Кто я - ошибка, сила или проклятие?

Глава 5

Пламя в камине вздрагивало, будто само чувствовало напряжение в комнате, и отбрасывало неровные, тревожные блики на стены. Тени плясали, как незваные гости, которым здесь не место. Михаэль сидел, ссутулившись чуть больше, чем обычно позволял себе на людях, и крутил в пальцах стакан с виски. Янтарная жидкость казалась слишком спокойной для того урагана, что бушевал у него внутри.

Он думал о Нике, которая отправилась на поиски ответов. Ответов, которые, скорее всего, ей очень не понравятся. Окажутся слишком жестокими. «Возможно, стоило рассказать ей раньше?» — эта мысль впивалась в сознание, как зазубренное лезвие, не давая покоя. Но пока он не был уверен на сто процентов, что это хорошая идея.

Память возвращала его к другу, который последние десятки лет был сам не свой. Будто демон поселился в его сердце, оставляя лишь пепел ярости. Николас Морнвейл уничтожал всё на своём пути: города, армии, судьбы. Жажда войны и убийства сводила его с ума. И несмотря на все ужасы, которые до сих пор не оставляли Михаэля ни на минуту, терзая ночами, как когтистые пальцы, вцеплявшиеся в грудь, — несмотря на стыд и сожаления, тяжёлые, словно свинцовые цепи, — он всё равно вспоминал Николаса как справедливого друга, за которым был готов пойти даже в самое пекло. В те времена, когда в его глазах ещё горел свет, а не только отблеск грядущей тьмы.

В тот несчастный день, когда они разбили лагерь, чтобы отдохнуть перед штурмом столицы Аэльторна, Николас нашёл её — ведьму, живущую в лесной чаще, с такими же сумасшедшими глазами, как и у самого генерала. Он истязал, издевался и насиловал её на протяжении двух суток, и тишина вокруг лагеря стала самой страшной музыкой, какую Михаэль слышал в жизни. Никто не смел мешать генералу, потому что все боялись. Боялись, что следующими могут стать они сами.

А Михаэль стоял у входа в палатку, стискивая кулаки до хруста костей, и чувствовал, как внутри что-то ломается, крошится, осыпается пылью бессилия. Он не мог пойти против командира, не мог поднять руку на того, кого когда-то называл братом по оружию, — и эта невозможность жгла его хуже любого клинка. В то время Николас уже не помнил ни своих подчинённых, ни друзей, а уж тем более принципов и ценностей, которых придерживался всю свою долгую жизнь.

После того как всё закончилось и государства подписали пакт, Михаэль вернулся в тот дом ведьмы. И, к своему удивлению, нашёл её живой. Она лежала на полу, вся избитая и израненная, еле дышала — так тихо, что, казалось, дыхание вот-вот растворится в воздухе, как дым над остывшим костром. Когда он уже собирался уйти, она прошептала, откашливаясь кровью:

— Хочешь, чтобы ребёнок твоего друга умер?

Михаэль резко развернулся, не веря ни ушам, ни сердцу, которое вдруг заколотилось где-то в горле. Это было невозможно. Ведьмы не могли иметь детей от фейри. Но её взгляд оказался настолько пронзителен и полон убедительности, что он не смог оставить её умирать. В этом взгляде была не просто просьба — в нём таилась угроза, обещание, что, если он уйдёт, тьма поглотит и его, и всё, что ему дорого.

Он вывез ведьму в самую гущу леса и построил там подобие дома. Через три месяца у неё начал проявляться живот. Михаэль не задавал вопросов — ему было неинтересно, как такое возможно. Вернее, он боялся услышать ответ. Боялся, что правда окажется страшнее любой лжи. Но если это действительно дитя Николаса, он был обязан защитить его любой ценой.

После появления малышки жизнь Михаэля разделилась на «до» и «после». Он больше не видел ни в чём смысла, кроме этой маленькой девочки, чей тихий плач звучал для него громче любого боевого рога. Единственное, чего он хотел, — забрать её от ведьмы и спрятать, защитить, укрыть от всех бурь. Но не мог. Он ничего не понимал в ведьминской магии, не смог бы её обучить, а малышка унаследовала всю мощь двух рас.

