Пока у мира есть мы

Я бросила взгляд на Дэрека. Он пожал плечами.

— Заказываю подарок. Не тебе. Пока не тебе.

— Я ничего не спрашивала.

— А я ничего не объяснял.

Джулиан кашлянул, явно желая провалиться сквозь пол.

— В общем… всё чисто, госпожа. Можно я пойду?

— Иди.

Он исчез за дверью быстрее, чем я успела моргнуть. В кухне снова стало тихо. Я смотрела на свою тарелку и пыталась подобрать слова.

— Иса, — сказал Дэрек. Я подняла глаза. Он смотрел на меня без улыбки, но и без обиды. — Тебе не нужно извиняться.

— Я не извиняюсь.

— Знаю. Но я всё равно скажу. — Он подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Ты можешь проверять меня сколько угодно. Я не предам тебя. Не потому, что я хороший человек — ты знаешь, что нет. Ты нужна мне, и я не стану тебя предавать.

Я молчала. Он говорил спокойно, без пафоса, как говорят о погоде или о ценах на зерно. И именно поэтому каждое слово попадало в цель.

— Ты мог бы разозлиться, — сказала я.

— Я не злюсь. Ты делала то, что должна. Я на твоём месте сделал бы то же самое.

Я посмотрела на него — на пятно муки на скуле, на расстёгнутый ворот, на шрам у виска, на разноцветные глаза, которые смотрели на меня без тени насмешки. И вдруг подумала: вот он. Сидит на моей кухне, ест мой хлеб, роняет мои сковородки и говорит, что не предаст. И я ему верю.

— Ладно, — сказала я, отодвигая тарелку. — В честь того, что я вела себя как параноик… я предлагаю тебе сделку.

— Какую?

— Сегодня я готовлю ужин.

Он поднял бровь.

— Ты? Готовишь?

— Я же говорила, что не буду.

— Говорила.

— Ну вот. Иногда я меняю своё мнение.

— Это угроза или обещание?

— И то и другое.

Он усмехнулся.

— Тогда я согласен. Но учти: я пережил три битвы, ссылку и еще кучу всего. Если твой ужин меня убьёт, это будет позорная смерть.

— Не убьёт. Максимум — расстройство желудка.

— Обнадёживает.

Я фыркнула. Он поднялся, собрал тарелки и поставил их в таз с водой — молча, по привычке, будто делал это сотни раз. Я смотрела на его спину, на широкие плечи под тонкой тканью рубашки, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое.

— Эй, Фойверс.

— М?

— Ты поможешь мне перевезти вещи в новую квартиру?

— Помогу. — Он обернулся. — Завтра с утра всё сделаем.

Я кивнула. Помолчала. Потом он сказал — тише, чем обычно:

— Но мне будет не хватать тебя в этой квартире.

Я подняла глаза. Он не улыбался. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Или не позволяла себе видеть.

— Мы будем жить в одном городе, — сказала я.

— Это не одно и то же.

— Нет. Не одно и то же.

Я встала, подошла к плите и налила себе ещё чаю. Когда повернулась, он всё ещё смотрел на меня.

— В конце недели собирают совет, — сказала я, меняя тему. — Королева объявила повестку. Бюджет, налоги, распределение зерна. И пункт о «лунной угрозе».

— Обо мне, значит.

— О нас. Она попытается ограничить наши полномочия. Нужно подготовиться.

— Подготовимся. — Он взял своё полотенце и перекинул через плечо. — Но сначала ужин. Ты обещала.

— Я помню.

— И постарайся не сжечь кухню.

— Это ты у нас специалист по сжиганию имущества.

— Один раз. Это был один раз.

Он покачал головой и вышел. Я осталась на кухне одна, с чашкой остывающего чая, и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Как дурочка. Как девчонка.

Сегодня я буду готовить ужин. Для него. Сама. Добровольно.

