Пока у мира есть мы

Я хмыкнула.

— Ты становишься сентиментальным.

— Я всегда был сентиментальным. Просто хорошо это скрывал. — Он взял со стола кружку и сделал глоток. — Завтра будем думать, как пробраться в туннель мимо гвардейцев. А сегодня просто будь здесь. В своём доме. Со мной.

— Ты предлагаешь мне расслабиться?

— Я предлагаю тебе выдохнуть.

Я помолчала. Потом кивнула.

— Ладно. Но если что-то пойдёт не так, я скажу, что это ты виноват.

— Я согласен. — Он сел обратно. — Я готов взять на себя вину за всё, что пойдёт не так. Кроме погоды. За погоду я не отвечаю.

Я фыркнула. Тишина стала мягкой, домашней. Я поймала себя на том, что смотрю на него, как он сидит, расслабленно откинувшись на спинку стула, как кружка в его руке поблёскивает в свете свечи, как шрам на скуле становится почти невидимым в полумраке.

— О чём задумалась? — спросил он.

— О Кейране, — сказала я, возвращаясь к реальности. — И о том, что будет, когда он вырастет. Он сказал, что не похож на брата. И я ему верю. Но он всё ещё ребёнок. И если мы хотим использовать его…

Дэрек напрягся. Я увидела это по тому, как дрогнули его пальцы на кружке.

— Использовать? — переспросил он.

— Не использовать. Привлечь. Вовлечь. — Я покачала головой. — Не знаю. Я не хочу, чтобы он пострадал. Он и так потерял брата. Его мать… ну, ты знаешь, кто его мать. Но он не выбирал семью. И я не хочу, чтобы наша война сломала ему жизнь.

Дэрек молчал. Потом медленно поставил кружку на стол. Когда он заговорил, его голос был тихим и ровным.

— Ты не хочешь втягивать его потому что он ребенок, — сказал он. — Но ты уже втянула Джулиана.

Я замерла. Он не повысил голос. Не двинулся с места. Но что-то в комнате изменилось — будто сквозняк прошёл.

— Джулиан — это другое дело, — сказала я.

— Другое? — Дэрек поднял глаза. — Ему четырнадцать. Он следил за мной по твоему приказу. Он рисковал жизнью.

— Ничего плохого не случилось!

— Потому что я позволил ему следить за мной. Но это не отменяет факта: ты послала ребёнка делать взрослую работу. И он мог погибнуть.

— Я не посылала его на смерть. Я дала ему задание, с которым он мог справиться. И он справился.

— Он справился, потому что ему повезло. — Дэрек встал. — Но везение заканчивается, Иса. Всегда заканчивается.

Я поднялась. Мы стояли друг напротив друга, разделённые столом, залитые дрожащим светом свечи. Его глаза были холодными и тёмными. Мои, наверное, тоже.

— Ты говоришь так, будто я бессердечная, — сказала я. — Будто я не думала о Джулиане.

— Я говорю так, будто знаю, что значит быть на его месте. — Он шагнул ближе. — Мой отец тоже говорил, что я «справлюсь». Что я «слишком хорош». Что я «его надежда». И я справлялся. Я выполнял его приказы. Я стал тем, кем он хотел меня видеть. И знаешь, что я чувствовал всё это время? Страх. Одиночество. И ненависть. К нему. К себе. К каждому, кто считал, что ребёнок — отличный инструмент для взрослых игр.

— Я не твой отец! — Мой голос сорвался.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты не мой отец. Ты лучше. Именно поэтому я здесь. Именно поэтому я говорю тебе это сейчас. Потому что если ты продолжишь так же, ты станешь для Джулиана тем же, кем мой отец был для меня. И он будет тебя ненавидеть, как я ненавижу его.

Я замолчала. Смотрела на него — на сжатые челюсти, на побелевшие костяшки пальцев. Он говорил не о Джулиане. Он говорил о себе. О мальчике, которого отец втянул в политику. О мальчике, которого посылали туда, где убивают. О мальчике, который выжил, и стал тем, кем стал.

— Поэтому о тебе и ходят такие слухи? — спросила я тихо.

Он замер.

— Какие?

— Что ты жесток. Что ты хладнокровен. Что тебя с детства учили быть оружием. — Я шагнула к нему. — Именно поэтому ты хотел отобрать трон у собственного отца? Потому что он сделал тебя таким? Потому что он украл у тебя детство?