Пятнадцать лет он смотрел, как ведьма издевается над собственным ребёнком, и каждый раз представлял, как убивает её самыми мучительными способами. Эти фантазии были его единственной отдушиной, единственным способом не сойти с ума от бессилия. Он так и не понял, чего она добивается: то ли пытается взломать законы магии, то ли просто упивается властью, то ли мстит всему миру за собственную сломанную судьбу. А затем ведьма внезапно скончалась — и тогда он наконец принял решение. Покинул свой двор, чтобы защитить Нику и подарить ей хотя бы подобие семьи и счастья.

Скрип двери заставил его вздрогнуть. Михаэль обернулся и увидел Лиарана.

— Как думаешь, всё будет в порядке? — спросил тот, заходя в кабинет. Взгляд у него был такой, словно он уже жалел о своём вопросе, но не мог не задать его. В голосе не было ни упрёка, ни осуждения — только такая же глухая, тяжёлая тревога, какая давила и на Михаэля.

Михаэль медленно поднял взгляд. На секунду в его ярко-зелёных глазах мелькнуло что-то такое, чего он никогда не позволял себе показывать на собраниях: не гнев, не усталость, а чистый, острый страх. Он сделал глубокий вдох, будто пытался втянуть в себя не воздух, а хоть каплю уверенности, которой не было, и наконец глухо произнёс:

— Я не знаю. До сих пор не понимаю, как согласился на эту авантюру. Но ты видел её горящие глаза… Мы бы всё равно ничего не смогли сделать — она бы ушла.

Он снова поднёс стакан к губам, но не пил, только держал, словно холодный хрусталь мог хоть немного унять дрожь, которую он прятал за каменной маской.

Лиаран кивнул, не пытаясь спорить. Он знал: когда у Ники загорались глаза, спорить было бесполезно. Это упрямство, эта отчаянная жажда ответов были в ней с детства — и именно они делали её одновременно невыносимой и невероятно сильной. И так сильно похожей на биологического отца, которого Лиаран часто вспоминал, смотря на Нику, с болью в сердце и большими сожалениями.

— Зоран уже приступил к подготовке группы на всякий случай, — продолжил Михаэль, и в его голосе вдруг прорезалась привычная твёрдость, будто он цеплялся за дело, чтобы не рассыпаться на части. — Представляешь, я ему даже приказа не отдавал.

— Потому что Ника важна ему так же, как и мне, — тихо ответил Лиаран. — Если надо, мы все умрём, но должны защитить мирных жителей.

Михаэль на мгновение прикрыл глаза. Эти слова, простые и страшные, ударили по самому больному. Он столько лет строил этот город, чтобы здесь никто не должен был умирать за чужие ошибки. А теперь он сам, своими руками, отпустил Нику туда, где смерть ходит по пятам.

— Не волнуйся, у меня есть пара вариантов отхода, — сказал он, уже не как отец, а как командир, которому нельзя показывать слабость. — Завтра начнём изучать их. Надеюсь, до этого не дойдёт, но мы должны быть готовы.

Он наконец сделал глоток, но виски не согрел. Внутри по-прежнему было холодно — так холодно, как бывает только тогда, когда понимаешь, что самое дорогое сейчас там, где ты не можешь встать перед ним живым щитом. Михаэль снова посмотрел на огонь, будто надеялся увидеть в пляске языков пламени хоть какой-то знак, что с Никой всё в порядке. Но пламя молчало. Оно только трещало, как натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть.

Глава 6

Чем ближе мы подъезжали к дому, в который нас отправил Михаэль, тем сильнее становилась моя тревога. Дом находился примерно в пяти километрах от столицы, но Рилан, как обычно, разбавлял атмосферу — его шуткам не было конца.

— Да замолчи ты уже! — закричала Морра, когда мы подъехали к дому.

