Развод с драконом. Я тебе не жена
— Откуда это, — спросил он.
— Мастер Лейн не по найму, — сказала я. — Мастер Лейн шьет для города, а не для дома Орр. Если хочешь платье для Тиссы Орр, приходишь с формулой я покупаю работу, не мастера, платишь задаток и ждешь шесть недель, как все.
— Тридцать серебряных, — повторил он. — И я подпишу.
Ира Ло вошла, вытирая руки о фартук.
— Завтра в десять, — сказал он. — С формулой.
— Завтра в десять, — повторила я. — И принеси объяснение по поводу Бранна Кейла.
— Мастер Лейн, — прошептала она. — Вы только что отказали дракону.
Ира Ло поставила передо мной новую чашку чая, горького и крепкого, и я впервые за долгое время почувствовала, что мой собственный стол — это действительно мой стол. Книга с духами Тиссы лежала на верстаке, раскрытая на странице с подписью казначея, и я знала, что завтра в десять утра у печати Тирра мне придется либо назвать цену за эту правду, либо промолчать и шить свадебное платье для женщины, которая пахнет чужими долгами.
Утро началось с запаха лавандового мыла и остывшего угля. Я стояла у верстака и пересчитывала вчерашний столбик: десять серебряных задатка без подписи, минус три за нитки, минус два за уголь, минус один за утюг, плюс пять золотых штрафа, который еще не заплатили. Сумма сходилась, но не к радости, а к тревоге. Залог ателье в десять золотых лежал в кассе гильдии, и если завтра Радан не подпишет формулу, мне нечем будет платить за ткань для подкладки под мундир стражи.
— Мастер Лейн, там внизу дракон.
— Десять золотых, — подсказала я. — За имя. И пять за то, что стоишь на пороге без ордера.
— Ты понимаешь, что это значит, — сказала я тихо.
— Огневик, у нас нет мастера по найму. У нас есть мастер по контракту.
Радан не повернул голову к стене.
— Вот это, — я постучала пальцем по подписи Бранна Кейла, — ты тоже повезешь на свадьбу?
— Откуда это, — спросил он.
— Тридцать серебряных, — повторил он. — И я подпишу.
Ира Ло вошла, вытирая руки о фартук.
— Завтра в десять, — сказал он. — С формулой.
— Завтра в десять, — повторила я. — И принеси объяснение по поводу Бранна Кейла.
— Мастер Лейн, — прошептала она. — Вы только что отказали дракону.
Я заперла дверь на ключ и подержала ладонь на холодной меди, пока не перестало звенеть в ушах. Потом пересчитала монеты на верстаке, проверяя, не прилип ли к чужой десятке медный привкус чужого стыда. Сель смотрела на меня так, словно я только что отлупила чужого ребенка на рынке. Ира Ло молча забрала чашку и унесла к себе, не дожидаясь, пока я попрошу.
Я села за долговую книгу дома Орр, открытую на странице с зачеркнутой строкой Бранна Кейла, и впервые за много дней почувствовала, что пальцы не дрожат. За стеной чайник снова забулькал — Ира грела воду на всякий случай, потому что знала, что я не усну, пока не перепишу все цифры начисто.
Цифры не радовали. Десять серебряных задатка без подписи, минус три за нитки, минус два за уголь, минус один за утюг, плюс пять золотых штрафа, который еще не заплатили. Сумма сходилась, но не к радости, а к тревоге. Залог ателье в десять золотых лежал в кассе гильдии, и если завтра Радан не подпишет формулу, мне нечем будет платить за ткань для подкладки под мундир стражи. Я обмакнула перо и вывела на полях: если формулы не будет, утром продаю серый рулон и шью Найле из своих запасов. Найла не виновата, что бывший муж решил поиграть в свадебного заказчика.
— Мастер Лейн, там внизу опять дракон, — сказала она, и я услышала, как у нее сорвался голос на второй раз, будто слово дракон жгло ей язык.
На пороге стоял Радан, в плаще с печатью Серого Порога, не снятом даже в чужом доме. Без ордера. Без приглашения. С листом гербовой бумаги в руке, запечатанным красным воском с гербом дома Орр. Я посмотрела на его перчатки — те же, тонкая кожа, — и поняла, что сегодня он принес не деньги, а приказ.
— Ты понимаешь, что это значит, — сказала я тихо.
— Огневик, у нас нет мастера по найму. У нас есть мастер по контракту.