Рынок Нижнего Яруса в полдень гудел, как улей. Торговцы перекрикивали друг друга, зазывая покупателей, дети шныряли между прилавками, старуха продавала травяные настойки прямо с перевёрнутого ящика. Я шла вдоль рядов с корзиной в руке и чувствовала себя почти самозванкой. Я не ходила за продуктами сама — никогда. Сначала этим занималась мама, потом кухарка в особняке, потом Шелли. А теперь я стояла перед прилавком с овощами и пыталась понять, какой лук лучше.

— Берите этот, госпожа, — сказал торговец, протягивая мне золотистую луковицу. — Сладкий, сочный. Из новой поставки.

Я взяла её, повертела в пальцах. Луковица была тяжёлой, без единого пятнышка. Я подняла глаза на прилавок, и только теперь заметила, что он ломится от товаров. Помидоры — красные, спелые, не сморщенные, как обычно, а гладкие, будто с картинки. Баклажаны. Сладкий перец. Пучки базилика и петрушки, связанные аккуратными бечёвками. Даже розмарин был — я не видела розмарина со смерти матери.

— Откуда это всё? — спросила я.

— Так это ж лунные поставки, госпожа. — Торговец расплылся в улыбке. — Принц Фойверс наладил торговлю с югом. Теперь каждую неделю приходит корабль. Цены — сами видите.

Я видела. Рядом с каждым товаром торчала деревянная табличка с цифрами, и цифры эти были вдвое ниже тех, что я помнила по прошлым месяцам. Лук, который раньше стоил четыре медяка, теперь отдавали за два. За пучок зелени просили столько, сколько раньше брали за половину.

— И часто теперь у нас поставки? — спросила я.

— Каждую неделю, госпожа. С тех пор как принц здесь. Люди говорят, он договорился с южными купцами напрямую, без посредников. Поэтому и цены такие.

Я кивнула, стараясь сохранить невозмутимое лицо, но внутри у меня разливалось что-то тёплое. Вот она — его торговля. Не контрабанда. Не тайные схемы. Просто корабли с юга, овощи на прилавках и цены, которые могли себе позволить даже вдовы с детьми. Он не говорил мне об этом. Он просто делал.

Я прошлась по рынку, выбирая всё самое лучшее. Сладкий перец — для цвета. Помидоры — для сочности. Баклажан — потому что Мара говорила, что умеет его готовить. Базилик, петрушка, чеснок. В мясном ряду взяла курицу и попросила разделать на части. У прилавка со специями замерла на несколько минут, перебирая мешочки, и в итоге взяла шафран, паприку и сушёный тимьян.

— Госпожа Иса! — раздался знакомый голос.

Я обернулась. Мара пробиралась ко мне через толпу, одной рукой придерживая корзину, а другой отмахиваясь от торговца, который пытался всучить ей вяленую рыбу. Её рыжие волосы горели на солнце, а на полных щеках играл румянец то ли от жары, то ли от того, что она только что с кем-то спорила.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я.

— Да вот, закупаюсь для трактира. — Она кивнула на свою корзину, полную каких-то свёртков. — А ты? С корзиной? Сама?

— Я готовлю ужин.

Мара уставилась на меня так, будто я сообщила, что собираюсь летать.

— Ты? Готовишь?

— А что такого?

— Ничего-ничего. — Она прищурилась, и на её губах медленно расплылась улыбка — та самая, от которой мне сразу захотелось спрятаться за прилавок. — И для кого же ты готовишь?

— Для себя.

— Врёшь.

— Не вру.

— У тебя в корзине курица, шафран и три вида овощей. Ты не готовишь такое для себя. Ты вообще не готовишь. Ты ешь то, что приносит Шелли, или то, что осталось с прошлого раза. Я тебя знаю много лет.

Я стиснула зубы.

— Мара, отстань.

— Это для него, да? — Она ткнула меня локтем в бок. — Для принца? Для лунного красавца?

— Мара!

