Параллели миражей. Наследие памяти
— А вот теперь, Артём…
Он прикрепил фотографию к доске. Рядом с остальными.
— У нас появляется подозреваемый номер шесть.
Мы молча смотрели на фотографию. На кусок чужого лица в зеркале. Размытый. Случайный. Но почему-то именно он пугал сильнее всех предыдущих версий. Потому что остальные хотя бы были понятны. Семья. Деньги. Любовь. Обида. Обычные человеческие причины. А этот человек вообще не должен был находиться в квартире.
— Кто первым приехал на место? — спросил я.
Вольский уже листал бумаги.
— Патруль.
— До следственной группы?
— Да.
— И кто из них был внутри?
Он достал протокол. Быстро пробежался глазами. Потом хмыкнул.
— Интересно.
— Что теперь?
— Один из полицейских отсутствует на общем фото с места преступления.
— И?
— По документам он там был.
— Может, курить выходил.
— А может, нет.
Он вытащил фотографию патрульных. Два человека возле подъезда. Третий действительно отсутствовал.
Только подпись внизу:
СЕРЖАНТ ОРЛОВ
СТАРШИЙ НАРЯДА
— Где он сейчас?
— В отпуске.
— Конечно.
— Уехал за день до того, как начали всплывать странности по делу.
Я устало выдохнул.
— Марк… скажите честно. У нас в стране вообще хоть кто-то не выглядит подозрительно?
— Пенсионеры в автобусах. Но это не точно.
Он прикрепил фотографию Орлова на доску. Шесть лиц. Шесть почти готовых версий. Сын. Брат. Любовница. Партнёр. Водитель. Полицейский. И кабинет вдруг стал каким-то тесным. Будто все эти люди сейчас молча смотрели на нас со стены. Я подошёл ближе. Начал медленно читать заметки под каждой фотографией. И тут до меня дошло кое-что странное. Очень странное.
— Марк.
— М?
— А вы заметили, что все версии построены вокруг времени?
Он медленно повернулся.
— Продолжай.
— Везде одно и то же. Кто где был. Во сколько пришёл. Во сколько ушёл. Во сколько кричали. Во сколько звонили.
— И?
— А если время смерти определено неправильно?
Вольский замер. Прямо по-настоящему. Потом очень медленно снял сигарету с губ.
— Повтори.
— Что если эксперты ошиблись?
— Три эксперта?
— Или кто-то заставил их ошибиться.
Тишина. Вольский подошёл к доске. Смотрел на фотографии так долго, будто впервые их видел.
Потом вдруг сорвал бумажку с надписью:
22:00–23:00
И швырнул её на стол.
— Твою мать…
— Что?
Он резко открыл папку. Начал лихорадочно листать страницы. Быстро. Очень быстро. Потом вытащил фото тела. Почти ткнул мне в лицо.
— Смотри на кровь.
— Ну кровь и кровь.
— Нет. Смотри внимательно.
Я прищурился. И вдруг заметил. Крови под телом было слишком мало. Для ранения в шею — слишком мало.
— Подождите…
— Его убили не там.
У меня внутри всё оборвалось.
— Что?..
— Тело перенесли.
Он уже ходил по кабинету быстрыми шагами. В таком состоянии Вольский начинал напоминать человека, которого током ударило прямо в мозг.
— Вот почему сцена выглядит постановочной… вот почему всё слишком аккуратно…
Он резко повернулся ко мне.
— Артём, мы всё это время искали убийцу не там.
— В смысле?!
— Костина убили раньше. В другом месте.
— Тогда зачем тело привезли домой?
— Чтобы подставить кого-то из близких.
Я почувствовал, как внутри медленно начинает складываться совсем другая картина. Не бытовуха. Не ссора. Не вспышка ярости. А очень холодное, аккуратное убийство. С заранее подготовленной сценой. Шесть подозреваемых. Шесть ложных следов. Словно кто-то специально строил лабиринт. И тут Вольский вдруг остановился. Совсем. Посмотрел на доску. Потом на меня.
И тихо сказал:
— Артём…
— Что?
— А кто вообще вызвал полицию?
Я замер. Потому что понял: мы ни разу об этом не говорили. Вольский медленно открыл первый протокол. Нашёл строчку. И повернул лист ко мне.
ВЫЗОВ ПОСТУПИЛ В 23:47
ЗВОНИВШАЯ: СОСЕДКА СНИЗУ
ЛИДИЯ ИЛЬИНИЧНА МАЛЫШЕВА
Я нахмурился.
