Черный шлем

Глава 4

Колонна покинула лагерь герцога за час до заката, и к тому моменту, когда последние лучи солнца утонули за зубцами дальних гор, отряд углубился в безлюдные предгорья. Дорога, если эту разбитую колею можно было назвать дорогой, вилась между скалистыми выступами и корнями вековых дубов, которые вылезали из земли, словно пальцы утопленников. Воздух становился холоднее с каждым шагом, и к ночи он уже обжигал легкие, заставляя солдат плотнее укутаться в промасленные плащи. Тишина здесь была густой, почти осязаемой. Даже звуки копыт и скрип седел казались приглушенными, словно лес поглощал их, превращая в тяжелые, низкие вздохи.

Корвин ехал впереди, положив ладонь на рукоять топора, висящего у седла. Он почти не смотрел по сторонам, его взгляд был устремлен вперед, в темноту, где между стволами деревьев мелькали редкие всполохи света — светляки, которые, казалось, дразнили людей своим беззаботным танцем. За его спиной, на расстоянии двух корпусов лошади, тихо переговаривались Харрен и еще двое старших сержантов. Но голос Харрена тонул в шуме ветра, и Корвин не пытался вслушиваться. Он знал, о чем говорят старые вояки. О том же, о чем он сам думал последние два часа.

Они остановились, когда ночь полностью вступила в свои права. Овраг, который они выбрали для привала, был глубоким и узким, его каменистые стены надежно укрывали от ветра. Солдаты спешились, стреножили лошадей, и начали разводить костры. Дров было много, и вскоре в ущелье загудело пламя, отбрасывая длинные пляшущие тени на серые камни. Запахло сосновой смолой, подгоревшим хлебом и жареным салом. Начали раздавать вино — по глотку на брата, чтобы разогнать холодную кровь в жилах.

Корвин спешился в стороне от основного лагеря. Он отошел к самому краю оврага, где из земли торчал огромный, замшелый валун, и уселся на него, сняв с плеч тяжелый плащ. Он расстегнул ворот кольчуги и достал запечатанный свиток герцога. Дрожащим от холода пальцами он сломал сургучную печать, развернул пергамент и поднес его к свету костра, который мерцал внизу. Карта была нарисована грубо, но подробно. Деревня Сумеречная Бухта стояла на берегу реки, которая делала здесь широкую извилину. На карте были помечены все дома, амбары, конюшни и даже колодец в центре площади. Но самое главное — в центре пергамента, красной линией, был обведен дом на отшибе, у самой воды. Под ним, кривым почерком герцогского писца, было написано: «Цель». Внизу, более мелким шрифтом, шло дополнение: «Не дай ей сбежать. Она должна умереть до того, как увидит рассвет. Если она родит завтра, война будет проиграна».

Корвин перечитал эти строки трижды, вглядываясь в темную реку, нарисованную на карте, и в маленькую точку у воды. «Она». Лира. Беременная бастард короля. Всего лишь женщина, но ее смерть могла изменить будущее трех королевств. Он провел пальцем по пергаменту, ощущая шероховатую поверхность, и вдруг поймал себя на том, что его сердце бьется ровно. Ни страха, ни жалости. Только спокойная, холодная решимость. Как тогда, с отцом.

— Ты всегда уходишь в темноту, когда нужно подумать о чем-то плохом.

Голос Харрена раздался за спиной так неожиданно, что Корвин вздрогнул. Он быстро свернул свиток и спрятал его в кожаный мешок на поясе. Харрен уже стоял рядом, протягивая ему деревянную кружку. Пар от горячего отвара поднимался в воздух, смешиваясь с холодным дыханием ночи.

— Это не вино, — сказал Харрен, садясь рядом на холодный камень. — Трава. Мятный чай. Я настоял его на остатках прошлогодней мяты. Согревает лучше, чем прокисшее пойло, которое нам выдали в лагере.

Корвин взял кружку, но не поднес к губам. Он держал ее в руках, чувствуя, как тепло перетекает в замерзшие пальцы. Харрен молчал, глядя на костер внизу, где вокруг пламени сидели солдаты. Кто-то тихо напевал, кто-то чистил клинок, кто-то просто смотрел в огонь, уставший до полного опустошения.