— Ты покраснела! — Она засмеялась в голос, и несколько человек обернулись. — Иса Ревейн стоит на рынке с корзиной и краснеет. Я дожила до этого дня.

— Ничего я не краснею. — Я развернулась и зашагала прочь, но Мара увязалась следом.

— Ты влюбилась.

— Нет.

— Влюбилась-влюбилась. Я тебя знаю. Ты ни для кого не готовила. Даже для Джо.

— Я не влюбилась. Это просто… он приготовил мне завтрак. Я хочу вернуть долг.

— Завтрак? — Мара всплеснула руками. — Он приготовил тебе завтрак? И ты хочешь «вернуть долг» ужином с шафраном и курицей? Иса, это не долг. Это свидание.

— Это не свидание.

— Это свидание, и ты влюбилась. Признай уже.

Я резко остановилась и повернулась к ней.

— Если ты сейчас не заткнёшься, я не позову тебя помогать мне готовить.

Мара замерла. Потом её лицо озарилось такой хитрой улыбкой, что я сразу пожалела о своих словах.

— Помогать? Готовить? Тебе?

— Да. Ты говорила, что умеешь готовить баклажаны. Вот и докажи.

— Докажу. Но при одном условии.

— Каком?

— Ты признаешь, что он тебе нравится. Не сейчас. Но когда-нибудь. Когда будешь готова.

Я помолчала.

— Когда-нибудь.

— Вот и славно. — Она подхватила мою корзину и зашагала впереди. — Пошли. Я уже предвкушаю.

Через час кухня выглядела так, будто по ней пронеслась армия. Мука на столе, масло на плите, луковая шелуха на полу. Мара, вооружённая деревянной ложкой, дирижировала процессом. Я чистила овощи, резала курицу и периодически шипела на Мару, когда она отпускала очередной комментарий.

— Ты режешь лук слишком крупно. Он будет хрустеть.

— Я люблю, когда хрустит.

— А он?

— Кто — он?

— Фойверс. Твой принц.

— Он не мой. И я не знаю, какой он любит лук. Я вообще не знаю, что он любит. Я никогда не видела, чтобы он ел что-то кроме апельсинов и яичницы.

— Значит, сегодня узнаешь. — Мара бросила баклажаны на сковороду, и они зашипели. — Кстати, а где он сейчас?

— Без понятия. Думаю, вернется только к вечеру.

— Значит, у нас есть время. — Она вдруг стала серьёзной. — Иса, можно вопрос?

— Спрашивай.

— Ты счастлива?

Я замерла с ножом в руке. Вопрос был настолько неожиданным, что я не сразу нашлась с ответом.

— С чего ты взяла?

— Ты улыбаешься. — Мара пожала плечами. — Не своей безумной улыбкой, которой ты пугаешь всех вокруг. А вот так. — Она растянула губы в глуповатой улыбке. — Как будто съела что-то вкусное и не хочешь признаваться.

Я фыркнула и вернулась к луку.

— Я не знаю. Я не думала об этом. Слишком много всего происходит.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Мара помолчала, помешивая баклажаны.

— Знаешь, когда Крис погиб, я думала, что ты больше никогда не будешь такой. Ну, живой. А ты снова улыбаешься. И, по-моему, это из-за него.

Я ничего не ответила. Просто продолжила резать лук. Но где-то глубоко внутри — там, куда я редко заглядывала, — я знала, что она права.

К вечеру кухня преобразилась. Мы с Марой вдвоём отмыли стол, расставили тарелки — две штуки, самые красивые из тех, что удалось найти в шкафу, — и зажгли свечу. Баклажаны с пряностями источали умопомрачительный аромат, курица, тушённая в вине с тимьяном, томилась под крышкой, а рядом с тарелками я поставила тарелку с нарезанными фруктами — апельсины, яблоки, виноград.

Мы с Рыжей стояли плечом к плечу и смотрели на стол.