В комнате повисла мёртвая тишина. Дэрек смотрел на меня, и я видела, как что-то в его глазах дрогнуло. Что-то, что он прятал годами.

— Да, — сказал он. Голос был тихим, почти чужим. — Именно поэтому. Он сделал меня оружием. А теперь я хочу, чтобы это оружие обернулось против него. — Он помолчал. — Довольна?

Я не ответила. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась тихо, почти осторожно.

Я постояла несколько секунд, глядя на дверь. Я опешила. Простояла минут десять, как вкопанная. Потом подхватила плащ и тоже вышла.

Ночь встретила меня холодом и сыростью. Пока мы сидели в тепле, за окном успел пройти короткий дождь, и теперь мокрый булыжник блестел в свете редких фонарей, а воздух пах прелыми листьями и дымом. Я шла быстро, засунув руки в карманы, и ветер трепал мои волосы, забираясь под воротник. Новая квартира была всего в квартале от штаба — Шелли выбрала её специально, чтобы я могла ходить пешком. Но сегодня этот квартал казался длиной в милю.

В голове всё ещё крутились его слова. «Ты делаешь с ним то же самое, что мой отец делал со мной». «Ты отнимаешь выбор у него». Я злилась. На него за то, что он был прав.

Я остановилась.

Шаги. Тяжёлые, размеренные — не таящиеся, но и не случайные. Кто-то шёл за мной. Не догонял, просто держал дистанцию. Я медленно выдохнула, и пар от моего дыхания растворился в темноте. Ладонь сама легла на рукоять ножа.

Дэрек. Это должен быть Дэрек. Он передумал. Он пошёл за мной, чтобы закончить разговор.

Я обернулась.

Нет, это был не Фойверс.

Их было трое. Двое — жилистые, невысокие, в тёмных плащах, с лицами, которые не запоминаются. Наёмники. У одного — кривой шрам через подбородок. У второго — белесые, почти прозрачные глаза. Оба держали руки под плащами, и я знала, что там. А за их спинами, как гора за холмами, возвышался третий. Он был огромен. Плечи, что дверной проём, кулаки, что кузнечные молоты. Он смотрел на меня и улыбался — медленно, предвкушающе.

— Госпожа Ревейн, — произнёс он. Голос низкий, с хрипотцой, как скрежет камней. — Капитан Хокинс передаёт привет.

Сердце ударило о рёбра. Значит, угроза в коридоре была не просто словами. Я выхватила нож.

Первый наёмник бросился сразу, без предупреждения. Он был быстрым, но предсказуемым: замах справа, выпад вперёд. Я ушла в сторону, пропуская его клинок мимо, и ударила сама — снизу вверх, под рёбра. Лезвие вошло глубоко, с тошнотворным хрустом. Он захрипел, завалился на бок, и я выдернула нож, даже не глядя на него.

Второй не бросился следом. Он отступил на шаг, оценивая. Я видела, как его белесые глаза скользят по мне — по моей стойке, по ножу в моей руке, по кровоточащей царапине на виске. Он был умнее первого. Осторожнее. И он не спешил умирать.

— Брось нож, девчонка, — сказал он. Голос у него был тонкий, почти свистящий. — Всё равно не убежишь. Хокинс велел доставить тебя живой. Обещаю, будет не очень больно.

— Подойди и возьми, — ответила я.

Он усмехнулся, и метнулся вперёд. Не на меня — в сторону, к фонарю, висевшему на стене. Я не поняла, что он делает, пока его клинок не рассёк верёвку. Фонарь рухнул и погас, переулок погрузился в темноту.

Я отшатнулась, прижалась спиной к стене. Где он? Шаги — слева, справа? Сердце колотилось в горле, ладонь вспотела на рукояти. Я не видела его. Он не видел меня. Мы оба замерли.

Потом я услышала свист.

Он напал сбоку — вынырнул из темноты, целясь мне в плечо. Я дёрнулась, но недостаточно быстро: лезвие распороло рукав, и острая боль обожгла предплечье. Горячая кровь потекла по коже. Я вскрикнула, и бросилась бежать.

Переулок был узким, тёмным, и, кажется, в десяти шагах отсюда был проход между домами, где старый навес почти касался земли. Если я успею…

Я нырнула под навес, пригнувшись, и услышала, как его сапоги проскрежетали по булыжнику в паре шагов позади. Он не ожидал, что я сверну. На секунду он потерял меня из виду. Этого хватило.

