Исцеление любовью
Он не касался меня своим телом, висел на предплечьях, носом провел по виску, замычал хрипло. Я обхватила его шею, вжимаясь сама в его грудь сосками, простонала от кайфа. Его передернуло, и он лег на меня. И я почувствовала самую приятную тяжесть. Мужчины. Как мне стало хорошо. Он пах летним лесом. Запрокинув голову, я вжималась в него, он со стоном захватил мой рот, я тут же выпустила язык, мы встретились. Всё! Я люблю его! Я это знаю! Широкими и властными мазками исследовал мой рот, играя с моим языком. Я хотела почувствовать его телом, стала хаотично и судорожно задирать свою сорочку. Он поднялся на локтях, укусил губами мой подбородок. Я выдохнула шумно. Белогор сминал сорочку, поднимая её по телу, я помогала.
- Рви! – не выдержала.
Он захватил снизу подол, разрывая ночнушку на две половины. Застыл, увидев моё тело, открыв рот, задышал порывисто. Разглядывал грудь, живот, лобок. Голод! В его глазах был голод. Какой же это кайф, когда тебя так хотят! Он нежно подушечками пальцев коснулся лобка.
- Гладко! Нежная!
Я не могла уже держаться, я так никогда не желала секса, как сейчас, я так никогда не желала ни одного мужчину, да. Меня начало колотить. Белогор с мычанием стал хватать губами моё тело, проходя по животу, бедрам, поднялся к груди, я сама ухватила его за голову, прижимая к себе, он вобрал сосок, и я застонала. Он вынул язык, играя с соском, кружил. Я почувствовала влагу между ног. Он оторвался от сосков, провел руками от груди по внешней стороне талии и по бедрам. Белогор смотрел и трогал моё тело, а потом завел руки за талию, обхватил меня в кольцо и лег, уместив свою русую голову мне на живот. Носом терся, вдыхал шумно. Я запустила пальцы в его волосы. Мужчина меня держал как великое сокровище, как драгоценность. Я откинула голову, чувствуя, как слезинки вытекают из глаз. Он так и лежал, нюхал меня, уткнувшись в живот, потом поцеловал пупок, стал разглядывать промежность, я уже рвано дышала, чувствуя, как возбуждение гуляет по телу. Не удержалась, я хотела его! - развела ноги. Глаза Белогора стали темно-синими, ноздри раздувались, он замычал хрипло и лег между моих ног, уткнулся носом в промежность, заводя его между половых губ. Я крикнула от избытка и остроты ощущений, что захлёстывали меня. Он с рыком стал лизать меня между ног, держа мои бедра, вылизывать, постанывая. Я откинула голову, закрыла глаза, видела переливы радуги, всплески волн, вспышки солнца, я летела над землёй. Ноги мои трусили мелкой дрожью, я не могла собрать их, тело жило своей безумной жизнью. Я впервые чувствовала такой отклик на мужчину. А когда он затряс головой в разные стороны, рыча от кайфа, я вытянула ноги, чувствуя острую необходимость члена – большого, налитого, его – Белогора – в себе, получить его внутрь, немедленно. Белогор задел языком клитор, потом всосал его, и мое тело выгнулось дугой. Пятками я уперлась в кровать, руки и ноги затряслись, за задворками сознания почувствовала вес Белогора, как он аккуратно вводит член в меня, хрипит и шипит, сама со стоном толкнулась на него, поднимая таз, получая наконец-то такую необходимую наполненность. Нет больше пустоты. Всё идеально! Как надо! Я услышала громкий стон – мой! Да! Обхватила ногами Белогора, вжимаясь, он зарычал и задвигался. Я билась в судорогах и орала – было невыносимо прекрасно, мучительно божественно, остро, великолепно. Я пульсировала там, впервые в жизни получая от секса такое удовольствие. Первый мой такой оргазм, когда не понимаешь, кто ты? – человек, птица, облако – нет тела, есть только эйфория, она затапливает каждую клетку и хочется рыдать, и смеяться одновременно. Я почувствовала острую боль в шее, нет не боль – укол, от чего экстаз закрутился с новой силой. Я, кажется, орала, слышала крик, наверное, мой, я люблю его, да! Я люблю его!