Радан не повернул голову к стене. Его глаза были на моих руках, а не на моем лице, и я знала, что он считает шрамы от иглы, которых прибавилось за год, что мы не спали в одной постели.
— Вот это, — я постучала пальцем по подписи Бранна Кейла, — ты тоже повезешь на свадьбу?
— Откуда это, — спросил он.
— Тридцать серебряных, — повторил он. — И я подпишу.
Ира Ло вошла, вытирая руки о фартук.
Радан достал кошелек. Я услышала звон десяти золотых — это была та же сумма, которую он положил вчера задатком без подписи, и я поняла, что он не уйдет, пока не возьмет реванш. Он положил монеты на верстак, рядом с моей бляхой, и я увидела, как его пальцы дрогнули.
— Завтра в десять, — сказал он.
— Завтра в десять, — повторила я. — И принеси объяснение по поводу Бранна Кейла.
Утро после ухода Радана я провела не за верстаком. Сначала проверила, нет ли потеков на бляхе от его бумаги. Бляха лежала сухая. Потом пересчитала монеты в ящике вслух, чтобы Ира Ло записала точную сумму в свою тетрадку. Десять золотых. Ни серебром больше, ни медью меньше. Эту же сумму я записала в свою колонку расходов чернилами, которые пахли не лавандой, а железом от старого пузырька.
— Ира, — сказала я, не поднимая головы. — Запишите в тетрадь свидетельницы: сегодня в утренний час мастер Лейн приняла от Радана Орра десять золотых задатка без подписи и без герба за неоговоренный контракт. Договор на эти монеты отсутствует. Долговую книгу дома Орр я получила от Сторма через ваше посредничество и храню под замком.
— Записала, — ответила Ира Ло из-за стены. — Распишешься, когда откроешь свою книгу.
— Когда вернется от Тирра записка про формулу, — сказала я. — Не раньше.
Сель сидела на низкой табуретке у двери и перебирала нитки. Я видела, как она поглядывает то на меня, то на дверь, и поняла, что она ждет, когда кто-то войдет без спроса. Тирр вчера обещал прислать записку с ответом про формулу я покупаю работу, не мастера, и я ждала эту записку больше, чем ждала самого Радана.
Я поставила медный чайник на плиту, потому что в нашем ремесле чайник работает точнее любых часов. Когда вода поднимается белым ключом, значит, прошло ровно столько времени, сколько надо. Три минуты на стежок. Семь минут на мерку. Полчаса на примерку. Час на отдых глаз. Мы шьем по воде, по пару, по звону. Так нас учили, и я этому учила Сель до того, как нас развелись.
Я взяла тетрадь расходов и открыла на чистой странице. Не в той, где записала сегодняшнее утро, а в новой. Вверху написала: расходы ателье мастера Лейн, Старый квартал, кухня над чайной Иры Ло. Под ней три столбца: приход, расход, задаток без подписи. В первый столбец перенесла три золотых Сторма за платье его жены. Во второй — четыре серебряных за уголь, два за нитки, один за утюг. В третий пустое место напротив строки сегодняшнего числа.
— Мастер Лейн, — сказала Сель, — а десять золотых от него куда?
— В третий столбец, — ответила я. — Но не сейчас.
— Почему?
— Потому что пока он не подписал формулу у Тирра, это не задаток. Это залог. Залог я могу вернуть без пошлины. А задаток — нет.
Сель задумалась так глубоко, что у нее между бровей собралась складка. Я не стала объяснять дальше. Ей четырнадцать лет, она еще не знает, что в нашем деле главное не ткань, а подпись. Кто подписал, тот и платит. Кто не подписал, тот не платит, и тебе еще должны за беспокойство.
Когда вода в чайнике поднялась ключом, я сняла его с плиты и залила траву, которую Ира принесла из лавки. Запах лаванды смешался с запахом железа, и у меня закружилась голова. Я села на свой стул и на секунду закрыла глаза.
Ира Ло вошла с двумя чашками и куском хлеба.
— Поешь, — сказала она. — Ты с утра ничего не ела.
Я отломила корку, положила в рот и почувствовала, как хлеб царапает небо. Это была сухая корка, которую я вчера сама отложила для Сторма, потому что свежий хлеб он не ест с того дня, как ему привезли записку о повышении, и с тех пор ест только вчерашний.
— Ира, — сказала я, не открывая глаз. — У нас осталась корка?
— Осталась. Я положила ему.
— Он голодный?
— Он не ел со вчерашнего утра.
Я открыла глаза. Ира стояла у моего стола со своей вечной тетрадкой свидетельницы и смотрела на меня так, будто ждала разрешения дать Сторму вторую корку.