— О, малышка Морра, наконец-то голос прорезался, а я уж думал, что в ближайший месяц тебя не услышу, — парировал Рилан, спрыгивая с коня. — Ну, домишка ничего такой с виду. Надеюсь, там две спальные комнаты — я выбираю спать с Моррой.

— А я выбираю спать в лесу, — грозно отрезала Морра и повела в стойло свою лошадь.

— Так, думаю, лучше, если ты с Кеем и Моррой останешься, а мы съездим, разведаем обстановку и закупим продуктов, — Торван подошёл ко мне и умоляюще посмотрел. Я знала, что он хочет, чтобы я отдохнула, но тогда ему стоило забрать Кея с собой.

— Хорошо, идите. Но не подпускай Рилана к борделям.

Мы оба пробуравили его взглядом, на что услышали:

— Вы что, правда считаете, что у меня на уме один только секс?

— Да, — в один голос ответили мы с Торваном. Рилан закатил глаза и сделал вид, что обиделся, но мы все знали правду. О его похождениях можно написать отдельную книгу.

Торван и Рилан уехали, а Морра осталась заниматься лошадьми. Её спокойные, размеренные движения среди фыркающих, нетерпеливо перебирающих копытами животных выглядели почти ритуалом: она говорила с ними тихо, без команд, и кони будто прислушивались к этому голосу, становясь тише.

А мы с Кеем отправились изучать дом. Это был обычный деревянный домик — не крепость, не убежище, а просто тихое место, затерянное среди деревьев. Пара спален с низкими потолками, кухня, плавно перетекавшая в гостиную, где пахло сухими травами и старым деревом, ванна с туалетной комнатой, скромно спрятанная в дальнем углу. В принципе, если нам придётся остаться здесь надолго, место было комфортным. Но в этой простоте таилась своя странность: дом будто не принадлежал никому, но при этом был готов принять любого — чистые простыни, аккуратно сложенные полотенца.

Мы разложили вещи, не торопясь, будто боялись нарушить эту хрупкую тишину. Вода в ванне была прохладной, почти ледяной, и она смывала не только дорожную пыль и запах битвы, но и ту липкую тяжесть, что оседала на коже после встречи с эрефами. Перекусили тем, что осталось с дороги: чёрствый хлеб, вяленое мясо, горсть орехов — еда без вкуса, но она возвращала силы.

Потом я вышла на небольшую веранду, вдыхая прохладный воздух, будто пыталась прогнать из головы лишние мысли, выдуть их ветром, растворить в наступающих сумерках. Доски под ногами были чуть шершавыми, тёплыми от дневного солнца, которое уже спряталось за лесом. Где-то далеко кричал ночной хищник, а совсем рядом тихо шелестели листья, будто перешёптывались между собой.

Услышав шаги, я не стала оборачиваться — и так знала, кто это. Лёгкие, почти бесшумные, но в них не было попытки подкрасться; Кей никогда не прятался от меня. Он остановился рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии, которое можно было бы назвать отстранённостью.

— Тут тихо, — произнёс он наконец, и в этом «тихо» было не отсутствие звуков, а что-то большее: редкая возможность услышать собственные мысли, не перекрываемые шёпотом демонов, криками битвы или тяжёлым дыханием страха.

Я кивнула, не глядя на него, но чувствуя, как его присутствие выравнивает внутренний ритм, словно рядом стоял не просто соратник, а якорь, удерживающий меня от того, чтобы не унесло в бурю.

— Слишком тихо, — добавила я, и сама удивилась, насколько честно это прозвучало. — Как будто мир затаил дыхание. И мне от этого неспокойно.

— Но ты же не думаешь и правда отдыхать? — в его голосе был тот самый сарказм, который я любила: он не жалел, не уговаривал, а просто признавал, что мне сейчас нужно не тепло одеяла, а сталь в руках.

Я кивнула. Он протянул мне клинки, и металл на секунду показался теплее моих пальцев.

— Идём.