Я разлепила глаза от поцелуев. Белогор целовал мои глаза, брови, лоб, щеки, губы, шею, держа в ладонях моё лицо.
- Я тоже тебя люблю, пташка!
- Я признавалась тебе в любви? – еле ворочая языком, пробухтела.
- Да, много раз, смелая моя, любимая, долгожданная, красивая, ведьмочка моя.
- Ну, наконец-то разговорился, а то я уже думала: онемел от счастья.
Он загоготал, утыкаясь мне в шею.
- Ммм, - замычала.
- Это метка, пройдёт, сейчас-сейчас.
Белогор стал целовать в место укуса, а я чувствовала его член, что тыкался в моё бедро.
Я потянулась и взяла его в руку.
Белогор прекратил поцелуи, выдохнул в шею протяжно.
Мне нравилась его реакция, меня покорял Белогор ненасытностью мною, таким откликом на мои касания.
Я, выгибаясь как кошка, оттопыривая попу, спустилась к члену и уставилась на него. Белогор приподнялся на локтях, смотрел.
- Красивый член, как владыка, сильный, могучий, так и просится в ротик, - тягуче прошептала.
Я себя не узнавала, впервые в жизни мне захотелось взять в рот, да так хотелось, что слюна образовалась в полости, промежность сводило от желания.
Я видела, как мужское тело реагирует, посылая редкие, но сильные подрагивания, провела по стволу носом, и Белогор стал дышать часто и шумно. Я высунула язык, поднесла кончик к головке пениса и замерла, обдавая дыханием горячим. Головка увеличилась, набухла, потемнела. Живот и грудь моего владыки ходили ходуном.
- Ведьма, - и умоляюще, и восхищенно произнёс Белогор.
«Да!» - отдалось в голове.
Я горячими жадными губами обхватила головку и слегка всосала.
- Аааа! – протяжный мужской низкий стон.
Мужской стон удовольствия вошёл в меня миллионами мурашек счастья, возбуждая, наполняя нежностью и силой, уверенностью. Я опустилась до горла по пенису. Ноги Белогора вздрагивали, он пьяными от блаженства глазами смотрел на свой член, что утопает между моих губ, я подняла глаза на него, и стала набирать скорость, опускаться и подниматься, чувствуя слюни, выпустила их, намочив и без того мокрый и вязкий пенис, опустилась еще. И тут я попала в рай для моих ушей: Белогор закричал. Крик от острого и яркого оргазма не спутаешь, так не кричат в беде или от боли, так кричат от блаженства. Крик - стон, низкий, вибрирующий, грудной.
18.
В дверь постучали.
«Надеюсь, не спасать владыку пришли мужики с дубинами?»
Я улыбалась от удовольствия, удовлетворения, неги, потягивалась.
Белогор поднялся, простынью обвязал бедра, открыл дверь, взял поднос у Мариши (увидела подол её юбки), на котором лежала разная вкуснятина и поставил его на кровать.
Мы ели в постели, кормили друг друга, целовались бесконечно.
Потом владыка убрал поднос, подмял меня, укладывая на кровать, лег рядом, носом уткнувшись в мой, нежно тряся головой.
- Стеша, ты моя истинная пара. Это подарок Богов. С первых минут ты покорила меня своей храбростью, щедростью, добротой. Мой зверь без тебя умрет, и я без тебя не смогу жить.
Вся моя весёлость прошла, я замерла.
- Как умрёт?
- Так, - просто ответил Белогор, - зверь без пары ровно наполовину живёт. Охотится, просыпается – уходит ко сну, вступает в стаю, занимает там какое-то место, а встретив истинную, свою половину, обретает истинное назначение, смысл, свою роль, он обретает счастье. Потеряв пару, он уже не сможет, как раньше.
- Ты рад, что встретил меня?