— Дайте, — сказала я. — Но запишите.
— Запишу, — ответила она. — Мастер Лейн разрешила отдать стражнику Сторму корку хлеба из собственного запаса.
Это была не благотворительность. Это была плата за информацию. Сторм каждый раз платил коркой и крошкой за то, что я не задавала ему вопросов про Радана. Он приносил мне записки и мерки жены, а я отдавала ему хлеб и не спрашивала, почему он носит чужое через Иру, когда рядом стоит его капитан.
— Мастер Лейн, — сказала Сель от двери. — Там записка.
Я не встала. Я допила чай и только потом пошла к двери. Записка лежала на крыльце, придавленная моей бляхой, которую я забыла на верстаке, а Ира Ло положила сверху, потому что так записки не разлетаются от ветра.
Я сняла бляху и развернула бумагу. Почерк был Тирровский: ровный, с наклоном, без завитков. Записка была короткой.
Статья двенадцатая устава гильдии ткачей допускает формулу я покупаю работу, не мастера только при наличии ордера совета или подписи инспектора. Принесите ордер или приходите к печати гильдии сегодня в десять. Тирр.
Я перечитала записку дважды. Потом сложила и положила в карман фартука.
— Сель, — сказала я. — Бери корку для Сторма. Иди к лавке Иры, передай ему, что я жду его в десять у печати гильдии. Он будет свидетелем, когда Радан подпишет формулу. Если он не придет, я сама подпишу за него.
— Он придет, — сказала Сель. — Он всегда приходит, когда вы зовете.
Я не стала улыбаться. У меня было много дел. Мне надо было переодеться, потому что идти к печати гильдии в утреннем фартуке, в котором я шью, нельзя — это нарушение регламента, и Тирр за это штрафует на медный. Мне надо было взять с собой долговую книгу дома Орр, потому что я покажу ее Радану, когда он спросит, откуда у меня его долги. Мне надо было взять тетрадь расходов, потому что без нее к печати не пускают.
Я вышла из-за ширмы, и Сель ахнула.
— Мастер Лейн, — сказала она. — У вас нитка на фартуке.
Я посмотрела вниз. Красная нитка, тонкая, из тех, что мы вшиваем в подкладку, свисала с кармана. Я сорвала ее и положила на верстак.
— Это не нитка, — сказала я. — Это подпись.
До полудня оставалось три часа, и я впервые за утро села не над долговой книгой, а над подкладкой. Серый рулон лежал на верстаке, отрезанный кусок ждал иглы и нитки. Я поднесла ткань к окну, посмотрела на свет: отлива нет, ровное полотно, как зимний камень. Это и была моя цена за сегодняшний день.
Ступенька скрипнула, но тихо, без привычного стука каблука. Я не сразу подняла голову. Только когда Ира Ло кашлянула из-за ширмы, я обернулась.
На пороге стояла Найла в новой шляпке с пером, которое клонилось к уху. Саквояж она держала обеими руками, как будто в нем лежала не мерка, а приданое.
— Мастер Лейн, — сказала она жеманно, и я услышала, как голос спотыкается о мою фамилию. — Я насчет платья.
— Вижу.
Я положила иглу, вытерла руки о фартук и встала. Найла вошла, не дожидаясь приглашения, оставила саквояж на табурете у окна и начала расстегивать перчатки.
— У вас тут пахнет лавандой, — сказала она, и это было не комплимент, а претензия.
— У меня тут пахнет работой, — ответила я. — Снимайте шляпку.
Она сняла шляпку, убрала на колени и посмотрела на меня так, будто я только что вышла из притона, а не из-за верстака. Я знала этот взгляд. Найла смотрела на меня так каждое утро с тех пор, как узнала про развод: с жадностью, с брезгливостью, с тайной надеждой, что я сорвусь первой.
— Я слышала, — сказала она, понижая голос, — что вы отказали дому Орр. Всем Оррам. Это правда?
Я молча развернула мерочную ленту. Найла подождала, потом добавила:
— И что дракон приходил к вашему крыльцу. Без герба. Без перстня. Сторм рассказал моей кухарке.
— Сторм, — повторила я ровно, — много болтает.
— Мастер Лейн, — сказала Найла и впервые за утро посмотрела мне в глаза, — я пришла не за сплетнями. Я пришла за платьем.
Она встала, повернулась спиной, сама подняла волосы и замерла. Мерка легла на лопатки, потом на талию, потом на бедра. Я писала цифры в тетрадку, стараясь не думать о том, что через два дня эти цифры увидит вся гильдия.