— Я слышал, — тихо начал Харрен, не поворачивая головы, — что герцог сказал тебе в шатре. Я не подглядывал, но слухи в лагере разносятся быстрее, чем чума. Говорят, там есть женщина. Дочь короля. Что ты должен принести ее голову, иначе она родит наследника, который перевернет всю войну.

Корвин сжал кружку, и горячая жидкость чуть не плеснулась на его колени.

— Ты слишком много слушаешь болтовню обозников, Харрен. В деревне нет никакой женщины. Там есть шпионы. Приказ есть приказ.

— Не лги мне, Корвин. — Голос Харрена стал жестче, в нем появилась та стальная нота, которую Корвин слышал от него только в самые отчаянные моменты их совместных кампаний. — Мы с тобой прошли через такое, что не каждый брат по крови выдержит. Я заслонял тебя спиной от стрел, ты вытаскивал меня из-под копыт в битве при Вороньем перевале. Я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь. Ты сейчас не зол и не решителен. Ты пуст. В твоих глазах — та же пустота, что была, когда ты держал подушку над лицом своего отца.

Корвин резко повернулся к нему. Лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, упал на его лицо, сделав его мертвенно-бледным. В глазах его сверкнула такая ярость, что Харрен на мгновение отшатнулся, но не отвел взгляда.

— Не смей трогать это, — прошипел Корвин, и голос его был тих, но в нем слышался скрежет точильного камня. — Ты не знаешь ничего о том, что было в ту ночь. Ты не знаешь, что он мне сказал перед смертью. Ты не знаешь, что я чувствовал, когда его тело перестало двигаться.

— Тогда расскажи. — Харрен не отступал. Он поставил свою кружку на камень и повернулся всем корпусом к Корвину. — Расскажи, и я перестану тебя спрашивать. Я пойду за тобой в любое пекло, даже если ты прикажешь мне резать младенцев, но мне нужно знать, что это не просто прихоть герцога. Мне нужно знать, что ты еще человек, а не просто кусок мяса, который выполняет чужие приказы.

Тишина повисла между ними. Внизу, у костра, кто-то громко рассмеялся — глупый, пьяный смех, который тут же оборвался. Корвин смотрел на огонь, и его губы сжались в тонкую линию. Он сделал глоток чая, чувствуя, как горьковатый травяной вкус оседает на языке.

— Мой отец не был предателем, — наконец произнес он, и слова вышли почти шепотом. — Он был честным человеком. Слишком честным для таких, как Оррин. Он узнал, что герцог планирует захватить земли соседей, и написал письмо королю. Но письмо перехватили. Оррин привез меня в замок отца. И он сказал: «Ты убьешь его, или я убью тебя. А потом я убью твоих сестер, и твою мать, и всех, кто носит твою фамилию. Но если ты сделаешь это своей рукой, я оставлю их в живых». — Корвин перевел дыхание, и в этом вдохе слышался хрип, словно он глотал ржавчину. — Я вошел к нему в спальню. Он проснулся, посмотрел на меня и улыбнулся. Он сказал: «Я знал, что ты придешь, сын. Я всегда знал, что меч, который ты носишь, будет смертью для меня». А потом он повернулся на бок и сказал: «Делай это быстро. Я устал от этого мира». Я задушил его. Не подушкой — я думал, что это будет слишком долго. Я взял его же пояс и обмотал вокруг его шеи. Я давил четырнадцать минут. Я считал удары своего сердца. Когда он перестал двигаться, я пошел к герцогу и сказал, что все готово. Оррин улыбнулся и дал мне этот вот плащ, который я ношу уже семь лет.

Харрен молчал. Он смотрел на Корвина, и в его взгляде больше не было упрека — была только глубокая, тяжелая печаль. Он протянул руку и положил ладонь на плечо Корвина, сжав его так, что даже сквозь кольчугу почувствовалось напряжение.

— Боги свидетели, Корвин, я не знал, что это было так. Я думал, ты сделал это по своей воле, за золото или за власть. Ты никогда не говорил мне правды.