Он взял в широкие ладони моё лицо.
- Пташка моя, глупенькая, смелая моя канарейка, ведьмочка моя маленькая, я самый счастливый, любимая. Расскажи мне всё, как ты попала в Осию, про свой мир расскажи.
- Белогор, - я погладила его по лицу, он взял мою руку и поцеловал в ладонь, положил на грудь себе, слушая.
- Я работала врачом, женским, лекарем значит, исцеляла женские недуги, но сама не могла выносить ребёнка. Я беременела девять раз, шесть раз моё тело отвергло плод, выкидыши случались, три раза мне искусственно вводили сперму, но тоже тело отвергло.
- Чьё семя тебе вводили? От кого ты несла?
Белогор спросил это тихо, но напряженно.
- Я была замужем, Белогор.
Он сжал мою руку крепко, вжимая в свою грудь.
- Я тебя не отдам ему, Стеша. Где он? Ты любишь мужа всего? Ты хочешь вернуться обратно?
Вот как ему сказать, что я Павла-то ни разу и не вспомнила в новом мире.
- Белогор, ты любишь Гарму?
Белогор удивленно заморгал.
- Кого?
- Гарму?
Он внимательно и недоумённо посмотрел на меня.
- Я никогда никого не любил, Стеша, до тебя. Разве что Маришу, как мать.
- Вот и я, Белогор, никогда до тебя не любила. Если бы любила мужа, то старалась бы исцелиться в своём мире, вдвоём пройти исцеление, а я даже лицо плохо его помню сейчас.
Он голову снова уместил на живот мой, целуя его, нашептывая, от пупка рисовал круги поцелуями, говоря тихо, с закрытыми глазами.
- Ты с Гармой помягче будь, жаль её.
- Я ничего не обещал ей, пташка, мы не говорили даже об этом, и это было несколько раз, прости.
- А женщинам и не надо обещать, Белогор. Ты был в её постели – она сама уже за тебя всё придумала, всё решила, в это свято веря.
Мы молча лежали, он гладил меня, широкими мазками ходил по телу, задерживаясь на ягодицах, груди, бедрах, сминая плоть как тесто, нюхал кожу, играл с моими волосами, пропуская их через пальцы, касался их, разглядывал. Я впервые в жизни не ждала от близости ничего: ни оргазма, ни беременности – ничего. Расслабилась и получила самое потрясающее удовольствие, единение с мужчиной, за всю мою жизнь, немаленькую, надо сказать, жизнь. Я провела по груди Белогора, опустилась к его паху, зарылась пальцами в мягкие темно-русые волосы на лобке, касаясь подушечками основания члена, положила голову ему на плечо и затихла, слушая сердце своего мужа. Да, мужа. Самого настоящего, с кем хочу, как говорила Аглая: «да прилепится жена к мужу», прилепиться. Слепиться с ним хочу. Белогор, словно слыша мои мысли, поцеловал меня в макушку, вдыхая шумно волосы, сказал:
- Ведьма моя, любимая, жена моя, первая за столько лет ведьма и моя.
Я подняла на него лицо, он опустил голову, мы утонули в глазах друг друга, и, не сговариваясь, одновременно потянулись губами навстречу.
Член под рукой снова наливался, я взяла его в кулак у основания, чувствуя, как он твердеет, расширясь у меня в руке.
Белогор стал целовать грудь, ловя жадно соски, свёл вместе полушария, уткнулся между грудей и замычал, я обняла его за плечи, обвила ногами его за талию, он прошипел.
Я быстро возбуждалась, чувствуя, как нестерпимо хочется члена, что только что чувствовала в руке, бархатистый на ощупь, наполненный силой, твердый, чтобы он входил плотно, двигался, задевая все мои чувствительные зоны. Провела ноготками по спине Белогора. Мой мужчина. Моя любовь. Утыкаясь мне в шею, он плавно и на всю длину вошел в меня, я от кайфа укусила его в плечо, он рыкнул от удовольствия. Белогор перевернул меня на живот, поднял таз и вошел сзади. Мы занимались любовью, как дикие и соскучившиеся по ласке безумцы. Я чувствовала его любовь, да. Я люблю его, да.