— Ткань, — сказала я, — с мастера. Материал покупаете вы, я шью. Задаток один золотой, остальное при примерке. Примерка послезавтра, в это же время.
Найла натянула перчатки.
— Договор у инспектора Тирра, — добавила я, не поднимая головы. — За сплетни отдельная такса. Серебряный за каждую. Вы это знаете.
Она замерла. Потом положила золотой на верстак, рядом с моей красной ниткой.
— Платье к третьему браку, — сказала она тихо, — должно быть самым обсуждаемым в квартале.
— Будет, — ответила я. — Если вы перестанете его обсуждать до примерки.
Найла вышла. Я закрыла за ней дверь на крючок и вернулась к верстаку. Золотой лежал рядом с ниткой. Я положила его в ящик под замок, ключ привычно скользнул под рубашку, на шнурок, к медной бляхе гильдии.
За ширмой Ира Ло налила себе чай и сказала негромко:
— Она узнает про совет.
— Узнает, — ответила я. — Все узнают.
— Вы готовы?
Я взяла иглу, вдела нитку и посмотрела на подкладку. Серый холст ждал первого стежка.
— Я шью, — сказала я. — Остальное не мое ремесло.
До десяти оставалось два с половиной часа. Я шила.
До десяти оставалось три часа. Я села на свой стул и впервые за этот день почувствовала, что сижу на своем месте.
— Мастер Лейн, — прошептала она. — Вы только что отказали дракону.
Ира Ло поставила передо мной новую чашку чая, горького и крепкого, и я впервые за долгое время почувствовала, что собственный стол — это действительно мой стол. Книга с духами Тиссы лежала на верстаке, раскрытая на странице с подписью казначея, и я знала, что завтра в десять утра у печати Тирра мне придется либо назвать цену за эту правду, либо промолчать и шить свадебное платье для женщины, которая пахнет чужими долгами.
Глава 4. Общий обед
На его щеке, от виска до угла челюсти, тянулась рваная рана — будто кто-то полоснул ножом по живому, а потом забыл приложить тряпку. Кровь спеклась темной коркой, но под ней кожа была горячей, живой, и сладковатый запах железа ударил меня в нос раньше, чем он открыл рот.
Я держала в руках моток ниток и оторвала взгляд от шитья только потому, что Ира Ло за стеной грохнула чугунным чайником — не от страха, от удивления, что огневик пришел ко мне лечиться, а не командовать.
Радан Орр сидел на табурете у моего верстака, в плаще нараспашку, и в мокрой коже пахло дождем, хвоей и той самой гари, которую я научилась узнавать из тысячи. На щеке у него наливался свежий ожог — будто кто-то приложил раскаленный уголь и подержал лишнюю секунду.
— Мне нужна перевязка, — сказал он. Не попросил. Просто поставил перед фактом, как привык ставить меня перед фактом все десять лет нашего брака.
Я промолчала. Отложила моток, вытерла руки о фартук и пошла к жестяной коробке на верхней полке. Там у меня хранились чистые ленты, мазь на козьем жиру с травами и игла в спирте — все, что нужно, когда к мастеру заходят не за платьем, а за помощью.
— Плащ снять? — спросила Ира Ло из-за перегородки. Она не вышла, но голос был такой, будто стояла рядом и держала тетрадку наготове. Радан вздрогнул — я это увидела боковым зрением, по движению плеч — и сам стянул мокрую кожу с плеч, бросив на спинку табурета.
Под плащом была серая рубаха с чужой отметиной — не его гербом, а грубой красно-коричневой полосой поперек ворота, будто кто-то пытался прижечь или заклеймить. Я запомнила. Не для сплетен, для себя: чужие метки на драконьей шее не появляются просто так.
Я намочила чистую тряпку в отваре из чабреца и положила ему на скулу. Радан дернулся, но руки не отнял — терпел, стиснув зубы. Кожа под моими пальцами была горячей, сухой, нездоровой для дракона, чья кровь должна была обжигать.
— Кто тебя так? — спросила я, не поднимая глаз.
— Не твое дело.
Я промолчала. Прижала тряпку плотнее, и он выдохнул сквозь зубы — короткий, рваный вдох, будто я сделала ему больно, а он не хотел этого показать. Я сменила тряпку на свежую, набрала на кончик пальца мазь, и только тогда посмотрела ему в лицо.
