Параллели миражей. Наследие памяти

Инга закатила глаза.

— Господи, как ты вообще живёшь?

— Плохо, но стабильно.

Они направились к двери.

И уже возле выхода Вольский вдруг сказал:

— Стоять.

Инга обернулась.

— Что ещё?

Он посмотрел в окно. На дождь. Потом молча взял старый чёрный зонт у вешалки. Протянул Инге.

— Возьми.

— Марк…

— Даже не спорь. Я не хочу потом расследовать, почему вы обе снова заболели.

Инга медленно взяла зонт. И впервые за всё время посмотрела на него как-то очень тепло. Без страха. Без напряжения. Просто по-человечески. Алина уже открыла дверь. Потом вдруг остановилась. Обернулась к Вольскому. Несколько секунд молчала.

А затем тихо произнесла:

— Вэлорен.

В кабинете стало очень тихо. Вольский замер. И впервые за всё время я увидел у него настолько растерянное лицо.

— Ты… откуда знаешь это слово?

Алина пожала плечами.

— Просто… вспомнилось.

Она улыбнулась. Легко. Спокойно. И вышла вслед за Ингой. Дверь кабинета медленно закрылась.

Щёлкнул замок. Дождь шумел за окном. Где-то внизу проехал старый автобус. Город жил дальше. Как будто ничего не случилось. Вольский долго смотрел на дверь.

Потом тихо пробормотал:

— Вэлорен…

— И что это значит? — спросил я.

Он усмехнулся. Очень устало.

— “Тот, кто вернулся”.

Мне это совершенно не понравилось. Но сил пугаться уже не осталось. Вольский подошёл к столу. Открыл ящик, достал конверт, бросил его мне. Я поймал его на автомате. Внутри лежали деньги. Настоящие. Их было больше, чем я ожидал.

— Это что?

— Твой первый гонорар, помощник детектива.

— Серьёзно?

— Нет, блять, монополия.

Я невольно усмехнулся. Вольский надел пальто. Погасил настольную лампу. Кабинет сразу стал почти тёмным. Только неон за окном медленно ползал по стенам. Синим. Красным. Фиолетовым.

— Ладно, Артём, — сказал он, открывая дверь. — Пора домой.

Я поднялся. И уже выходя из кабинета, почему-то обернулся на шкаф. Тот стоял неподвижно. Тихо. Обычно. Как любой старый шкаф в любом старом офисе. Но когда дверь кабинета почти закрылась, мне на секунду показалось, будто изнутри донёсся очень тихий стук.

Тук.

Я замер. Прислушался. Тишина. А потом свет в коридоре мигнул. Всего один раз.

Глава 4

Моя вазовская семёрка умерла возле офиса в 8:43 утра. Не фигурально. Буквально. Двигатель чихнул, кашлянул, издал звук, похожий на предсмертное “да иди ты нахер”, и затих.

Я несколько секунд сидел за рулём, держась за него обеими руками, как пилот падающего самолёта.

— Только не сейчас… ну давай… давай, родная…

Семёрка молчала. Только печка продолжала шуметь так, будто внутри сидел маленький трактор. Я вытащил ключ. Открыл дверь. И в этот момент сзади с металлическим хлопком открылся багажник. Я медленно закрыл глаза.

— Конечно.

Вышел. Пошёл закрывать багажник. Закрыл.

ЩЁЛК.

Открылась задняя правая дверь. Я посмотрел в небо. Небо посмотрело на меня с полным отсутствием сочувствия. Следующие пять минут со стороны это выглядело так, будто я пытался победить собственную машину в рукопашной. Закрываешь дверь — открывается багажник. Закрываешь багажник — отщёлкивается капот. Закрываешь капот — снова дверь. В какой-то момент мне показалось, что семёрка делает это специально. И, судя по её характеру, вполне могла.

Когда я наконец победил эту отрывашку-закрывашку и поднялся в офис, было уже почти девять. Вольский сидел за столом, пил кофе и смотрел в окно. Даже не повернулся, когда я вошёл. Только сказал:

— За опоздание сегодня остаёшься дежурить по классу и мыть полы.

— Это машина.

— Угу.

— Серьёзно.

— Конечно.

Я бросил куртку на стул.

— Эта долбаная семёрка не хотела меня отпускать.

Вольский наконец посмотрел на меня.

И с абсолютно серьёзным лицом произнёс:

— Артём… я видел твою беготню из окна. — пауза. — Чуть не уссался со смеху.

— Спасибо за поддержку.