- Мне Мариша с первого дня о тебе говорила, что с тобой нельзя неуважительно, и не потому, что ты мне ноги вернула, а потому, что в тебе есть глубинное уважение к себе, и оно передаётся к другим.
Я облокотилась на локоть, слушая. Я и вправду была такой, не заслуживала любовь ни родителей, ни учителей, ни подруг, ни мужа, ни начальника, ни преподавателей, я была ценна сама перед собой. Всегда.
Белогор уставился на мою грудь, что свесилась на бок, сглотнул.
- Стеша, я не могу насытиться тобой, - он стал кусать мякоть груди, засасывать плоть.
Я хохотала.
- Мы уже вторую неделю в кровати живём.
Я притихла, ошарашенно уставилась:
- Сколько?
Я была поражена тем, что не замечала, когда день сменялся ночью. Мы иногда занимались любовью часами, потом ели, говорили и спали, потом опять ласкались. Я рассказала ему о Земле, о быте, технологиях, достижениях, взаимоотношениях, традициях, Белогор поделился бытоустройством Велионии, их традициями, укладом.
- Очень хочу покатать тебя по лесу, там весна бушует.
- И я хочу. Пошли?
Он резко подскочил, взял меня на руки и стал кружить по комнате, потом поставил на кровать, любуясь.
- Будут смотреть все на тебя, ты первая ведьма за столько лет, зверь будет рычать. Ты моя, ему тяжело, когда самцы смотрят на его пару.
- Я твоя, Белогор. Ты – мой.
Осыпая поцелуями бедра, живот, грудь, мой муж говорил мне комплементы, а потом поцеловал в лобок. Так нежно, что я выгнулась, подставляя себя.
19.
Мы искупались в помывочной, Белогор расчесывал мои волосы, восхищаясь ими: цветом, длиной, красотой, пропускал между пальцев пряди. Потом преподнёс аккуратно сложенную стопкой одежду.
- Стеша, это Мариша приготовила.
- Спасибо.
- Мы погуляем сейчас по лесу, я тебя представлю стае. Все уже заждались нас.
- О, волнительно.
- Ты очень сильная, красивая и смелая, Стеша. Ты ведьма. Это им всем волнительно.
- Я вижу недуги, Белогор, могу их искоренять из тела, про лечебницу думала не раз.
- Моя умница, будет тебе лечебница. Я одену тебя.
Он смотрел, как я заплела косу, затем, целуя каждый сантиметр тела, Белогор одел мне трусы, бюст, легкую сорочку, платье, завязал шнуровку на спине и на поясе, отошел в сторону, посмотрел на меня и зажмурился.
- Что, муж мой?
Он открыл глаза, зрачки увеличились, счастье и восхищение читала я в них.
- Жена моя.
- Да.
- Ты очень красивая, таких женщин, как ты, нет в наших местах.
- Я твоя, Бурушка.
Он выдохнул, сжал меня крепко в объятиях, уткнулся в шею.
- Услышала от Мариши, она тебя так ласково называет иногда.
Белогор взял меня за руку, подвёл к зеркалу. Из отражения смотрела другая я.
- Стеша, Мариша сшила платье, такие носили когда-то ведьмы.
Платье из плотного шелка с глубоким круглым вырезом у горла, с узким рукавом до локтя и очень объёмным и расклешенным от локтя и до запястья, с широкой юбкой в складку, с разрезами спереди и сзади, под разрезами подъюбник на тон светлее. Платье темно-зелёного цвета, на талии широкая шнуровка, что собиралась по спине, подгоняя наряд по фигуре.
Я видела ведьму в зеркале, да. Вот такими я их и представляла! Вот такой я и хочу быть: красивая, уверенная, влюблённая, нет - любящая и любимая, сильная в своих знаниях глубинных и в уважении к себе, независимая, хоть и при мужчине. Независимость - это не одиночество, нет, это способность поступать по своему сердцу, не бояться выражать мысли, быть в ладу со своим внутренним миром и идти своим уникальным путём.
