, как у лающего шакала, обходящий дозором границу некрополя, ответил одним словом: «Понял». Коротко и ясно. Никаких вопросов. Никаких уточнений. Анубис, как и его жрец, не задаёт вопросов — он взвешивает сердца, и сердце Андропова в этот момент было легче пера.