— Потому что правда не делает меня невиновным, — ответил Корвин, глядя на огонь. — Я все равно убил его. В какой-то момент я хотел его смерти. Я хотел забрать его замок, его имя, его влияние. Я был зол на него за то, что он был слабым, за то, что он не боролся. Я ненавидел его за его улыбку. И я все равно взял в руки этот чертов пояс. Так что не смей говорить мне, что я жертва, Харрен. Я палач. Палач, который ненавидит свою работу, но слишком боится сложить топор.

Харрен убрал руку и некоторое время сидел неподвижно, глядя на звезды, которые начали проступать на темном небе над головой. В овраге стало совсем тихо, даже костры, казалось, горели тише, прислушиваясь к тяжелому разговору.

— Эта женщина, — наконец сказал Харрен. — Лира. Она тоже умрет, потому что герцог приказал. Но что, если она не умрет? Что, если ты приведешь ее к нему живой? Он не говорил тебе, что она должна быть мертвой любой ценой. Он говорил, что она не должна родить завтра. Но ты можешь взять ее в плен, забрать в столицу, устроить суд. Тогда ты не будешь убийцей ребенка.

Корвин уставился на Харрена, и его брови поползли вверх. В голосе друга звучала отчаянная надежда — та самая наивная вера в то, что можно обойти судьбу, перехитрить лордов и остаться с чистыми руками. Корвин покачал головой, и на его губах появилась горькая усмешка.

— Ты идиот, Харрен. Ты действительно веришь, что Оррин не проверит результат моей работы? Он пошлет своих людей через день. Они придут в деревню, посчитают трупы, и если хотя бы одна женщина окажется живой, я стану врагом номер один для всех власть имущих. И ты, как мой друг, будешь врагом номер два. Твоя голова тоже окажется на пике.

— Тогда мы сбежим, — тихо сказал Харрен, и в его голосе появилась та самая сталь, которая раньше звучала в голосе Корвина. — Мы заберем ее, возьмем несколько верных людей, уйдем за Северный хребет. Там есть места, где ни герцоги, ни короли не властны. Мы сможем начать новую жизнь.

Корвин долго смотрел на Харрена. В свете костра лицо старого рыцаря выглядело моложе, в глазах горел непривычный огонь — огонь надежды. И Корвин вдруг осознал, что он завидует этой надежде. Он сам давно потерял ее, разменял на холодный металл, на дождь, на кровь, на верность приказам. Но он не мог позволить себе такую роскошь, как побег. Слишком много людей зависело от его решений, слишком много жизней было связано с его действиями. Он не мог просто исчезнуть, бросив все, что он создал и разрушил за эти годы.

— Иди спать, Харрен, — сказал Корвин, поднимаясь с камня. — Завтра нам предстоит долгий путь. И не говори мне больше о побеге. Это пустые слова. Ты сам знаешь, что я не могу сбежать от своей тени.

Харрен тяжело вздохнул, но не стал спорить. Он поднялся на ноги, взял свою кружку и, прежде чем уйти вниз к костру, повернулся и посмотрел на Корвина в упор.

— Знай одно, Корвин. Если завтра ты прикажешь мне убить эту женщину, я сделаю это, потому что я клялся тебе в верности. Но если ты решишь оставить ее в живых, я пойду за тобой. Не ради герцога. А ради тебя. Ради того человека, которым ты был до того, как Оррин сломал тебя.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Корвин остался один у края оврага, глядя в черную бездну леса, который тянулся до самых границ Сумеречной Бухты. Он вытащил из мешка карту и снова посмотрел на дом, обведенный красным. «Она должна умереть до того, как увидит рассвет». Но Харрен был прав. В приказе не было сказано, что она должна умереть именно от его руки. Он мог взять ее живой, если бы она не сопротивлялась, если бы он действовал достаточно быстро и тихо. Он мог бы просто… спрятать ее. Найти место, где герцог не сможет ее найти. И тогда, возможно, он сможет использовать ее как козырь, как разменную монету в той игре, которую Оррин так любил затевать.