Под правым глазом, у самой скулы, кожа была содрана до мяса. Не боевой ожог — ожог от ткани. Я узнала этот цвет: рыжий, матовый, с четким краем, как от хорошо нагретого утюга. Такой след оставляет подкладка, вшитая с нитью и храмовым огнем, когда к ней прикасается тот, кто дал ложную клятву.
Мои руки не дрогнули. Это было важно — чтобы не дрогнули. Я размазала мазь ровным слоем, отступила, оценивая.
— Плащом зацепило, — сказал Радан. — За забором.
Я кивнула, не споря. Не мое дело — значит, не мое. Я наложила чистую ленту, прижала, примотала концы. Руки у меня пахли травами и чужим железом, и это было правильно — так пахнет мастер, когда работает, а не жена, когда терпит.
— Десять серебряных, — сказала я, завязывая последний узел. — Перевязка без снятия старой повязки — пять. Со снятием и мазью — десять. Будешь снимать сам — отдам ленты бесплатно.
Радан уставился на меня, и я увидела, как дрогнул кадык. Он ждал другой цены. Он ждал, что я назову его по имени, или спрошу, зачем ему ко мне, или скажу, что бесплатно, потому что десять лет назад я бы именно так и сделала.
— Я плачу, — сказал он. Голос был хриплый, незнакомый, будто им долго не пользовались.
Он положил монеты на верстак. Десять штук, одна к одной, рядком, как кладут солдат после смотра. Я сгребла их в горсть, не считая, и ссыпала в ящик под замком.
— И еще, — сказала я, закрывая крышку. — Завтра в десять утра у печати гильдии. Тирр будет ждать. Ты скажешь вслух, что покупаешь работу, а не мастера, распишешься в книге и отдашь десять золотых задатка. Не серебряных. Золотых. Тогда я возьмусь за подкладку под мундир.
Радан встал. Он был выше меня на полторы головы, и в тесной кухне его плечи заняли почти весь свет от окна. Я не отступила. Спиной к верстаку, руки в карманах фартука, ключ от ящика под рубашкой на шнурке, рядом с медной бляхой гильдии.
— Серебро устроит? — спросил он.
— Нет.
Я сказала это тихо, но так, что он услышал. Я видела, как он сжал челюсть, как дрогнула щека под моей свежей повязкой, как рука дернулась к поясу — привычным жестом, которым он когда-то вынимал кошель и бросал его на стол, не считая. Рука вернулась ни с чем.
— Золото, — повторил он. — Завтра в десять.
— У печати Тирра, — подтвердила я. — С формулой. И с распиской.
Радан натянул плащ, и мокрая кожа снова запахла дождем, хвоей и чужой гарью. У двери он обернулся, и я успела поймать его взгляд — не злой, не властный, а такой, будто он увидел меня впервые и не знал, куда поставить то, что увидел.
Дверь закрылась. Я постояла у верстака, досчитала до десяти, потом подошла к стене и постучала два раза костяшками пальцев.
Ира Ло вышла с тетрадкой, в которой было уже три страницы мелкого почерка, и молча протянула мне кружку горького чая. Чай был горячий и слишком крепкий, и это было правильно. Руки у меня не дрожали. Голос у меня не дрожал. Это было важнее золота.
Горький чай остыл, прежде чем я оторвала от него губы. За стеной Ира Ло гремела посудой, и я слышала, как она один раз ударила полотенцем о стол — не нарочно, просто так громче получается думать.
Я пересчитала деньги.
Десять серебряных за перевязку лежали в ящике под замком отдельно от утренних десяти серебряных задатка за подкладку. Рядом — три золотых от Сторма за свадебное платье его жены. Еще золотой задатка от Найлы, хотя мерку мы только сняли и договор должны были подписать послезавтра. Всего пятьдесят восемь серебряных и четыре золотых. На три недели аренды кухни — тридцать серебряных, Тирр назвал цену вечером, когда принес ключ. На ткань для подкладки под мундир — двадцать серебряных, гильдейский сбор платит заказчик, и теперь это Радан, а не Тисса. На мазь, ленты и чистые тряпки — еще пять. Оставалось три серебряных на рот мне и Сель до конца недели, и это без учета угля для утюгов и свечей для вечерней работы.
Я записала столбик в тетрадь расходов, поставила на полях кривую пометку «Сторм» и закрыла тетрадь. Рука у меня не дрожала. Это было важно — чтобы не дрожала. После того как я снимала чужую повязку с чужого ожога, мне полагалось дрожать по старой привычке, но я отучилась.