Рилан и Торван уже подъезжали к столице, и каждый мускул у обоих был натянут, как тетива перед выстрелом. Единственное, что хоть немного успокаивало Торвана, — уверенность в магии Ники. Она не подведёт. Но мысль о том, что они могут встретить ведьму, погружала в самые мрачные мысли, тяжёлые, как свинцовые цепи: стоило только представить эти холодные, оценивающие взгляды, как по спине пробегал липкий холодок.

Удивительно, что их злейшими врагами были ведьмы — и при этом такой же была и их капитан, которой они были готовы доверить свои жизни и идти вместе с ней навстречу любым опасностям. В этом противоречии и заключалась вся их правда: Ника не была похожа на тех ведьм, что веками ломали судьбы. Её магия не служила жадности и власти — она служила свободе.

Никто не знает, как всё началось, но примерно тысячу лет назад в результате чудовищных экспериментов ведьм появились оборотни. Ходили даже самые нелепые байки, вроде того, что фейри родила ребёнка от волка. Бред, конечно, но, зная, на какое безумство готовы ведьмы ради получения силы, это звучало вполне правдоподобно.

Правда, тут была одна деталь, которую все, кто хоть немного разбирался в природе магии, знали наверняка: ведьмы не могли иметь детей от фейри. Ни при каких обстоятельствах. Их магия — жёсткая, угловатая, построенная на крови и ритуалах — отторгала тонкую, текучую силу фейри, словно масло воду. Любые попытки соединить эти две линии в одном роду заканчивались одинаково: выкидышами, мёртворождёнными или, в редких случаях, ребёнком, который сгорал от собственной магии ещё до первого крика. Это было не просто несовместимо — это было смертельно. Именно поэтому ведьмы и делали ставку на людей: человеческая плоть была податливой, не сопротивлялась ведьминской крови, позволяла ей прорастать и крепнуть.

В результате тех экспериментов появились существа, такие же бессмертные, как и фейри, но не обладающие магией в прямом её понимании. Она текла в оборотнях, но они могли влиять на неё лишь косвенно — наделять большей силой или прочностью оружие, вкладывать в клинок часть своей ярости. Создавать огненные шары? Нет. Зато физическая сила и выносливость были намного выше, чем у человека, а порой и у многих фейри. Встречались и те, кто мог создавать магией оружие из собственных костей — вроде костяных клинков Торвана, полупрозрачных, будто из замёрзшего дыма.

Ведьмы и люди всегда были в своего рода союзе, но на самом деле каждый преследовал свою выгоду. Ведьмы получали мужчин в неограниченном количестве — они были необходимы для продолжения рода. В случаях, когда рождались мальчики, их просто убивали, так как они не могли перенять магию, а существование отпрыска без магических сил ведьмы не допускали. Только девочки могли унаследовать ведьминскую магию.

В свою очередь, люди получали «рабскую силу» — оборотней. Ведьмы и создали их с этой целью: посадить на цепь и предложить людям расу, которая была крепче, сильнее и долговечнее. Идеальные солдаты для войн с фейри и идеальные слуги для тяжёлой работы. Поэтому Ника для них была как глоток свежего воздуха, спасительница. Хотя работы в этом ключе было много: однажды им придётся воевать за свою свободу. Но сейчас слухи разнеслись по всему континенту, что оборотни нашли способ скидывать магические ошейники, и ведьмы были очень насторожены. На самом деле появилась полукровка, которая готова на всё, чтобы развалить эту систему.

Рилан и Торван переглянулись и поняли, что думают об одном и том же.

— Не нагнетай, я вижу эти мрачные мысли в твоей голове, — Рилан взглянул на Торвана и подарил самую яркую улыбку, какую только мог выжать из себя в такой момент. Она была немного натянутой, но в ней было столько искреннего желания прогнать тьму, что Торван невольно чуть расслабил плечи.

— Думаешь, Ника справится?

— Как ты можешь в ней сомневаться? — Рилан говорил твёрдо, без колебаний, будто ставил точку в споре, которого не было.