— Ну и?
Вольский смотрел на строчку очень внимательно. Слишком внимательно.
А потом тихо спросил:
— Артём… а ты помнишь хоть что-нибудь про эту соседку кроме крика?
Я открыл рот. И тут же закрыл. Потому что понял: нет. Мы действительно почти ничего не знали про соседку. Только то, что она слышала крик. И именно это мне сразу не понравилось. Слишком рано. Слишком удобно. Слишком похоже на очередную “идеальную” версию, которая через десять минут развалится.
— Не нравится мне это, — пробормотал я.
— Что именно?
— То, как вы смотрите.
— А как я смотрю?
— Как человек, который уже мысленно посадил пенсионерку за двойное убийство и кражу пенсии.
Вольский усмехнулся.
— Не. Пенсионерки — самые страшные люди, но тут я пока не уверен.
Он снова сел за стол. Закурил. Очень задумчиво. Я подошёл к доске. Шесть фотографий. Шесть версий. И чем дольше я на них смотрел, тем сильнее было ощущение, что нас специально таскают кругами. Словно каждая новая улика существовала только для того, чтобы отменить предыдущую. Я ткнул пальцем в фотографию Натальи — бывшей жены.
— Меня всё ещё смущает она.
Вольский кивнул.
— Меня тоже.
— Слишком чистое алиби.
— Угу.
— И слишком правильное поведение.
Я снова открыл её показания. Ни одной лишней эмоции. Ни одной ошибки. Словно человек заранее готовился разговаривать со следствием.
И тут взгляд зацепился за строчку:
“После звонка Дмитрий был очень раздражён.”
Я медленно поднял голову.
— Марк.
— М?
— Откуда она знает, каким он был после звонка?
Вольский замер. Потом медленно улыбнулся. Очень нехорошо.
— Вот это уже интересно.
Я быстро пролистнул дальше. И почувствовал, как внутри снова начинает складываться новая версия.
— Подождите… если они говорили по телефону в 22:11…
— То?
— Откуда ей знать, что было после разговора?
Вольский медленно постучал сигаретой по столу.
— Если только…
— Она не видела его лично.
Тишина. Мы одновременно посмотрели на ресторанную квитанцию. И тут я впервые заметил странность.
— Время оплаты — 22:48.
— Угу.
— Но не время прихода.
Вольский уже улыбался.
— Молодец.
— Она могла приехать туда позже.
— Или вообще дать карту другому человеку.
Я почувствовал, как версия снова оживает.
— То есть бывшая жена всё ещё в игре.
— Более чем.
Он встал. Подошёл к доске.
Под фотографией Натальи написал:
АЛИБИ МОГЛО БЫТЬ ПОДСТАВНЫМ
И в этот момент зазвонил телефон. Старый городской аппарат на столе Вольского. Тот самый, который всегда звонил так, будто сообщал о начале войны. ТРРРРР. Вольский взял трубку.
— Да.
Пауза. Ещё пауза. Потом его лицо стало серьёзнее.
— Когда?
Он посмотрел на меня.
— Понял. Едем.
Положил трубку. Я уже натягивал куртку.
— Что случилось?
— Наш водитель очнулся.
— Жуков?
— Ага.
— И?
Вольский взял ключи.
— И он утверждает, что видел убийцу.
Больница пахла хлоркой, дешёвым кофе и человеческим отчаянием. Жуков лежал в палате у окна. Лицо разбито. Правая рука в гипсе. Под глазом огромный синяк. Но глаза — живые. Очень внимательные. Из тех, что сразу оценивают, сколько ты стоишь и можно ли тебе врать. Когда мы вошли, он сразу напрягся.
— Вы кто?
Вольский показал удостоверение.
— Частные.
— Тогда я ничего не обязан говорить.
— Не обязан.
Вольский спокойно сел напротив.
— Но очень хочется.
Жуков несколько секунд молчал. Потом криво усмехнулся.
— Дмитрий тоже любил вот так разговаривать.
— Поэтому он сейчас в морге, а ты в гипсе.
Тишина. Жуков отвёл взгляд.
— Я его не убивал.
— Верю.
— Правда?
— Нет.
Жуков нервно усмехнулся. Я смотрел на его руку. Правую. Гипс. И тут до меня дошло. Я медленно повернулся к Вольскому. Он понял одновременно со мной. Рука. Правая. Та самая рука, которой человек на фото прикрывал рукав.