— Красиво, — сказала она. — Как в приличном доме.

— У нас приличный дом.

— Ну ты посмотри на эту скатерть. — Она указала на выцветшую ткань с парой дырок. — Ей лет сто.

— Зато она чистая.

— Чистая, — согласилась Мара. — Иса, если он не оценит, я лично двину ему по голове сковородкой.

Я невольно усмехнулась. За окном уже сгущались сумерки. Где-то вдалеке скрипнула вывеска, залаяла собака. А потом я услышала шаги на лестнице. Его шаги.

Дверь открылась.

Дэрек вошёл, и я замерла. Он переоделся: вместо привычной мято-домашней рубашки на нём была свежая, белая, с расстёгнутым воротом. Тёмные брюки. Сапоги начищены. Волосы, обычно растрёпанные, сегодня лежали аккуратно. И в руке он держал букет. Простой букет полевых — ромашки, васильки, какие-то жёлтые пушистые шарики, которые растут вдоль дороги. Стебли были перевязаны обычной бечёвкой.

Он протянул их мне.

— Это тебе.

Я взяла букет. Пальцы чуть дрогнули.

— Ты купил цветы.

— Собрал. За восточными складами есть поле.

— Ты ходил за город ради цветов?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. За моей спиной Мара издала странный звук — не то кашель, не то смешок, — и я вдруг вспомнила, что мы здесь не одни.

— Ну, — сказала Мара, сдёргивая фартук, — мне пора. Трактир сам себя не накормит.

— Мара…

— Всё-всё, я уже ушла.

Она проскользнула мимо Дэрека, бросив на меня выразительный взгляд, и дверь за ней закрылась. Мы остались вдвоём.

Я всё ещё держала букет. Он всё ещё смотрел на меня.

— Ты собрал полевые цветы, — повторила я, будто не веря.

— Ромашки. Васильки. И вот эти жёлтые — не знаю, как называются. Они пахнут мёдом.

Я поднесла букет к лицу.

— Спасибо, — сказала я.

— Это тебе спасибо. — Он кивнул на стол. — Ты приготовила ужин.

— Я обещала.

— Обещала. Но я всё равно не ожидал. — Он обвёл взглядом тарелки, свечу, фрукты. — Выглядит как… как будто ты старалась.

— Я старалась.

Он посмотрел на меня, и в его разноцветных глазах мелькнуло что-то тёплое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Тогда давай попробуем, — сказал он. — Пока не остыло.

Еда была разложена. Цветы стояли в стеклянном стакане на столе. Я даже переоделась: надела простой костюм цвета слоновой кости, который висел в шкафу без дела уже несколько лет. Не платье, не шёлк — просто чистые брюки и приталенный жакет с серебряными пуговицами. Но хотя бы не мятая рубашка, в которой я проходила весь день. Застёгивая последнюю пуговицу перед зеркалом, я подумала: «Не будет ли выглядеть слишком плохо на фоне Фойверса?». Впрочем, на его фоне кто угодно выглядел бы бледно.

Он уже разлил вино по стаканам — на этот раз не бокалы, а простые стеклянные, потому что бокалов у нас было ровно два, и один треснул. Когда я вошла, он встал — машинально, как делал всегда, — и уже потянулся к спинке стула, чтобы помочь мне сесть.

Я отмахнулась.

— Я сама. Садись.

Он замер на секунду, потом удивленно опустился обратно. Он не знал, что я задумала. Я сама не знала.

Я подошла к нему. Он сидел, глядя на меня снизу вверх, и в свете свечи его разноцветные глаза казались почти золотыми. Я взяла салфетку, разложила перед ним, уголок к уголку. Потом взяла его тарелку. Я концентрировалась изо всех сил, как перед боем. Нельзя облажаться. Только не сейчас.

Я положила ему курицу — самый большой кусок. Рядом — баклажаны, пропитанные пряностями. Сверху, для красоты, — веточку тимьяна. Поставила тарелку перед ним.