Корвин спрятал карту и медленно спустился в овраг. Солдаты уже спали, завернувшись в плащи, сжимая в руках оружие. Лошади стояли, опустив головы, с тяжелым дыханием, которое поднималось в воздух белыми клубами пара. Он прошел мимо них, мимо костров, мимо спящего Харрена, и остановился у края лагеря, глядя на луну, которая поднималась над дальним хребтом.

В ее свете он увидел свое отражение в лезвии топора, который висел у него на поясе. Лицо его было изможденным, глаза глубоко запали. Он смотрел на себя, и ему казалось, что он видит не живого человека, а чей-то чужой призрак, который стоит у рубежа между двумя мирами — миром мертвых, которые уже лежат за его спиной, и миром живых, которые еще не родились. Лира — это будущее. А он — лишь сталь, которая это будущее может как оборвать, так и сохранить.

Он не знал, что решит завтра. Он знал только одно: этой ночью он не сможет уснуть. Слишком много теней стояло за его спиной, слишком много голосов звучало в его голове — голос отца, голос Харрена, голос герцога и, где-то на границе сна, тихий, еще не слышанный голос незнакомой женщины, которую он должен был найти, чтобы убить. Или чтобы спасти.

Ветер пронесся над оврагом, взметнув угли в кострах. Корвин достал флягу, открутил крышку и сделал долгий глоток вина — на этот раз кислого, горького, обжигающего горло. Он смотрел на луну и ждал рассвета. Ждал того самого момента, когда он шагнет в Сумеречную Бухту, возьмет в руки топор и сделает свой последний выбор. Выбор, который определит, станет ли он мясником, который умрет в грязи, или человеком, который сможет смотреть на свое отражение в лезвии без ненависти.

Где-то вдалеке, на берегу реки, в маленьком доме у самой воды, Лира сидела у окна, гладя свой живот, и смотрела на ту же самую луну, что и Корвин. Она еще не знала, что к ней приближается смерть. Но она чувствовала ее — холодный ветер, который дул с гор, принося с собой запах железа и дыма. Она закрыла глаза и прошептала молитву. Молитву тем богам, которые уже давно перестали слушать людей. Но в эту ночь, в эту самую глубокую и темную ночь, боги молчали. Молчали, потому что знали — скоро они получат новый урожай душ.

Глава 5

Они вышли из леса за час до рассвета. Ночь еще цеплялась за землю, но небо на востоке уже начало светлеть, приобретая тот серый, болезненный оттенок, который предвещает дождь или раннюю смерть. Сумеречная Бухта лежала перед ними, как мертвая рыба на берегу — плоская, серая, безжизненная. Деревня была маленькой, всего двадцать три дома, разбросанных вдоль извилистой береговой линии реки, которая в этом месте разливалась широко и медленно, создавая естественную гавань для рыбацких лодок. Над крышами поднимался легкий дым — крестьяне начинали топить печи, готовясь к новому дню. Они не знали, что этот день станет для них последним.

Корвин остановил колонну у последнего дерева на опушке, жестом приказав солдатам спешиться и оставаться в тени. Восемьдесят человек, которые шли с ним всю ночь, теперь стояли молча, тяжело дыша, сжимая в руках пики и топоры. Их лица были серыми от усталости, глаза красными от бессонницы, но в них уже горел тот холодный, бесчеловечный огонь, который всегда загорается у солдат перед резней. Харрен подошел к Корвину и встал рядом, положив ладонь на рукоять меча. Он не говорил ни слова, но Корвин чувствовал его тяжелый взгляд. Харрен ждал приказа, хотя внутри него, наверное, уже всё сжималось от предчувствия.

— Забудь о том, что я тебе говорил прошлой ночью, — сказал Корвин, не оборачиваясь. Его голос был низким и ровным, как поверхность реки перед порогом. — Мы здесь не для того, чтобы спасать. Мы здесь для того, чтобы очистить это место. Приказ герцога выполняется, и точка. Если кто-то из людей замешкается — отруби ему голову сам. Никакой пощады.

— Ты уверен? — спросил Харрен, и в его голосе слышалась мольба. — Мы можем войти тихо, забрать только ту женщину и уйти. Крестьяне не обязаны умирать.