Вольский очень спокойно спросил:
— Тебя сбили ДО убийства или ПОСЛЕ?
Жуков замер. Всего на секунду. Но этого хватило.
— После.
— Время?
— Не помню.
— А я вот помню.
Вольский наклонился ближе.
— 00:18.
Жуков сглотнул. И тут впервые по-настоящему испугался.
— Я ничего не делал.
— Тогда почему соврал про время аварии?
Тишина. Долгая. Тяжёлая.
А потом Жуков тихо сказал:
— Потому что в квартире был не я.
Повисла пауза.
— А кто? — спросил я.
Жуков медленно поднял взгляд.
И ответил:
— Наталья.
В палате стало тихо. Даже слишком. Только аппарат рядом с кроватью лениво пищал, как человек, которому уже надоело участвовать в чужих проблемах. Я посмотрел на Жукова. Он не выглядел как человек, который врёт ради красоты истории. Он выглядел как человек, который очень долго пытался не говорить лишнего. Вольский сидел неподвижно. Только сигарету в пальцах медленно крутил, хотя курить здесь было нельзя. Что, конечно, никогда его особо не останавливало.
— Повтори, — спокойно сказал он.
Жуков тяжело выдохнул.
— Я видел Наталью возле подъезда.
— Во сколько?
— Около половины двенадцатого.
У меня внутри снова всё перекрутилось.
— Но она была в ресторане.
— Значит, не всё время.
Вольский чуть наклонил голову.
— И что она делала?
— Нервничала.
— Очень информативно.
— Да пошёл ты.
— Уже был. Продолжай.
Жуков поморщился от боли.
— Она с кем-то разговаривала по телефону. Очень зло.
— Слышал что-нибудь?
— Только конец.
— Какой?
Жуков несколько секунд молчал.
Потом тихо произнёс:
— Я не собираюсь опять всё делать за тебя.
Вольский перестал крутить сигарету. Я тоже замер. Потому что фраза была странной. Очень. Не “я тебя убью”. Не “не приезжай”. А именно: “опять всё делать за тебя”. Будто между Натальей и кем-то существовала какая-то старая история. Старый долг. Старая привычка прикрывать чужую задницу.
Вольский спокойно спросил:
— И кому она это говорила?
— Не знаю.
— Номер видел?
— Нет.
— А потом?
Жуков отвёл взгляд к окну.
— Потом она вошла в подъезд.
У меня внутри что-то щёлкнуло.
— Подождите… а вы зачем вообще были возле дома?
Жуков резко напрягся. Слишком резко. Вольский это тоже заметил.
— Хороший вопрос, Артём.
Жуков молчал. Вольский тихо вздохнул.
— Слушай, Роман. Ты либо сейчас начинаешь говорить нормально, либо я найду полицейских, которым скучно. А скучающие полицейские — это страшные люди.
Жуков грязно выругался себе под нос.
Потом всё-таки сказал:
— Дмитрий попросил меня привезти кое-что.
— Что именно?
— Папку.
Мы с Вольским переглянулись.
— Какую папку?
— Не знаю.
— Врёшь.
— Да реально не знаю!
Он поморщился снова.
— Коричневая. Без надписей.
— И где она?
— Исчезла.
Вольский медленно прищурился.
— Так…
— Я поднялся наверх… дверь уже была открыта…
— И?
— А потом услышал голос Натальи.
У меня внутри всё похолодело.
— Она была в квартире?
— Да.
— И что она делала?
Жуков нервно сглотнул.
— Ругалась с кем-то.
— С Дмитрием?
— Нет.
Тишина.
Вольский очень спокойно спросил:
— Тогда с кем?
Жуков посмотрел сначала на него. Потом на меня.
И тихо ответил:
— С полицейским.
Я почувствовал, как кабинет внутри моей головы окончательно загорелся.
— Орловым?
— Не знаю фамилию.
— Опиши.
— Высокий. Короткая стрижка. Куртка тёмная.
Мы снова переглянулись. Вольский медленно достал фотографию сержанта Орлова. Положил перед Жуковым. Тот сразу кивнул.
— Он.
Повисла тяжёлая тишина. Теперь всё стало ещё хуже. Намного хуже. Потому что внезапно полицейский перестал быть случайной странностью в отражении. Он оказался внутри квартиры ещё ДО официального приезда полиции. Я медленно опустился на стул возле стены.
— Да вы издеваетесь…
Вольский молчал. Долго. Очень долго.
А потом вдруг тихо сказал:
— Нет.