— Не знаю… Просто в последнее время она сама не своя, — с тяжёлым грузом произнёс Торван, и в этих словах прозвучала не слабость, а боль того, кто слишком сильно переживает за близкого человека.

— Она справится. Уверен. Сегодня Кей приведёт её в чувства, — с уверенностью сказал Рилан, потому что знал: связь между Никой и Кеем была очень сильна. И он был единственным, кто сможет вправить ей мозги, не сломав при этом её гордость.

— Я надеялся, она отдохнёт, — с грустью сказал Торван. Это было правдой. Последние несколько месяцев все заметили в ней изменения, но молчали и просто ждали. Они никуда не выбирались, просто тренировались, а их капитан зарылась в книги, будто пыталась найти ответы на вопросы, которые боялась задать вслух. Их даже как-то вызвал Михаэль «на ковёр» и пытался выяснить, что происходит, но никто не знал — все просто ждали. А теперь они снова в столице.

Торван поверить не мог: он снова в этом месте, которое хотел навсегда вычеркнуть из своей памяти. Здесь пахло не просто роскошью — здесь пахло кровью и предательством, замаскированными под благовония и позолоту. Но если дело того требует, значит, полный вперёд.

— Кей не допустит этого. А ты перестань уходить в себя, у нас много дел. И… может, всё-таки заедем изучить местный колорит? — словно боясь, спросил Рилан. Он пытался хоть немного вернуть в их разговор лёгкость, ту самую, что помогала им выживать в самых тёмных местах.

И был прав, что боялся. Торван резко одёрнул:

— Нет. Даже не думай!

— Понял, понял… — Рилан тут же поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах мелькнуло что-то ещё: не обида, а понимание. Он знал, какие воспоминания прячутся за этим резким отказом, и не хотел бередить старые раны.

Они двигались по столице, и город кричал о богатстве на каждом шагу, будто пытался оглушить этой роскошью любого, кто посмел бы усомниться в его величии. Огромные здания взмывали в небо, словно бросая вызов самим облакам, их фасады сверкали мрамором и позолотой, а витражи переливались всеми оттенками драгоценных камней. Дорогие церкви с высокими шпилями тянулись к солнцу, будто хотели дотянуться до богов и потребовать у них ещё больше славы. Роскошные рестораны манили ароматами пряностей и жареного мяса, от которых даже у сытого человека просыпался волчий аппетит.

Фонтаны били хрустальными струями, рассыпая в воздухе миллионы крошечных радуг, а сады поражали буйством красок: здесь росли цветы, которых не встретишь в обычных лесах, — экзотические, выведенные магией, с лепестками, отливающими серебром или тёмно-синим, почти чёрным цветом. Сразу было видно, что на создание этой красоты потребовалось немало сил и денег, но ещё больше — рабского труда.

Эта картинка полностью отличалась от того, что происходило далеко от столицы: там царили нищета, страх и безысходность, а здесь всё было устроено так, чтобы никто не смел об этом вспоминать. Здесь каждый камень, каждый позолоченный завиток кричал: «Мы победили. Мы сильнее. Мы имеем право». И в этой кричащей красоте было что-то пугающее, словно под слоем золота пряталась гниль, готовая в любой момент прорваться наружу.

Подъехав к арене, Торван увидел охранника, соскочил с коня и направился к нему. Выяснить подробности турнира не составило труда: охранник выложил всё, как на духу. Конечно, не обошлось без награды — тяжёлый мешочек с монетами быстро развязал ему язык.

— Ну, что там? — поинтересовался Рилан, когда они уже отъезжали от арены.

— Ничего серьёзного. Обычный турнир, обычные правила. Она справится, — спокойно ответил Торван, но в глубине души понимал: «обычный» турнир в этом городе никогда не бывает просто соревнованием. За каждым ударом клинка, за каждым броском копья прятались чьи-то интересы, чьи-то амбиции, а порой и чья-то смерть. Но он не хотел делиться этими мыслями с Риланом. Пусть хотя бы один из них сохранит в себе эту лёгкую, почти детскую веру в то, что всё обойдётся.