— Ты выглядел как человек, которого проклял электрик.

Я тяжело рухнул на стул. Вольский подвинул ко мне кружку. Кофе был чёрным. Густым. И пах так, будто его варили из пережжённой изоляции. Я сделал глоток. И сразу пожалел.

— Господи… что это?

— Кофе.

— Нет. Кофе не может быть настолько злым.

— Может, если покупать его по акции возле вокзала.

Я поморщился.

— Такое ощущение, будто мне в рот насрали пеплом.

— Зато бодрит.

И ведь бодрил, зараза. Вольский открыл ящик стола. Достал новую папку. Тонкую. Серую. Без пометок. И вот тут его лицо стало другим. Без привычных шуточек. Без странностей. Только внимательный, уставший человек, который снова полез туда, где всё обязательно закончится плохо. Он бросил папку мне.

— Читай.

На первой странице была фотография мужчины. Лет сорок пять. Короткая борода. Дорогие часы. Разбитое лицо.

Подпись: КОСТИН ДМИТРИЙ АНАТОЛЬЕВИЧ. 14 марта. Обнаружен мёртвым в собственной квартире.

Я перелистнул страницу. Фотографии места преступления. Кухня. Разбитый бокал. Кровь возле стола. Тело лежит на боку. Причина смерти: ножевое ранение в шею.

— Бытовуха? — спросил я.

— На первый взгляд.

— А на второй?

Вольский закурил.

— На второй кто-то очень старался, чтобы это выглядело как бытовуха.

Я снова посмотрел на фотографии. Квартира выглядела слишком… чистой. Не знаю, как объяснить. Когда люди убивают в ярости, они ломают пространство вокруг себя. А здесь всё было будто аккуратно разложено. Даже стул упал слишком “красиво”.

— Кто нашёл тело?

— Соседка снизу. Услышала ночью шум.

— Подозреваемый есть?

Вольский кивнул.

— Уже сидит в изоляторе.

— Быстро.

— Потому что всё против него.

Он открыл следующую страницу. Фотография молодого парня. Худой. Нервный взгляд. Разбитая губа.

ЕГОР КОСТИН. Сын погибшего.

— Ну конечно, — пробормотал я.

— Ссорился с отцом последние два года. Долги. Наркота. Несколько драк.

— Отпечатки?

— Есть.

— Мотив?

— Есть.

— Алиби?

— Нет.

Я пролистнул дальше. Фотография ножа. Экспертиза. Показания соседей. Всё действительно выглядело слишком очевидно. Даже подозрительно очевидно.

— И что тебя смущает?

Вольский усмехнулся.

— Время смерти.

— А что с ним?

Он постучал пальцем по бумаге.

— Судмедэксперт поставил промежуток между 22:00 и 23:00.

— И?

— А соседка слышала крик в 23:40.

Я нахмурился.

— Ошибка эксперта?

— Три эксперта.

— Тогда кто кричал?

Вольский медленно затянулся сигаретой.

И очень спокойно сказал:

— Вот именно, Артём. — Пауза. — Кто кричал?

Я снова посмотрел на фотографии квартиры. Теперь внимательнее. Кухня. Тело. Разбитый бокал. Часы на стене. Стоп.

— Марк.

— М?

— Часы.

— Что с ними?

— Они показывают 23:41.

Вольский довольно усмехнулся.

— Молодец. Начинаешь смотреть, а не просто пялиться.

— Да иди ты.

Я снова всмотрелся в снимок. Часы действительно остановились. Секундная стрелка застряла. 23:41.

— Их задели во время драки?

— Не было драки.

— Тогда почему они остановились?

— Потому что кто-то очень хотел, чтобы мы думали, будто убийство произошло именно тогда.

Я откинулся на спинку стула.

— То есть сын всё-таки не убивал?

— Я этого не говорил.

— Но время не сходится.

— А это уже интересно, да?

Он вытащил ещё один снимок. Крупный план кухни. Я не сразу понял, что именно он показывает. Потом заметил. Микроволновка. На дисплее: 23:39.

— Так… стоп.

— Вот именно.

— Часы остановились в 23:41, микроволновка показывает 23:39… и соседка слышит крик в 23:40.

— Угу.

— Но экспертиза говорит, что человек умер минимум за час до этого.

Вольский ткнул в меня сигаретой.

— Добро пожаловать в нормальные расследования.

Я потёр лицо.

— Ладно. Допустим, время подделали. Но зачем?

— Чтобы подтвердить нужное алиби. Или уничтожить чужое.