— Что “нет”?
— Это всё ещё слишком очевидно.
Я уставился на него.
— Марк, у нас полицейский в квартире с бывшей женой убитого ночью ДО приезда следствия. Куда ещё очевиднее?!
— Вот именно.
Он встал. Начал медленно ходить по палате.
— Слишком красиво складывается.
— Может, потому что это правда?
— Нет.
Он резко повернулся ко мне.
— Артём, запомни одну вещь. Когда в деле внезапно появляется коррумпированный мент — это либо разгадка… либо очень удобная ширма.
Жуков тихо пробормотал:
— Он не выглядел как человек, который пришёл убивать.
— А как кто?
Жуков нахмурился. Долго вспоминал.
Потом тихо сказал:
— Как человек, который чего-то боится.
Глава 5
Обратно в офис мы ехали молча. Дождь снова лупил по лобовому стеклу моей семёрки. Дворники работали с таким звуком, будто по стеклу водили наждачкой. Вольский курил в приоткрытое окно. Я держал руль одной рукой и пытался уложить всё в голове. Безуспешно.
— То есть у нас теперь бывшая жена и мент? — спросил я.
— Возможно.
— “Возможно” скоро станет вашим надгробием.
— Зато честным.
Я тяжело выдохнул.
— Не нравится мне это.
— Что именно?
— Всё.
И это была правда. Дело переставало быть обычным убийством. Точнее оно слишком старательно пыталось казаться обычным. А это всегда плохой знак.
Когда мы поднялись в офис, Вольский сразу направился к компьютеру. Старый системник загудел так, будто внутри проснулся трактор.
— Что вы ищете?
— Полный отчёт по обыску квартиры.
— Мы же уже всё просмотрели.
— Нет.
Он открыл архив файлов.
— Мы просмотрели только то, что полиция посчитала важным, — пауза. — А полиция обычно либо тупая, либо ленивая. Иногда оба варианта сразу.
Я сел рядом. Вольский листал фотографии. Кухня, спальня, ванная. И вдруг остановился.
— Так…
Я наклонился ближе. На фото была спальня убитого. Смятая кровать, шкаф, пол, и маленький розовый кусок ткани возле тумбочки.
— Это что?
Вольский приблизил снимок. Я почувствовал, как внутри стало мерзко. Женские трусы. Очень маленькие. Слишком маленькие.
— Они проверили ДНК? — спросил я.
— Нет.
— Почему?!
— Потому что они принадлежат горничной.
Я медленно повернулся.
— Какой ещё горничной?
Вольский уже открывал новый файл. Фотография девушки. Тайка. Молодая, очень красивая. Слишком уставшие глаза.
ПИМЧАНОК СУРИЯ. ДОМАШНИЙ ПЕРСОНАЛ
— Дмитрий нанял её полгода назад.
— И спал с ней?
— Регулярно.
Я поморщился.
— Классный мужик был.
— О, подожди.
Вольский открыл следующий документ. И тут у меня внутри что-то неприятно сжалось. Потому что рядом с фотографией Пимчанок стояла ещё одна. Девочка. Лет пятнадцать максимум, может меньше. Тёмные волосы, испуганный взгляд.
ЛАЛИЯ СУРИЯ. ДОЧЬ
Повисла тишина. Очень нехорошая. Вольский молча открыл папку “VIDEO”.
— Только не говорите…
— Да.
Он нажал пробел. На экране появилась спальня. Та самая. Дата в углу: за две недели до убийства. Я сразу отвернулся. Не потому что был нежным, а потому что стало физически противно. Вольский через пару секунд выключил видео. В кабинете повисла тишина. Только системник шумел. И дождь за окном.
— Господи… — тихо сказал я.
Вольский ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел в монитор. Очень спокойно. Слишком спокойно. И это было хуже всего.
— Он каждый день это снимал? — спросил я.
— Судя по папкам и количеству файлов - да.
Я почувствовал, как внутри начинает закипать злость.
— Так может его вообще правильно убили?
— Не путай эмоции с расследованием.
— Да как тут не путать?!
Вольский медленно повернулся ко мне.
— Потому что как только начинаешь радоваться смерти человека, то перестаёшь искать правду.
Тишина. Я выдохнул. Он был прав. И меня это бесило. Вольский тем временем открыл журнал посещений квартиры.
— Интересно…
— Что?
— Горничная исчезла за день до убийства.
— В смысле?
— Телефон выключен. На работу не выходит. По адресу проживания никого.