Корвин наконец повернулся и посмотрел на Харрена. В его взгляде не было гнева, только ледяная усталость, которая со временем становится усталостью старика, хотя ему только тридцать пять. Он посмотрел на старого рыцаря и покачал головой.

— Если мы заберем женщину и уйдем, оставшиеся крестьяне побегут к ближайшему лорду и расскажут о том, что произошло. Через день вся провинция будет знать, что Черная Стража была здесь. А через три дня герцог узнает, что я ослушался его прямого приказа. Ты хочешь, чтобы меня четвертовали? Или хочешь, чтобы они сожгли мою семью, которая живет в Речной, потому что я показал слабость?

— Твоя семья живет в Речной? — переспросил Харрен, и его лицо побледнело. — Ты никогда не говорил...

— Ты никогда не спрашивал, — перебил Корвин. — У меня есть жена и двое детей. Я отправил их в Речную пять лет назад, когда понял, что война не оставит мне времени на их воспитание. И если я вернусь к Оррину с пустыми руками, если он узнает, что я ослушался, он пришлет убийц в Речную. Я не могу позволить себе иметь совесть, Харрен. Потому что совесть — это роскошь для тех, кому нечего терять.

Он развернулся и поднял руку. Сигнал был подан — два коротких свистка, которые потонули в шуме реки. Солдаты разбились на три группы, как они и договаривались на ночном привале. Первая группа, самая многочисленная, должна была войти в деревню с главной дороги, перекрывая все пути отхода. Вторая группа, возглавляемая Корвином, должна была пройти вдоль берега и окружить дом у воды, тот самый, который был обведен красным на карте. Третья группа оставалась в резерве на опушке, чтобы добивать тех, кто попытается сбежать через лес.

Корвин надел на лицо железную маску, которую носил только в бою и на казнях. Маска закрывала нижнюю половину лица, оставляя только глаза и лоб. Она была тяжелой и холодной, и когда он закрепил ее на затылке, в его легких стало меньше воздуха, но он чувствовал себя увереннее. Железо придавало ему сил. Железо скрывало его человеческое лицо.

Они двинулись. Сначала медленно, почти крадучись, потому что земля под ногами была влажной от утренней росы, и каждый шаг мог разбудить спящего петуха. Но через десять шагов ритм ускорился, перешел в тяжелый бег, и топот сапог начал смешиваться с шелестом листьев и плеском волн. Корвин бежал первым, сжимая в правой руке топор, в левой — короткий кинжал. Впереди уже виднелся силуэт того самого дома — он стоял на сваях, вбитых в илистый берег, и его соломенная крыша казалась заплатанной и гнилой. Свет из маленького окна пробивался на улицу, желтым теплым пятном освещая мокрую траву. Кто-то там уже не спал.

— Вперед! — закричал Корвин, и его голос, усиленный маской, прозвучал глухо и страшно. — Взять дом!

Они ворвались в деревню, как ураган. Крики начались почти сразу. Где-то слева, в центре деревни, раздался громкий лай, который оборвался резким визгом — кто-то зарубил собаку. Затем зазвенела первая сталь. Крестьяне, которые уже проснулись, начали выбегать из домов с топорами дровосеков или вилами, но они были слишком медленными, слишком неорганизованными. Черная Стража была машиной убийства, которая двигалась единым потоком. Корвин слышал хруст ломающихся костей, крики детей, грохот падающих столов и горшков. Он не останавливался. Он бежал прямо к тому дому, перепрыгивая через перевернутую телегу и кусок рыболовной сети, которая валялась на берегу.

Возле двери дома стоял старик. Сухой, сгорбленный, с седой бородой до пояса. Он держал в руках обычный кухонный нож и смотрел на приближающегося Корвина с выражением абсолютного, животного ужаса. Корвин не замедлил шага. Он взмахнул топором, и лезвие с глухим звуком вошло в плечо старика, рассекая его до самой груди. Старик упал на землю, издав булькающий звук, и Корвин перешагнул через его тело, с размаху выбивая дверь плечом.