Он встал. Подошёл к доске. Прикрепил фотографию убитого. Под ней — фото сына.

— Пока у нас один подозреваемый. Егор Костин.

Он написал под фотографией:

МОТИВ

МОЛГИ

КОНФЛИКТЫ

ОТПЕЧАТКИ

Потом обернулся ко мне.

— Но есть одна проблема.

— Какая?

— Егор левша.

Я моргнул.

— И?

— Удар нанесён справа налево.

Пауза.

— Убийца был правшой.

Я медленно выдохнул.

— Вот же сука…

Вольский довольно кивнул.

— Именно.

— То есть сын отпадает?

— Почти.

— “Почти” мне уже не нравится.

— Потому что всё ещё хуже.

Он достал из папки ещё один лист. Протокол допроса.

— В ночь убийства в квартире был ещё один человек.

— Кто?

— Девушка погибшего.

Фотография. Женщина лет тридцати пяти. Очень красивая. Из тех людей, у которых улыбка выглядит дорогой. ВИКТОРИЯ ЛЕБЕДЕВА

— Она была у него вечером. Соседи видели.

— И?

— Говорит, ушла в десять.

— Камеры?

— Подтверждают.

— Тогда при чём она?

Вольский положил передо мной фотографию бокала. Того самого разбитого.

— Отпечатки.

Я прищурился.

— Её?

— Только её.

— А убитого?

— Нет.

Я медленно поднял взгляд.

— Подожди… то есть бокал специально протёрли?

— Похоже на то.

— И тогда получается…

— Кто-то хотел показать, что она была последней, кто видел его живым.

Я нервно усмехнулся.

— Слишком очевидно.

— Именно.

Вольский подошёл к окну. Дождь снова начинался. Мелкий. Холодный.

— В таких делах, Артём, есть одно правило.

— Какое?

— Чем сильнее тебе тычут в лицо виновным — тем внимательнее смотри по сторонам.

Я снова открыл папку. Читал показания Виктории. Спокойная. Уверенная. Слишком уверенная. И тут одна фраза зацепила взгляд. “Дмитрий был в порядке, когда я уходила. Он собирался дождаться брата.” Я поднял голову.

— Брата?

Вольский усмехнулся.

— А вот и второй подозреваемый. Он достал ещё одну фотографию. Мужчина лет пятидесяти. Лысеющий. Тяжёлый взгляд. АНДРЕЙ КОСТИН. Родной брат погибшего.

— Они общались?

— Терпеть друг друга не могли.

— Причина?

— Наследство.

— Ну конечно.

Вольский кивнул.

— Три года судились из-за недвижимости матери.

— Алиби?

— Вот тут начинается веселье.

Он бросил мне распечатку звонков. Я быстро пробежался глазами. И замер.

— Подожди… его телефон был возле дома убитого в 23:30.

— Угу.

— А он сказал, что был дома.

— Угу.

— Ну всё. Готово.

— Не спеши.

Я уже начал понимать, почему Вольский постоянно выглядит уставшим. Потому что в этих делах всё разваливается каждые пятнадцать минут.

— Что не так теперь?

Вольский ткнул пальцем в одну строчку. Исходящий звонок — 22:14

— И?

— В это время Дмитрий уже был мёртв.

Я нахмурился.

— Откуда известно?

— Желудок. Температура тела. Всё остальное.

— Тогда кто звонил?

Вольский усмехнулся. Мрачно.

— Хороший вопрос.

Он медленно прикрепил фотографию брата рядом с сыном. Два лица. Две почти идеальные версии. И обе уже начинали трещать по швам.

— Знаешь, что самое неприятное в таких историях? — спросил он.

— Что?

Он затушил сигарету. И спокойно ответил:

— Настоящий убийца обычно появляется ещё в самом начале. — пауза. — Просто никто не обращает на него внимания.

К вечеру кабинет уже выглядел как логово очень нервного маньяка. Фотографии. Стрелки. Распечатки звонков. Кружки с остатками отвратительного кофе. И Вольский, который курил так, будто пытался выиграть соревнование против собственных лёгких. Я сидел за столом и перечитывал показания соседей. Одни и те же строчки по третьему кругу. И вдруг кое-что щёлкнуло.

— Марк.

— М?

— Соседка снизу.

— Которая слышала крик?

— Да.

Я поднял лист.

— Она говорит, что сначала услышала громкий мужской голос. А уже потом крик.

— И?

— Она описывает фразу.

Вольский повернулся.

Я прочитал: “Я сказал — убери руки!”