Я медленно сел обратно.
— Ну всё.
— Не спеши.
— Да вы издеваетесь?!
— Немного.
Он закурил. Смотрел на фото девочки. Долго.
Потом тихо сказал:
— Вот теперь у нас действительно появляется мотив для убийства.
Я кивнул. Потому что тут мотив был уже не просто понятным. Он был железобетонным.
— Мать узнаёт про дочь. Убивает его.
— Возможно.
— Или сама девочка.
— Тоже возможно, но вероятность меньше.
— Или обе.
— Возможно.
Я закрыл лицо руками.
— Когда-нибудь вы скажете что-то определённое?
— Конечно, — пауза. — Когда расследование закончится.
Я тяжело выдохнул. И тут вдруг заметил кое-что странное. На одном из видео в углу комнаты виднелись часы с датой и временем. 23:32. Я замер и медленно поднял взгляд.
— Марк.
— М?
— Это видео…
— Что?
— Оно снято в ночь убийства.
Тишина. Вольский резко повернулся к монитору. Я перемотал файл назад. Дата: 14 марта, 23:32. А на видео живой Дмитрий Костин. Улыбающийся, разговаривающий с кем-то за кадром. Живой. Хотя, по экспертизе, он уже должен был быть мёртв минимум полтора часа. В кабинете стало очень тихо.
Потом Вольский медленно произнёс:
— Ну вот.
— Что “вот”?!
Он посмотрел на доску с шестью подозреваемыми. И очень спокойно сказал:
— А теперь у нас нет ни одного алиби вообще.
Они приехали примерно через 2 часа. Пимчанок смотрела на фотографию с отражением в зеркале так, будто увидела призрака. Руки дрожали. Лалия сидела рядом неподвижно. Слишком неподвижно. Вольский медленно подвинул фотографию ближе.
— Кто это?
Пимчанок сглотнула.
И тихо ответила:
— Человек… который помогал Дмитрию.
— В чём именно?
Она долго молчала.
Потом прошептала:
— В его грязных делах.
Когда они ушли, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на доску. Шесть подозреваемых давно перестали быть просто подозреваемыми. Они начали напоминать людей, которых кто-то специально сталкивает друг с другом. Будто убийца заранее понимал: чем грязнее окажется жертва, тем проще будет потеряться среди мотивов. Вольский стоял у окна. Курил. И молчал.
— Ну? — спросил я.
— Что “ну”?
— Выглядите так, будто уже что-то поняли.
— Нет. — пауза. — И это меня бесит.
Он резко повернулся. Подошёл к доске. Снял фотографию Натальи. Потом фотографию Жукова. Потом Орлова.
— Слишком много людей знали, какой Костин мразь.
— Это плохо?
— Это идеально для убийцы.
Я нахмурился.
— В смысле?
Вольский ткнул сигаретой в фотографии.
— Чем больше у жертвы врагов, тем легче спрятаться среди них.
И тут зазвонил телефон. Старый городской аппарат снова взревел так, будто ему лично не нравилась наша жизнь. Вольский поднял трубку. Слушал секунд двадцать.
Потом очень медленно произнёс:
— Интересно…
Положил трубку. Посмотрел на меня.
— У Костина была мать.
— Поздравляю.
— Не ёрничай. Она только что вернулась в город.
Нина Андреевна Костина жила в старом доме на окраине. Когда мы вошли, она уже ждала нас на кухне. Седая, аккуратная, очень спокойная. Из тех пожилых женщин, рядом с которыми автоматически начинаешь говорить тише. Но глаза у неё были тяжёлые. Очень. Она поставила перед нами чай.
— Спрашивайте.
Вольский сел напротив.
— Когда вы в последний раз видели сына?
— За неделю до смерти.
— Общались хорошо?
Нина Андреевна усмехнулась. Горько.
— Дмитрий не умел “хорошо”.
Я заметил на её руке свежий порез. Тонкий, почти заживший. И Вольский заметил тоже.
— Откуда?
Она спокойно посмотрела на ладонь.
— Банка с огурцами.
— Конечно.
Пауза.
Потом Вольский очень спокойно спросил:
— Вы знали про видео?
И вот тогда она впервые изменилась в лице. Совсем немного. Но достаточно.
— Какие видео?
— Те, которые нашли у вашего сына.
Тишина. Она отвернулась к окну. И тихо сказала:
— Я всегда знала, что он плохо кончит.
У меня внутри что-то неприятно дёрнулось.