Сель вынырнула из-за ситцевой ширмы, держа в руках моток белых ниток и собственную тетрадку, в которой ползали мои слова, записанные кривым почерком.
— Мастер Лейн, — сказала она и осеклась, покраснев до ушей. — Мастер, я не знаю, как правильно.
— «Мастер Лейн» правильно, — сказала я. — Или «учитель», если тебе так проще. Не «хозяйка», не «тетя Мира», не «бывшая».
Сель кивнула, утыкаясь в тетрадку.
— Запиши, — сказала я. — Плащ снят по моему требованию. Рана от ткани, не от ножа. Цвет рыжий, матовый, с четким краем. Это значит, что он прикасался к подкладке, в которую вшита нить и храмовый огонь. Метка чужая, не его гербом. Если на шее такие же — записывай отдельно.
Сель записывала, шевеля губами, и я видела, как у нее дрожит кончик пера. Четырнадцать лет, сирота из ремесленного квартала, впервые видит, как бывший муж дракона приходит к бывшей жене за перевязкой, а бывшая жена называет цену и получает серебро.
— Мастер Лейн, — сказала Сель, не поднимая глаз. — А если он завтра не придет к Тирру?
— Не придет, — сказала я. — Подкладка к четвергу не будет готова.
— А если он придет без золота?
— Серебро у него в кармане, — сказала я. — Я видела. Золото он доставать не привык. Завтра он будет торговаться.
Сель посмотрела на меня круглыми глазами, и я поймала себя на том, что улыбаюсь. Не тепло, не по-родственному, а так, как улыбаются, когда впервые за долгое время понимаешь правила собственной игры.
Мы вернулись к шитью. Сель кроила подол к пяти вечера, я садилась к серому рулону на верстаке и отмеряла первый кусок подкладки под мундир стражи. Ткань была плотная, с матовым отливом, и когда я провела по ней ладонью, пальцы кольнуло холодком, будто я дотронулась до мокрого стекла. Хорошая ткань, гильдейская, платная. Та самая, за которую теперь заплатит Радан, а не Тисса.
Ира Ло постучала в стену два раза костяшкой. Я отложила ножницы, подошла к двери, и она вошла без зова — с чайником, с тетрадкой, с круглыми глазами соседки, которая впервые в жизни видела, как дракон отдает серебро бывшей жене за перевязку.
— Записала каждое слово, — сказала Ира, ставя чайник на край верстака. — И когда он назвал тебя по имени — тоже записала. Штраф пять золотых, десять за шаг внутрь. Я подам жалобу старосте, если ты скажешь.
— Не надо, — сказала я. — Это лишнее. Завтра он подпишет формулу или уйдет без подкладки.
Ира Ло посмотрела на меня так, будто хотела сказать что-то важное, но передумала. Вместо этого она налила мне чаю, себе, Сель, и мы пили молча, пока за окном темнело, а на верстаке лежал серый кусок ткани, который завтра должен был стать либо подкладкой под мундир стражи, либо первой публичной работой мастера Лейн на новом месте.
В десять вечера я заперла кухню на ключ, спрятала ключ под рубашку рядом с медной бляхой гильдии и легла, не раздеваясь, на узкую койку у стены. Сель уже спала на полу, на чужом одеяле, подложив под голову сверток с нитками. Я слушала, как за стеной Ира Ло один раз уронила крышку чайника, как скрипнула лестница под ногами соседки, как внизу, на улице, хлопнула ставня.
Завтра в десять утра я узнаю, подпишет ли бывший муж золото, или вернется торговаться серебром. А пока — ткань на верстаке, ножницы наготове, и руки, которые больше не дрожат.
Руки мои лежали на сером куске, а ножницы так и не тронулись. Я сидела за верстаком и слушала, как за окном кто-то идет по мокрому песку — медленно, тяжело, будто несет на плечах невидимый мешок. Скрипнула ступенька под чужой ногой, и я узнала этот скрип: третья ступенька у Иры прогибалась на одну сторону, и так ходил только тот, кого она впускала не спрашивая.
Радан не постучал. Он просто появился в дверном проеме, снял плащ и повесил его на гвоздь у косяка — на тот самый гвоздь, куда я вешала свой рабочий фартук. От плаща пахло мокрой кожей, дождем и чужой гарью, и я на секунду перестала дышать, потому что этот запах был мне знаком до боли: так пахло его плечо в те ночи, когда он возвращался из казарм и ложился рядом, не раздеваясь.
— Свет горит, — сказал он, не здороваясь. — Значит, не спишь.