Я подошла к отражению ближе. Я выглядела намного моложе своего земного возраста. Мои глаза стали ещё ярче, зелёный цвет переливался - вкрапления светло-зелёные придавали глазам блеск, кожа лица, декольте светлая и упругая, белокурые волосы преобрели кудри, красиво завивались. Я перекинула косу и расплела её, тряханула кучерявой гривой, рассыпая их по плечам. Да! Именно так! Я нравилась себе!
- Аглая!
Я почти носом задевала поверхность зеркала, уже второй раз, рассматривая отражение, я вспоминала Аглаю, желая поговорить с ней, позвать её, призвать.
- Я призываю тебя в этот мир! Я исцелю тебя! Ты мне нужна для исцеления!!!! Аглая! Я призываю тебя!
Это шло от сердца, и я доверилась своему духу, душе. Я поняла всем сердцем, что я хочу исцелить женщину с Земли, кроткую, и в тоже время сильную - Аглаю, что замаливала своих родных перед Богом.
Закрыла глаза, пребывая в своём призыве. Почувствовала сильные крепкие надежные руки Белогора, он обнял меня со спины, я откинулась на его грудь, открыла глаза. Мы смотрели в глаза друг друга в отражении зеркала.
Белогор был выше на целую голову, его синь глаз и моя зелень, были как небо и крона деревьев.
- Я тебя почувствую везде, где бы ты не находилась, моя любовь, моя ведьмочка, красавица моя. Твои глаза, как весенние листья.
- А твои как Сурия, как весеннее небо.
- При встрече я поклонюсь в ноги Аглае, поблагодарю её за тебя.
Я проглотила ком. Он верит. Верю и я.
Взявшись за руки, мы пошли во двор.
20.
Не было снега вообще! Оборотни в летней одежде так же деловито сновали по двору, но в каждом движении чувствовалась радость жизни. Кустарники по периметру двора стояли в первой нежной зелени. Небо было чистое и ясное. Солнце ярко светило.
Это не просто смена сезона — это торжественное возвращение жизни после долгого сна. Весна, которую ждали до боли в сердце, до снов о зелени, до щемящей тоски по теплу - так говорил Белогор мне.
Она пришла не по календарно, а вдруг — и мир поменялся за один день.
Я вдохнула полной грудью. Еще вчера воздух был колючим, морозным, а сегодня – мягкий, бархатный, со сладковатыми нотами, еще пахнет чуть-чуть талым снегом, влажной землёй и…обещанием. Обещанием жизни.
- Как же хорошо, Белогор!
- Да!
Он тоже стоял и дышал глубоко, поднимая лицо к солнцу.
Нас увидели, стали подходить, здороваться, кланяться, смотреть.
Все улыбались, держали руки у груди - знак благодарности, привязанности и преданности.
- Спасибо вам, мудрые, трудолюбивые, преданные волки! Спасибо! – говорил владыка.
Мы с Белогором вышли в центр двора, и он обратился ко всем, кто подошел к нам. Сарп, Ханна, Гарма, Радина, Мариша, Миро уже стояли возле нас, еще подходили и подходили оборотни.
- Спасибо, отважные и преданные волки и волчицы, что выстояли, смогли, что были со мной, когда чьё-то злое сердце решило убить меня. Спасибо! Спасибо Миру, что ожил вместе со мной, подарив мне истинную пару, мою любовь, мою жену Стешу.
Все захлопали, загудели.
- Всё было не зря, я вернулся, весна вернулась, зверь мой проснулся, и всё это благодаря моей паре, Стеше.
Белогор поклонился своему народу, я тоже склонила голову.
- Ты ведьма? – спросил чей-то тоненький голосок.
Я опустила голову, ища хозяина голоса. За юбкой женщины, что стояла рядом с двумя черноволосыми мужчинами, прятался чернявый мальчик, лет шести.