Повисла пауза. Потом Вольский медленно подошёл ближе.

— И что тебя смущает?

— Если убийца пришёл убивать — зачем говорить “убери руки”?

Он несколько секунд молчал. А потом усмехнулся.

— Молодец.

— Это уже второй раз за день, запиши.

— Не испорть момент.

Он забрал лист. Снова перечитал показания.

И тихо сказал:

— Значит, в квартире был кто-то ещё.

— Или началась драка.

— Нет.

Он ткнул пальцем в фотографии.

— Следов борьбы почти нет.

— Тогда что?

Вольский медленно сел.

И очень спокойно произнёс:

— Кто-то кого-то остановил.

Я почувствовал, как внутри начинает собираться новая версия.

— Подожди… а если убийца был не один?

— Уже ближе.

Он открыл папку ещё раз. Достал новый документ.

— Сегодня утром пришла экспертиза по обувным следам.

Я посмотрел на лист. На кухне действительно были следы. Несколько. Один принадлежал Егору. Второй — убитому. А третий…

— Женские туфли?

Вольский кивнул.

— Виктория.

— Но она ушла в десять.

— По её словам.

— Камеры видели её выходящей.

— Угу.

— Тогда…

И тут до меня дошло.

— Она могла вернуться.

Вольский улыбнулся уголком рта.

— И вот у нас появляется почти идеальный подозреваемый номер три.

Он прикрепил фотографию Виктории на доску. Рядом с братьями. Теперь три лица смотрели на нас со стены. И каждое выглядело достаточно виноватым.

— Мотив? — спросил я.

Вольский листнул бумаги.

— Дмитрий собирался её бросить.

— Откуда известно?

— Переписка.

Он бросил мне распечатку. Я быстро пробежался глазами.

Последнее сообщение от убитого:

“Я устал. Так дальше нельзя.”

Виктория ответила через минуту:

“Ты пожалеешь.”

Я присвистнул.

— Ну это уже совсем кино.

— Люди вообще любят превращать убийства в плохое кино.

Я снова посмотрел на фотографии.

— Получается, она возвращается. Они ругаются. Она убивает его.

— Почти красиво.

— Но?

— Но есть одна проблема.

Конечно. Куда же без неё.

— Какая теперь?

Вольский протянул мне заключение судмедэксперта. Я пролистнул. И замер.

— Подожди… рана нанесена сверху вниз.

— Угу.

— Но Виктория ниже убитого почти на голову.

— Угу.

— Да вы издеваетесь…

Вольский довольно кивнул.

— Начинаешь понимать моё отношение к человечеству?

Я устало потёр глаза.

— То есть она физически не могла ударить под таким углом?

— Могла, если бы Дмитрий лежал.

— А он стоял.

— Именно.

Я тяжело откинулся назад.

— Ладно. Кто следующий?

Вольский несколько секунд молчал. Потом достал из папки ещё одну фотографию. Мужчина лет тридцати. Спортивный. Слишком уверенное лицо. Из тех людей, которые улыбаются так, будто постоянно что-то скрывают.

ИГОРЬ МАЛЬЦЕВ

БИЗНЕС-ПАРТНЁР ПОГИБШЕГО

— О, прекрасно. У нас появился деловой партнёр. Значит сейчас будут деньги, долги и “он мне как брат был”.

— Почти угадал.

— Что у него?

Вольский бросил на стол банковскую выписку.

— За неделю до смерти Дмитрий вывел со счёта почти восемь миллионов.

— И?

— Деньги исчезли.

Я поднял брови.

— А партнёр об этом знал?

— Более того.

Он постучал пальцем по бумаге.

— Они из-за этого посрались за два дня до убийства прямо в офисе.

— Свидетели?

— Полно.

— Алиби?

Вольский усмехнулся. Очень нехорошо.

— Вот тут начинается самое интересное.

Он положил передо мной фотографию парковки возле дома убитого. Чёрно-белый кадр с камеры наблюдения. Время: 23:27. И на снимке стояла машина Мальцева. Я медленно выдохнул.

— Ну всё. Вот он.

— Почти.

— Господи, да сколько можно этих “почти”?!

Вольский закурил новую сигарету.

— Потому что через десять минут после этого его камера в клубе фиксирует.

— Где клуб?

— Другой конец города.

— Не успел бы.

— Именно.

Я уставился на фото машины. И вдруг нахмурился.

— Марк.

— М?

— А кто сказал, что за рулём был именно Мальцев?

Вольский медленно улыбнулся. И ткнул в меня сигаретой.