Он смотрел на меня, не говоря ни слова.

Потом всё-таки поднялся — медленно, без резких движений, — обошёл стол и отодвинул для меня стул. Я села. Он вернулся на своё место.

А через минуту мы уже уплетали еду так, будто не ели неделю.

Боги. Как же было вкусно. Слишком вкусно. Баклажаны таяли на языке, курица была сочной и нежной, вино — в самый раз, не кислое, не сладкое. Я поймала себя на том, что жмурюсь от удовольствия. Позор. Иса Ревейн жмурится над тарелкой с курицей, как кошка над миской сметаны.

— Я, конечно, понял, что Мара помогала, — сказал Дэрек, отрываясь от еды. — Но, кажется, она делала абсолютно всё.

Я подняла бровь и отпила из стакана.

— Ты хочешь сказать, что я не способна сделать что-то хорошее?

Он отложил вилку. Посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.

— Можешь, моя тёмная звезда. Конечно, можешь.

Я напряглась. Пальцы сами сжали вилку — крепче, чем нужно.

— Как ты меня назвал?

Он не отвёл взгляд. Просто продолжил смотреть на меня.

— Моя тёмная звезда. — повторил Дэрек. — Когда я был мальчишкой, у меня был телескоп. Я забирался на крышу башни и смотрел на небо часами. И была там одна звезда — она появлялась позже всех, когда небо уже почти светлело. Сначала казалась тёмной, почти невидимой. Но ближе к утру сияла ярче всех. Я никогда не знал её названия. Называл просто — моя тёмная звезда.

В горле у меня пересохло.

— Ты сравниваешь меня со звездой?

— С той самой., которая сначала кажется тёмной, а потом оказывается самой яркой.

Я всё ещё сжимала вилку. Наверное, костяшки уже побелели. Я заставила себя разжать пальцы.

— Ты понимаешь, что это звучит как…

— Как признание? — Он чуть склонил голову. — Так и есть.

В комнате стало очень тихо. Только свеча потрескивала, да где-то за стеной скрипнула половица — наверное, ветер.

— Я не знаю, что на это ответить, — сказала я честно.

— Ничего не отвечай. — Он взял свой стакан, сделал глоток. — Я просто хотел, чтобы ты знала.

— Хорошо.

Он вернулся к еде, будто ничего особенного не произошло. Будто только что не разбил меня на кусочки и не собрал обратно. Я смотрела на эти невозможные разноцветные глаза, на шрам у виска, на пальцы, которые держали вилку, на то, как он аккуратно, почти бережно отрезал кусочек курицы, и чувствовала, что внутри что-то происходит.

Он назвал меня своей — но не «моя женщина», не «моя Иса». Моя тёмная звезда. Так, как называл звезду в детстве, которую не мог найти на картах, но всегда узнавал на небе.

Я отпила ещё вина. Поставила стакан. И вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь — глупо, уголками губ, сама не зная почему.

— Ты невозможный, — сказала я.

Он улыбнулся. Я откинулась на спинку стула, прижимая колено к груди — дурацкая привычка, которая возвращалась всякий раз, когда мне было хорошо. А сейчас было хорошо. Удивительно, непривычно, почти пугающе, но хорошо.

Дэрек поднялся первым. Собрал тарелки и поставил в таз с водой. Закатал рукава рубашки до локтей. Я смотрела, как он трёт сковороду, и думала: принц, стратег, человек, поставивший королеву на колени, моет посуду на моей кухне. В моём доме. После ужина, который я для него приготовила.

— Ты неправильно трёшь, — сказала я.

— Что?

— Сковороду. Ты трёшь неправильно. Надо круговыми движениями, а не туда-сюда.

Он обернулся через плечо. Рукава закатаны, ладони в мыльной пене, на скуле — капля воды.

— Покажи.

Я поднялась, подошла и встала рядом, плечо к плечу. Положила свою ладонь поверх его и повела по сковороде — медленно, по кругу.