Мать посмотрела на него строго, шикнув.
Но все оборотни вопросительно на меня уставились, замолкли. Я понимала: всем это интересно, и ребенок лишь отражение разговоров взрослых, он искренен, честен, нетерпелив, как все дети.
- Как тебя зовут? – я заглянула за спину его матери, ища взгляд.
- Кайден, что означает «дух битвы», - смело произнёс мальчик, выходя.
- Очень красивое имя, Кайден. А меня зовут Стеша, и да, я ведьма.
Прошёлся коллективный вздох.
Он оживился.
- А что ты умеешь?
Все опять притихли. Белогор смотрел на меня, улыбался, но в глазах его я заметила тревогу.
- Я исцеляю недуги.
- И всё?
Похоже я разочаровала мальчугана, весело рассмеялась.
Отсмеявшись, увидела, что все смотрят на меня, как на чудо.
Волчица взяла Кайдена за руку, притащив к себе, сводя брови.
- Может и ещё умею что, поживём – увидим. Спасибо вам всем за гостеприимство.
Миро сжал губы, Мариша улыбалась.
- Мы в стаю, к закату вернёмся. Ужин во дворе праздничный сегодня. Мариша, позаботься, пожалуйста, и спасибо тебе за всё.
Волчица что-то шептала, подошла к Белогору и обняла его за талию, он наклонился, обнял в ответ свою приёмную мать, добрую и смелую волчицу. Пряча слезы, украдкой вытирая их, Мариша обняла и меня, я крепко обняла эту прекрасную добрую женщину в ответ. Меня здесь приняли, я пришлась ко двору, и я так была рада этому, хотелось сказать об этом, поблагодарить каждого, обнять каждого. Но не стала этого делать сейчас, решив спросить у мужа, и сказать за ужином.
Все захлопали опять, радостно зашумели. Мы пошли до ворот, вышли за пределы двора, направляясь к лесу. У кромки леса Белогор обернулся медведем, встал на лапы, поднял нос, шевеля ноздрями, пробуя на вкус весну, потом опустился брюхом на землю, и я залезла верхом на огромного зверя, не чувствуя ни капельки страха, зато чувствуя взгляды оборотней. Обернулась, помахала. Мне помахали в ответ.
Мой медведь шел медленно, я понимала, что он не просто наслаждается встречей с весной, он наслаждается жизнью: возможностью передвигаться, видеть, вдыхать – всем. Я молчала, созерцая красоту кругом, не мешала ему быть в этом таинстве и буйстве жизни.
Лес был огромный. Густой. Еще местами лежали последние грязно-серые островки снега, но и они уже были рыхлыми, даже из-под них пробивалась первая трава – не зелёная ещё, а желтовато-бледная, трогательная в своей наготе.
Мы с Белогором не могли надышаться. Медведь вдыхал воздух, как вдыхал мою кожу: жадно, ненасытно, сладко, то часто, то вдумчиво долго и протяженно.
Земля тоже дышала, дышала паром, от неё шел запах червей, корней и пробуждения. Солнце ласкало щедро, без скупости зимы, проливая свой теплый, как парное молоко, свет.
На деревьях уже набухли почки, лоснились как животы беременных женщин, что я трогала много-много раз. На многих деревьях уже висели сережки – пушистые и желтые как цыплята.
Мы пробирались вглубь. Мой медведь кайфовал, фыркал, чихал, даже смеялся, его вибрации отдавались по всему телу, и я чувствовала это бедрами. Он останавливался у деревьев, терся носом и мордой о кору, вдыхал её, порыкивал, тряс мордой, слизывал влагу с веточек.
Я увидела поляну подснежников, еще нераскрывшихся бутонов мать-и мачехи, фиалок – все возможные первые цветы, без очереди, решили порадовать своим пробуждением. Услышала свист, щелчки, трель – скворцы.