— Вот теперь ты начинаешь быть полезным.

За окном окончательно стемнело. Неон вывески напротив лениво мигал красным светом прямо в кабинет. Из-за этого лица на фотографиях временами казались живыми. Особенно Мальцев. У него вообще была такая рожа, будто он уже сидел в тюрьме, вышел и теперь думает, стоит ли возвращаться. Вольский стоял возле доски. Смотрел на все четыре фотографии. Сын. Брат. Любовница. Партнёр. Четыре почти идеальных подозреваемых. И четыре разваливающихся версии.

— Ненавижу такие дела, — пробормотал я.

— Почему?

— Потому что ощущение, будто убийца специально бегает перед нами голый и орёт “вот он я”, а мы всё равно смотрим не туда.

Вольский усмехнулся.

— Иногда так и бывает.

Он подошёл к столу. Взял папку. Долго листал молча. А потом вдруг замер.

— Так…

— Что?

— Интересно.

Он достал ещё один лист. Обычная распечатка. Телефонные соединения.

— Смотри.

Я придвинулся ближе. Последний входящий звонок Дмитрию — 22:11. Номер не подписан. Без имени.

— Кто это?

— Сейчас узнаешь.

Вольский перевернул страницу.

И у меня внутри что-то щёлкнуло.

НАТАЛЬЯ КОСТИНА

БЫВШАЯ ЖЕНА ПОГИБШЕГО

Я уставился на фотографию. Женщина лет сорока. Спокойное лицо. Уставшие глаза. Вообще не выглядела как человек, способный кого-то убить. А значит — идеально подходила.

— Только не говори, что у нас ещё и бывшая жена есть.

— Конечно есть. Это же убийство, а не утренник.

Я быстро пролистнул показания. Развод три года назад. Тяжёлый. Суды. Раздел имущества. Классика. Но одна строчка сразу зацепила внимание. “Поддерживали нейтральные отношения.”. Я хмыкнул.

— Когда люди в показаниях говорят “нейтральные отношения”, обычно это значит “мы мечтали убить друг друга”.

— Ты быстро учишься.

— Стараюсь выжить.

Вольский постучал пальцем по распечатке звонка.

— Разговор длился четыре минуты.

— И?

— После него Дмитрий отменил встречу с братом.

Я нахмурился.

— То есть Андрей вообще мог не приходить?

— Угу.

— Тогда почему его телефон был возле дома?

— Хороший вопрос.

Я снова посмотрел на фотографию Натальи.

— Что она говорит?

— Что звонила по поводу документов на дачу.

— И ты ей не веришь?

— Артём, я даже прогнозу погоды не верю.

Он бросил мне ещё один лист. Квитанция из ресторана. Время: 22:48.

— Это её алиби?

— Да.

— Проверено?

— Камеры, официанты, карта оплаты.

— Тогда отпадает.

— Почти.

Я закрыл лицо руками.

— Да господи…

Вольский уже смеялся. Тихо. Уставше.

— Привыкай.

— У вас тут всегда расследование как попытка собрать шкаф без инструкции?

— Иногда хуже.

Я снова взял квитанцию. И вдруг понял, что именно меня цепляет.

— Марк.

— М?

— Ресторан на другом конце города.

— Угу.

— Но звонок был в 22:11.

— Угу.

— А если она была не одна?

Вольский медленно перестал улыбаться.

— Продолжай.

— Кто-то мог быть у Дмитрия вместо неё.

— Например?

Я посмотрел на доску. Четыре лица. Четыре версии. И вдруг осознал: они все связаны слишком очевидно. Словно нас специально водят кругами внутри одной семьи.

— Мы ищем только среди тех, кто был близко к нему.

— И?

— А если убийца вообще не из семьи?

Вольский молчал секунды три. Потом достал из папки последний конверт. Тонкий. Без подписи.

— Я ждал, когда ты до этого дойдёшь.

— Что это?

— Материалы, которые полиция почему-то решила не приобщать сразу.

— Почему “почему-то” звучит так подозрительно?

— Потому что у следователя IQ как температура майонеза.

Он высыпал фотографии на стол. Я начал перебирать их одну за другой. Парковка. Подъезд. Лифт. И вдруг — один снимок заставил меня замереть. Мужчина в тёмной куртке выходит из подъезда убитого. Лицо почти не видно. Кепка. Опущенная голова. Но время на снимке: 23:43.

— Это кто?

Вольский медленно сел напротив.

И спокойно сказал:

— А вот это, Артём…

Он закурил.