— Вы ненавидели его?
Она долго молчала.
А потом ответила:
— Иногда мать - единственный человек, который знает, каким чудовищем вырос её ребёнок.
Когда мы вышли из квартиры, дождь уже почти закончился. Я закурил прямо под подъездом.
— Ну всё, — сказал я. — Теперь ещё и мать.
Вольский молчал. Слишком долго. Потом вдруг сказал:
— Нет.
— Что “нет”?
— Тут что-то не сходится.
— Да у нас вообще ничего не сходится.
Он посмотрел на меня.
— Именно.
Муж Пимчанок появился сам. Поздно ночью. Маленький худой таец в дешёвой куртке. Нервный. Испуганный.
Он вошёл в кабинет и сразу сказал:
— Я хочу сделку.
Вольский даже бровью не повёл.
— Уже интересно.
Мужчина сел. Постоянно оглядывался.
Потом тихо сказал:
— Они врут.
— Кто?
— Пимчанок. И Лалия.
Тишина. Я почувствовал, как внутри снова начинает собираться новый пазл. Очень плохой пазл. Мужчина вытащил из кармана старую папку. Фотографии, документы, медицинские справки. И когда Вольский начал их читать, у него впервые за вечер изменилось лицо. По-настоящему.
— Твою мать… — тихо сказал он.
Я выхватил бумаги и замер. Пимчанок было не двадцать шесть. Сорок три, а Лалие двадцать. Я уставился на фотографию девушки. Та же внешность. Те же детские черты лица. Но дата рождения была настоящей.
— Какого хрена?..
Мужчина нервно потёр руки.
— Болезнь.
— Какая?
— Редкое нарушение работы гипофиза и гормонов роста. Организм почти не развивался нормально. — как заученную фразу без ошибок произнёс он
Я снова посмотрел на Лалию на фотографии. И почувствовал, как внутри всё переворачивается. Потому что теперь вся история выглядела совсем иначе. Совсем.
— Они делали так раньше? — тихо спросил Вольский.
Мужчина кивнул.
— Много раз.
— Сколько?
— Около двадцати.
В кабинете стало тихо. Очень тихо.
Мужчина продолжал:
— Они искали богатых мужчин. Сначала Пимчанок устраивалась работать. Потом начинала отношения. Потом рассказывала историю про долги. Потом появлялась Лалия.
— А видео?
— Настоящие. Но всё добровольно. Они потом шантажировали людей.
Я медленно опустился на стул. В голове будто что-то рухнуло. Потому что вся жалость, весь ужас, вся картина внезапно оказались частью очень грязной схемы. Вольский сидел неподвижно. Потом медленно закрыл папку.
И тихо сказал:
— Вот теперь всё снова меняется.
— Они убили Костина? — спросил я.
Вольский посмотрел на фотографии. Долго. Очень долго.
А потом спокойно ответил:
— Нет, — пауза. — Но теперь у нас ещё больше причин, почему кто-то мог захотеть его убить.
Утром Вольский лично передал материалы в полицию. Признания, документы, записи, историю схемы. Пимчанок и Лалию задержали в тот же день. Когда их выводили из участка, Лалия впервые посмотрела прямо на меня. Без страха, без слёз. Только с холодной усталостью человека, который слишком долго жил чужими ролями. И тогда я вдруг понял одну очень неприятную вещь. Даже сейчас, после всего. Мы всё ещё не знали, кто убил Дмитрия Костина. Казалось, дело наконец начинает складываться. И именно поэтому я сразу понял: сейчас всё опять рухнет.
Вольский сидел за столом, перебирая новые материалы. За последние двое суток дело разрослось настолько, что папки уже не помещались в шкаф. Костин оказался не просто убитым бизнесменом. Он был коллекцией чужой ненависти. Каждый новый человек приносил ещё одну причину, почему его могли убить. И именно это начинало раздражать больше всего. Потому что настоящий убийца всегда где-то внутри этой толпы. Просто стоит чуть тише остальных.
Я допивал кофе, когда в дверь постучали. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. Худой, сутулый. В дешёвом пальто. Из тех людей, которых жизнь долго жевала и выплюнула обратно. Он нервно снял кепку.
— Мне нужен Вольский.
Марк даже головы не поднял.
— Уже нужен. Заходи.
Мужчина вошёл. Осторожно сел. Долго мял кепку в руках.
Потом сказал:
— Я знал Диму.
— Сочувствую, — сухо ответил Вольский.