Лес жил. Он был не безмолвный, как долгие зимние годы, он был живой. Я покрылась мурашками от тепла и влаги, ехала на медведе, огромном буром медведе! и улыбалась весне. В ней виделось ощущение начала – будто сама жизнь даёт второй шанс всем: жителям, Белогору, мне, Осии.
Эта весна, я понимала, научила всех жителей, кто не покинул стаю и не оставил Белогора (а были и те, кто уплыл к эльфам, драконам и оркам) – надеяться. Белогор сам предложил оборотням стаи выбирать земли, удобные для жизни, попросил у соседей гостеприимства, заплатив хороший налог. Весна научила ждать тех, кто остался, верить, даже, когда кажется, что холод будет вечным, что деревья уже никогда не зазеленеют – они зазеленеют! Весна прощает всё: уныние, отчаяние и дарит новый старт без упрёков. Она доказала, что всё проходит. И плохое. И хорошее. Долгожданная весна для жителей Осии – это не просто тепло, это вздох жизни, будто она говорит сейчас: «Я вернулась! Всё будет хорошо!»
И все жители, и я в том числе, верим безоговорочно.
Я наклонилась и обняла за шею своего мужа, благодаря его за него же, что он встретился мне, за то, что я полюбила его всем сердцем, что он любит меня, за эту весну, будто сама жила в спячке. А я и была в спячке, ходила, работала, но суть моя спала, ждала. Я уткнулась носом в шерсть медведя на загривке.
Медведь остановился, повернул морду и широким языком лизнул меня по лицу, ещё раз. Слюнявый, шершавый, огромный язык прошелся смачно по щекам, носу и губам, я засмеялась, вытираясь о шерсть. Мы ступали дальше.
Отдаленно слышались голоса. Звуки леса стали смешиваться со звуками жизни оборотней: разговоры, стук топора, запахи еды.
У дерева я заметила старика. Белогор тоже его увидел, остановился. На солнечной стороне ствола могучего дерева сидел пожилой оборотень с закрытыми глазами, подставляя лицо солнцу, по его щеке текла слеза. Это не слеза боли, я чувствовала это, а слеза признательности за то, что дожил. Снова.
Белогор подошел к оборотню, тот открыл глаза, поднялся на ноги, посмотрел на нас и зарыдал, не стесняясь своих искренних чувств, смеясь и ругаясь от восторга одновременно. Медведь боднул его в грудь мордой, тот захватил моего мишку в обнимку за шею, порыкивая, продолжая плакать, обнимал крепко.
- Ведьма! Дождались! Красивая, как сама весна! Дождались! Вернула владыку! Вернула весну! Дож-да-лисссь…
Я вернула жителям Осии надежду. В душе я чувствовала не гордость, я чувствовала радость, это очень разные чувства, очень. Это тихая улыбка внутренняя. Кажется, я начинаю понимать Аглаю, исцелиться не в прямом смысле убрать недуг у кого-то, а искоренить недуг у себя. Гордыню, да. Я посмотрела на медведя: владыка Белогор, могуч и силен, прост и честен, внимателен и тактичен, обнимается с пожилым оборотнем, делясь своей радостью искренне.
Я вспомнила себя: чувство собственной важности, суетность, работа без меры, обидчивость, высокомерное использование терминов и слов, которые собеседники не знали и не понимали, повышение голоса в злобе и досаде, нежелание делиться своими эмоциями, мысли о необходимости решать чужие проблемы, когда тебя совсем не просят, нда...
Мы втроём заходили в поселение оборотней.
21.
Я всё детство провела в деревне, мне нравилась её атмосфера: неспешный ритм, чувствование природы, наблюдение за ней, ведь от погоды зависел режим всего дня. Город, несомненно, красив, многолик и амбициозен, особенно какой-нибудь мегаполис, особенно столица – пафос, достигаторство, признание, яркость, а вот за городом наступает тишина, всё важное, что так ценилось в городе, словно становится не таким уж и важным. Заходя в стаю, я ожидала увидеть, как на картинках в книгах из библиотеки Белогора: шалаши или невысокие домики, а моему взору предстала настоящая деревня.