— Наш подозреваемый номер пять.

Я снова посмотрел на фотографию. Мужчина в кепке. Обычная куртка. Обычная походка. Из тех людей, которых ты забудешь через три секунды после встречи. Именно поэтому мне сразу стало не по себе.

— Лица вообще не видно.

— Угу.

— Тогда с чего вы решили, что это подозреваемый?

Вольский выдохнул дым.

— Потому что он выходит из подъезда через две минуты после “крика”.

— И?

— А жильцы дома его не знают.

Я прищурился.

— Может, курьер.

— В одиннадцать сорок ночи?

— Ну… наркокурьер?

— Артём.

— Да понял я.

Он подвинул ко мне ещё один снимок. Тот же человек. Уже на улице. И вот тут я заметил странность. Правая рука. Он держал её слишком неподвижно. Будто прятал травму. Или что-то в рукаве.

— Подожди…

Вольский кивнул.

— Камера плохо снимает, но эксперт говорит, что рукав испачкан кровью.

Я медленно выдохнул.

— Ну всё. Вот он.

— Возможно.

— Да хватит уже!

Вольский усмехнулся.

— Не нервничай. У тебя ещё волосы есть, а вот у меня расследования их давно съели.

Я снова уставился на фото. Что-то цепляло. Не мог понять что именно. Потом до меня дошло.

— Погодите… а почему полиция не искала его сразу?

Вольский помолчал.

Потом спокойно ответил:

— Потому что через час после убийства этот человек попал в больницу.

Я поднял взгляд.

— Что?

Он достал медицинскую выписку.

НЕИЗВЕСТНЫЙ МУЖЧИНА

ДТП

00:18

— Его сбила машина возле набережной.

— Он выжил?

— Да.

— И кто это?

Вольский бросил на стол ещё одну фотографию. Мужчина без кепки. Теперь лицо было видно. И я сразу понял: где-то уже видел его фамилию.

РОМАН ЖУКОВ

ВОДИТЕЛЬ ДМИТРИЯ КОСТИНА

Я медленно поднял голову.

— Так. Стоп.

— Именно.

— Личный водитель?

— Пять лет работал на убитого.

— И никто не подумал о нём раньше?!

— Потому что он лежал в реанимации и выглядел как человек, которого переехала сама жизнь.

Я снова посмотрел на фото. Спокойное лицо. Слишком спокойное.

— Мотив?

— Тут красиво.

Вольский достал банковскую выписку.

— За три дня до убийства Костин собирался его уволить.

— Причина?

— Пропажа денег.

Я замер.

— Тех самых восьми миллионов?

— Угу.

— Ну вот и всё!

— Почти.

Я закрыл глаза.

— Марк, я вас умоляю…

Он уже смеялся.

— Не могу. Это сильнее меня.

— Что теперь не так?

Вольский постучал пальцем по выписке.

— Деньги исчезли после смерти Костина.

Пауза.

— Что?

— Со счёта их вывели утром следующего дня.

Я почувствовал, как внутри щёлкнуло что-то неприятное.

— Но если водитель убийца…

— То зачем ждать?

— И как он вообще перевёл деньги из реанимации?

— Молодец.

Я встал. Прошёлся по кабинету. Потому что мозг уже начинал кипеть. Пять подозреваемых. И каждый выглядел идеально ровно до того момента, пока не появлялась новая деталь. Сын не мог нанести удар. Любовница не подходила по росту. Брат не должен был быть в квартире. Партнёр физически не успевал. Водитель лежал в больнице. И каждый раз оставалось ощущение: мы стоим в сантиметре от разгадки. Но смотрим не туда. Вольский тем временем тихо листал бумаги. И вдруг замер. Очень медленно поднял взгляд.

— Ох ты ж…

— Что?

Он не ответил. Только вытащил ещё одну фотографию. Совсем свежую. Сделанную уже полицией. Я подошёл ближе. Это была прихожая квартиры убитого. Обычная. Но Вольский указывал не на неё. А на зеркало возле двери. Точнее — на отражение. Я прищурился. И сердце неприятно дёрнулось. Потому что в отражении виднелся человек. Почти полностью обрезанный краем кадра. Только часть лица. И рука. С фотоаппаратом.

— Это криминалист? — спросил я.

Вольский медленно покачал головой.

— Нет.

— Тогда кто?

Он ткнул пальцем в дату снимка.

— Фото сделали до приезда следственной группы.

У меня внутри стало холодно.

— Подождите…

Вольский очень спокойно произнёс: