Развод с драконом. Я тебе не жена

— Ты принес мне это, — сказала я, — чтобы я починила шов и закрепила нить. Ты платишь мне двадцать серебряных за то, чтобы я перешила твою улику. Я правильно читаю?

— Правильно, — сказал он.

— Тогда слушай цену. Плата — тридцать серебряных, потому что работа ночная и в моем доме, а не в мастерской. Задаток — десять золотых в гильдейскую книгу у Тирра, завтра в десять утра, при свидетеле. И третье: ты при всех, у печати гильдии, произносишь формулу «я покупаю работу, не мастера» и расписываешься в книге. Без этого нить закреплять не буду. Она и так держит, но если ты хочешь, чтобы совет увидел, что подкладка не тронута, пусть увидят, что за ней стоит мастер, а не твой казначей.

Он смотрел на меня. Вода в плошке остывала, ромашка осела на дно, и я видела, как у него побелели костяшки — не от воды, от того, что он сжимал кулак.

— Тридцать серебряных у меня с собой нет, — сказал он.

— Значит, доставай, что есть, — сказала я. — У тебя всегда в кармане бумага, которую ты не хочешь показывать. Я видела твой перстень на столе у казначея. Я вижу чужую метку у тебя на руке. Я не буду спрашивать, зачем ты снял подкладку с собственного мундира и принес ее мне ночью, через сломанный засов, без стука. Я спрошу одно: ты готов отдать подкладку совету храмов как улику, или ты пришел залатать дыру, чтобы совет ничего не увидел?

Он молчал. Я поднялась, сходила к печке, сняла с крюка чистую тряпицу и бросила ему на колени, чтобы он вытер руку. Он поймал одной левой, потому что правая лежала в воде и горела.

— Подумай до утра, — сказала я. — Платеж и формула — у Тирра, в десять. После этого я закреплю нить, перешью шов, и подкладка пойдет в совет. Если завтра тебя у печати не будет, я отнесу ткань к Ире Ло как свидетельнице, и она сама решит, кому ее передать. Дверь я тебе открыла. Засов ты сломал сам. Утром я вызову плотника, и ты заплатишь за замок отдельно.

Я забрала подкладку со стола, свернула, спрятала в короб под половицу, туда же, где уже лежала записка Тиссы. Третья доска слева, мой люфт. Он смотрел, как я это делаю, и не пытался остановить, потому что знал: нить в ткани не пустит чужую руку.

— Уходи, — сказала я. — Через кухню Иры не ходи, она записывает шаги. Иди через черный ход, как пришел.

Он встал, вытер руку, посмотрел на меня еще раз и вышел. Скрипнула половица в коридоре, потом все стихло. Я заперла ящик под замок, надела ключ на шею, поднесла свечу к двери и увидела, что сосновый клин снова торчит в пазу. Он вставил его с той стороны, аккуратно, чтобы дверь не хлопнула. Это было хуже всего.

Я села за стол, выложила перед собой монеты, которые он успел положить у пресс-папье, пока я ходила за тряпицей. Десять серебряных и одна золотая монета, новая, с медным отливом, казенной чеканки. Я завернула их в чистую бумагу, написала: «Радан Орр, задаток за ночную перевязку и перешив подкладки, без герба», — и положила под ту же половицу. Утром я отнесу золотую Тирру. Утром я надену фартук. Утром я буду сидеть за верстаком и ждать, войдет он через дверь, которую починит плотник, или останется по ту сторону клина, который он сам вставил мне в паз.

Клин торчал в пазу ровно, без щели. Я провела по нему пальцем — сосна была теплая, будто кто-то держал ее в руках не меньше минуты, пока вставлял. Провернула — не вытаскивается, засело намертво. Это не небрежность, это аккуратность, и от нее в груди стало холоднее, чем от ночного сквозняка.

Я подняла с пола оброненную тряпицу, которой он вытирал руку. Тряпица пахла дымом, железом и чужими духами — резкими, медово-горькими, не его. Он ими не пользовался. Значит, рядом с ним сегодня стояла женщина, которая пользуется. Я сложила тряпицу вчетверо и сунула в карман фартука. Потом передумала, вынула, положила под ту же половицу, к монетам и подкладке. Пусть лежит со своей компанией.

За печкой тикали ходики. Два ночи. До рассвета семь часов, до десяти у Тирра — восемь. Я села за стол, пододвинула к себе медное пресс-папье и стала думать по порядку, как привыкла думать над выкройкой: сначала мерка, потом ткань, потом шов, потом примерка.