— Вот так.

Он замер. Я чувствовала его пальцы под своими. Мыльная вода стекала по нашим запястьям. Я не убирала руку. Он не двигался.

— Иса, — сказал он тихо.

— Что?

— Ничего. Просто… Иса.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня без улыбки, без привычной ленивой насмешки. В его разноцветных глазах была бесконечная нежность.

Он вытер руки о полотенце, не сводя с меня глаз. Потом повернулся и подошёл ближе, так, что я почувствовала тепло его тела. Его влажные пальцы коснулись моей шеи, где кожа до сих пор помнила другого. Там, где Джо сжимал горло, оставив синяки, которые сошли, но не исчезли.

Я вздрогнула. Всё тело напряглось — инстинктивно, как перед ударом. Но удара не было. Его пальцы двигались нежно, почти невесомо. Он гладил старые следы, будто мог стереть их одним прикосновением, будто хотел сказать: здесь было больно, я знаю, я помню, но теперь здесь буду я.

Меня начало трясти. Не от страха — от непонимания. Я позволяла ему это. Я — Иса Ревейн, которая не терпела чужих рук на своём теле, которая кричала «убери руки» и бросалась ножами, стояла сейчас на кухне, в свете догорающей свечи, и позволяла мужчине касаться моего горла. И это было… не страшно. Не больно.

Почему? Почему ему можно? Что в нём такого, что ломало все мои стены, все засовы, все правила, которые я выстраивала годами? Я не знала. И от этого незнания трясло ещё сильнее.

Он, кажется, почувствовал. Его пальцы замерли на моей шее. Он смотрел мне в глаза. Ждал. Не требовал. Не тянул. Просто был рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы дрожь начала отступать.

А потом он наклонился и поцеловал меня в лоб.

Очень осторожно. Очень мягко. Его губы были тёплые и сухие, в отличие от мокрых пальцев, они коснулись кожи над бровью и задержались на секунду дольше, чем нужно. Я закрыла глаза. Внутри что-то дрогнуло. Это был жар. Глубинный, спокойный, разливающийся от его губ по всему телу. Такой, от которого не хочется бежать. От которого хочется остаться.

Он отстранился. Убрал руки. Сделал полшага назад, давая мне пространство, давая выбор.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал он. — Никогда.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Я знаю, — сказала я.

Он кивнул. Взял полотенце, вытер руки и, будто ничего не произошло, вернулся к сковороде.

— Так, говоришь, круговыми движениями?

Я выдохнула и прислонилась спиной к столу. Ноги всё ещё дрожали.

— Круговыми. И с солью. Соль помогает от жира.

— Понял.

Он тёр сковороду. Я смотрела на его спину, на то, как он старательно отмывал остатки нашего ужина. Жар под кожей медленно остывал, оставляя после себя странное, непривычное спокойствие.

Дверь распахнулась.

Я вздрогнула, оттолкнулась от стола и инстинктивно потянулась к поясу, но ножа там не было. Я перестала носить его дома. На пороге стоял Джо. В руке он держал смятый лист пергамента, на лице было выражение, которого я не видела у него много лет. Ярость. Страх.

— Мы это упустили! — рявкнул он, влетая в комнату. — Иса, мы…

Он осёкся. Замер. Его взгляд метнулся от меня к Дэреку, от Дэрека к столу, накрытому на двоих. К цветам в стеклянном стакане. К догорающей свече. К тарелкам, с которых мы только что доели ужин, приготовленный моими руками.

Я увидела, как что-то гаснет в его глазах. То, что он прятал за злостью, за ревностью, за грубостью все эти недели. Надежда. Крошечная, глупая надежда, что всё ещё можно вернуть.

Он смотрел на меня. На мои щёки, которые, наверное, горели после прикосновений Дэрека.

— Джо… — начала я.

Он поднял ладонь, просто останавливая меня.