Внутри дома было тепло. На столе горела свеча, стояла глиняная кружка с молоком и лежал кусок черствого хлеба. В углу на настиле из сена лежала женщина. Она была молодой, лет двадцати двух, с длинными темными волосами, которые разметались по подушке. Она была одета в грубую льняную рубаху, которая натягивалась на округлом животе. Ее руки лежали на одеяле, сжатые в кулаки, а глаза смотрели прямо на Корвина. В них не было страха — была только та холодная, спокойная ненависть, которую Корвин видел только у умирающих зверей. Рядом с ней, на низком стульчике, сидела старая женщина, которая, завидев Корвина, вскрикнула и попыталась закрыть собой молодую.

— Прочь, — прохрипел Корвин, толкнув старуху в грудь. Та отлетела к стене и ударилась головой о деревянный косяк, сползая на пол с тихим стоном.

Корвин подошел к настилу и навис над женщиной. Его топор все еще был мокрым от крови старика, и капли падали на пол, оставляя темные пятна на сухой земле. Он поднял топор, но не замахнулся. Он просто смотрел на нее, пытаясь разглядеть в этом лице ту угрозу, о которой говорил герцог. Но перед ним была просто женщина. Молодая, напуганная, но не сломленная. В ее глазах горел вызов, и Корвин почувствовал, как в его груди что-то сжалось — что-то давно забытое, что он считал убитым в себе.

— Ты Лира? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— А ты тот палач, которого послал этот вонючий герцог? — ответила она, и ее голос был низким, хриплым, но ровным, без дрожи. — Я ждала тебя. Мне сказали, что ты придешь на рассвете. Ты даже не опоздал.

Корвин опустил топор. Он посмотрел на ее живот, заметил, как она неосознанно прикрыла его руками, защищая. Внутри него началась борьба. Он вспомнил слова Харрена о побеге, он вспомнил свою жену и детей в Речной, он вспомнил приказ герцога — убить ее любой ценой. Но он также вспомнил отцовский пояс, который он сжимал на шее старика, вспомнил запах его волос, вспомнил, как тело отца перестало двигаться, и как потом пришла пустота. Та самая пустота, которая не давала ему покоя семь лет.

— Ты беременна от короля, — сказал он, и это прозвучало как утверждение, а не вопрос.

— От бастарда, которого король признал, — поправила она. — От того, кто сидел в темнице, когда его убили. Я не знаю, чей это ребенок. Может быть, короля, может быть, его брата, а может быть, просто какого-то пьяного солдата, который зашел ко мне в таверну. Это не имеет значения. Имеет значение только то, что герцог боится этого ребенка. Если я умру, он будет спать спокойно. Ты, капитан, хочешь сделать ему такой подарок?

Корвин стоял перед ней, и в его голове проносились образы. Убить ее. Взять ее в плен. Сжечь дом и притвориться, что она сгорела заживо. Бежать на Северный хребет. Все эти варианты мелькали перед ним, как карты тасованной колоды, и он не мог выбрать ни одну из них. Снаружи доносились крики, звон стали и треск ломающихся досок. Кто-то кричал: «Не дайте ей уйти!», и Корвин понял, что если он задержится еще на минуту, в дом ворвутся его же солдаты и увидят, что он не убил ее. И тогда они начнут сомневаться.

— Ложись на пол, — вдруг сказал он, и его голос прозвучал жестко, но не злобно. — Ложись, закрой глаза и не двигайся. Я сделаю так, что все подумают, что ты мертва.

Лира расширила глаза, впервые за всю эту встречу на ее лице появилось замешательство.

— Что ты задумал? — прошептала она.

— Не твое дело, — рявкнул Корвин. Он схватил ее за руку и силой уложил на пол, на грязную солому. Он поднял топор, и Лира вскрикнула, закрыв лицо руками. Но Корвин не ударил ее. Он ударил по столу. Топор с хрустом расколол дубовую доску, и осколки полетели в разные стороны. Затем он ударил по стене, выбив кусок доски, и по горшку на печи, который разлетелся вдребезги. Он создал хаос. Шум, который мог бы означать борьбу. А затем он вытащил из-за пояса небольшой кожаный мешочек с сухой кровью — он всегда носил его с собой, чтобы иногда имитировать ранения на тренировках. Он высыпал красный порошок на руки, на лицо Лиры и на ее рубаху, делая вид, что она истекает кровью.