Мерка. Он пришел через черный ход, сломал засов, принес подкладку с моей нитью и ожог от кольца Бранна Кейла. Он сделал это не потому, что я его позвала. Он сделал это потому, что совет храмов завтра увидит подкладку без моей нити — а нити в ней уже нет, он сам сказал, что снял. Значит, кто-то в казарме эту нить вытащил, пока мундир висел в сушилке. Вытащить мою нить нельзя без мастера. Можно вытащить, если мастер даст разрешение. Я разрешения не давала. Значит, разрешение дал кто-то, у кого есть право говорить от имени дома Орр. У него. У его матери. У Тиссы.

Ткань. Подкладка лежит у меня под половицей, свернутая, нетронутая, но без магии. Я развернула ее на столе, поднесла свечу. Шов под мышкой тянулся мелкими стежками, ровный, мой почерк. Нить в одном месте вытянулась из волокна, но не вынулась — это видно по тому, как лежит сгиб. Кто-то тянул пинцетом или тонкими клещами, сильно, но осторожно. Не порвал, потому что нить с кровью мастера рвется только с кожей того, кто тянет. Значит, тянули в перчатках. Но перчатки не спасут от запаха. Ткань пахнет железом, медью и чуть-чуть — жженой бумагой. Это запах казенной печати. Рядом с этой подкладкой лежала бумага с печатью.

Шов. Я взяла иглу, самую тонкую, продела в ушко свою нить — не ту, серую с отливом, а другую, которую держу в отдельной коробке: красную, с вплетенной каплей моей крови и крошкой храмового огня. Эту нить я вшила в свадебную подкладку для Тиссы, вшила в подол для Найлы, вшила в рукав для мундира стражи. Вшиваю в каждое полотно, которое уходит из моих рук, потому что это моя подпись, и подпись нельзя подделать, и подпись нельзя вытащить без меня.

Я примерила нить к вытянутому месту на подкладке. Встанет. Но вшивать я ее не буду, пока не получу три вещи: тридцать серебряных за ночную работу, десять золотых задатком в гильдейскую книгу и его подпись под формулой у Тирра, при свидетеле. Иначе я снова буду шить ему по старой памяти, а старая память у меня уже дымится.

Примерка. Я подумала, как эта подкладка ляжет завтра на стол перед советом храмов. Совет увидит серую ткань с отливом, увидит вытянутую нить, увидит, что мастера при перешивке не было. Подумает, что подкладку вскрыли. Подумает, что Радан Орр либо знал и молчал, либо не знал и его обманули. В обоих случаях ему конец. В первом — как соучастнику, во втором — как дураку. Ни то, ни другое ему не подойдет.

Значит, он пришел не за починкой. Он пришел сказать мне, что подкладку вскрыли без его ведома, и спросить, могу ли я доказать, что вскрыли. Могу. Нить не вынута, а вытянута, и это видна разница. Кто тянул — видно по перчатке: кожа перчатки зажарилась на моей нити, как зажаривается на угольке, и эта кожа теперь сидит в волокне, черная, маленькая. Ее можно достать иглой и показать совету. Но это будет стоить ему не тридцати серебряных и не десяти золотых. Это будет стоить ему имени, которое он произнесет у печати.

Я убрала иглу, убрала красную нить в коробку, заперла коробку. Подкладку свернула обратно, положила под половицу. Заперла ящик. Надела ключ на шею. Погасила свечу на столе, оставила тонкую, у двери, чтобы видеть, не скрипнет ли половица.

Не скрипнула. Он ушел.

Я легла на узкую койку у стены, натянула одеяло до подбородка. Рядом, на табурете, лежал фартук, в кармане — тряпица с чужими духами. Я переложила фартук на пол, под голову, чтобы запах не лез в сон. Запах все равно лез, медово-горький, как будто кто-то натирал им волосы у меня над ухом.

Сон не шел. Я лежала и слушала, как за стеной Ира Ло перебирает чашки — она всегда перебирает перед рассветом, чтобы занять руки. Потом встала, прошла к печке, подкинула полено, вернулась. Легла снова. Считала не овец, а монеты: тридцать серебряных, десять золотых, подпись у Тирра. Потом считала иначе: одна золотая, которую он оставил на столе, десять серебряных, ключ на шее, подкладка под половицей, чужие духи в кармане фартука.

Когда за окном посинело, я встала, умылась холодной водой, надела чистую рубаху, поверх — фартук. Волосы собрала под косынку. Ключ спрятала под ворот. В коробке, кроме красной нити, лежала тонкая деревянная линейка с медной насечкой — мерка для подкладки. Я сунула линейку в карман. Если он придет к Тирру без нее, я все равно буду знать размер.