— Не надо. — Голос прозвучал глухо, сдавленно. Он положил пергамент на край стола, рядом с тарелкой, которую я только что убрала. — Вот. Прочитайте. Это важно.

— Что это?

— Заключение королевских лекарей. — Он говорил быстро, не глядя на меня. — За прошлый год. Я нашёл его среди бумаг, которые мы взяли в архиве. Оно было подшито к налоговым отчётам, наверное, кто-то спрятал намеренно. Я проверял каждую страницу, и… — Он осёкся и мотнул головой, будто отгоняя что-то. — Просто прочитайте. Это меняет всё.

— Джо, сядь. Давай поговорим.

— Не могу. — Он сделал шаг назад. — Я не могу здесь находиться. Просто прочитайте.

Он развернулся и пошёл к двери. Я шагнула за ним.

— Джо, пожалуйста…

— Не надо. — Он остановился на пороге, но не обернулся. Плечи были напряжены до предела, и я видела, как дрожат пальцы, сжимающие дверной косяк. — Не надо за мной идти. Не надо говорить, что тебе жаль. Не надо… ничего. Просто прочитай документ. Это всё, о чём я прошу.

Он вышел. Дверь за ним тихо закрылась. Так закрывают дверь, когда уходят навсегда.

Я стояла посреди кухни, глядя на дверь. В комнате стало очень тихо. Только свеча потрескивала, да где-то в тазу остывала мыльная вода.

Дэрек взял пергамент со стола. Развернул. Пробежал глазами по строчкам. Я видела, как изменилось его лицо — сначала было удивление, потом холодная, расчётливая сосредоточенность.

— Иса, — сказал он. — Тебе нужно это увидеть.

Я подошла. Взяла пергамент из его рук. Начала читать.

Это было заключение королевских лекарей, датированное прошлым годом. Ровный почерк, медицинские термины, описания процедур. А потом я увидела то, что заставило Джо примчаться сюда посреди ночи, разрывая себе сердце.

«Его Величество демонстрирует значительные улучшения. Двигательные функции восстановлены в достаточной степени для самостоятельного передвижения. Болевой синдром сохраняется, однако поддаётся контролю. При надлежащем уходе и продолжении терапии Его Величество сможет вернуться к свободному участию в государственных делах».

Я перечитала последнюю фразу трижды. Потом ещё раз. Потом опустила пергамент и посмотрела на Дэрека.

— Мой отец действительно искалечил его, — сказала я. — Это правда. Он распорол ему бок и повредил позвоночник. Но это было десять лет назад. А вот это, — я ткнула пальцем в пергамент, — прошлый год. Король поправился. Он может ходить. Может править. А она… — Я подняла глаза на Дэрека. — Она стояла передо мной в подземелье несколько недель назад и говорила, что он не может сидеть на троне. Что он просыпается от крика по ночам. Что он — развалина. Она лгала мне в лицо.

Дэрек молчал. Я видела, как он переваривает услышанное. Потом он сказал — медленно, будто складывал кусочки в уме:

— Она хотела, чтобы ты верила, что справедливость уже свершилась. Что твой отец отомстил, а король страдает. Это был её способ удержать тебя от настоящей мести. Но теперь у нас есть доказательство, что она лгала.

— Это оружие, — сказала я.

— Да. И оно у нас в руках.

Я снова посмотрела на пергамент. На дату. На подписи. На слова, которые меняли всё.

— Джо принёс это, — сказала я. — Он нашёл это. И принёс сюда, хотя… — Я не закончила.

— Хотя ему было больно, — тихо сказал Дэрек. — Я знаю.

Я закрыла глаза. Завтра совет. Завтра мы встретимся с королевой лицом к лицу. Но сегодня я стояла на кухне, рядом с мужчиной, который только что касался моей шеи так, будто я была чем-то драгоценным. А другой мужчина, который когда-то был моим, только что ушёл.