Я резко развернулась и метнула нож.

Лезвие вошло ему в грудь. Он замер, покачнулся, его белесые глаза расширились от удивления. А потом он рухнул на колени и завалился лицом вперёд, на мокрый булыжник.

Я выпрямилась, тяжело дыша. Рука горела от пореза, лёгкие жгло, перед глазами плыли тёмные пятна. Я потянулась к поясу за вторым ножом, и похолодела. Пальцы сомкнулись на пустоте. Второго ножа не было. Я метнула свое единственное оружие, и оно сейчас торчало из груди мёртвого наёмника.

Десять шагов до тела. Десять шагов обратно. И амбал между нами. Я не успею наклониться, не успею выдернуть лезвие, не успею даже добежать. Он сомнёт меня раньше, чем мои пальцы коснутся рукояти.

Амбал улыбнулся. Он не спешил. Он просто стоял и смотрел, как я шарю по поясу в поисках того, чего там не было. Он словно знал. Знал с самого начала, что я останусь без оружия. Знал, что я выброшу нож. Знал, что я буду стоять перед ним — беззащитная, загнанная, одна.

— Хокинс велел передать тебя живой, — сказал он, делая шаг вперёд. — Но про целую он ничего не говорил.

Я побежала.

Не думая, не просчитывая, просто сорвалась с места и понеслась по переулку, петляя между домами. В спину мне дышал его смех — низкий, утробный, полный предвкушения. Он не спешил.

Штаб. Мне нужно было добраться до штаба. Там люди — Исаак, Джо, дозорные. Если я успею добежать, если я успею крикнуть…

Я вылетела на центральную улицу и закрутила головой. Никого. Пусто. Где дозорные? Где ночной патруль? Я сама расставила их по крышам — они должны быть здесь, должны видеть меня, должны…

Сзади раздался грохот. Амбал не петлял — он проламывался сквозь переулок напрямую, снося плечом пустые ящики и опрокидывая бочки. Я метнулась вправо, в узкий проход между кузницей и пекарней — он знал этот проход, я видела, как он ухмыльнулся, когда я туда свернула. Знал, что там тупик? Знал. Но я надеялась, что успею проскочить до того, как он перекроет выход.

Не успела.

Проход закончился каменной стеной. Глухой, высокой — в три моих роста, без единой зацепки. Я резко развернулась, прижалась спиной к холодному камню. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на другом конце Яруса. Из порезанной руки текла кровь, капала на булыжник — кап, кап, кап. И в эту ловушку, перекрывая единственный выход, входил он.

Амбал не торопился. Он просто шёл — медленно, тяжело, и каждый его шаг отдавался дрожью в моих коленях. В свете одинокого фонаря я видела его лицо — широкое, покрытое шрамами, с перебитым носом и маленькими, глубоко посаженными глазами. Он улыбался.

— Набегалась? — спросил он.

Я молчала. Дышала рвано, хватала ртом холодный воздух. Рука машинально скользнула к поясу, и снова наткнулась на пустоту. Ножа нет. Оружия нет. Ничего нет.

Он сделал ещё шаг. Потом ещё. Расстояние между нами сокращалось — пять шагов, четыре, три. Я вжалась в стену и подняла голову, глядя ему прямо в глаза. Если это конец — я встречу его стоя.

И тут за его спиной мелькнула тень.

Амбал рухнул.

Просто рухнул — как подкошенный, как гора, которую кто-то подорвал изнутри. Его тело грохнулось на булыжник с таким звуком, что задрожала стена, к которой я прижималась. Из его спины, между лопаток, торчала рукоять меча. Клинок вошёл глубоко — достаточно, чтобы убить наповал.

За его телом, в нескольких шагах, стоял Дэрек.

Он тяжело дышал, грудь вздымалась, рубашка прилипла к телу от пота. Он смотрел на меня, и в его разноцветных глазах не было ни торжества, ни облегчения. Только страх. Тот самый, запрятанный глубоко, который он не показывал никому и никогда. Страх, что он не успел.

— Иса, — выдохнул он.

Я смотрела на меч, торчащий из спины амбала, а потом ноги подкосились, и я сползла по стене вниз, на холодный булыжник. Он подошел и опустился рядом. Мы оба дышали рвано, и пар от нашего дыхания смешивался в холодном ночном воздухе.

— Ты вовремя, — сказала я.

Я повернула голову. Он был так близко, что я видела каждую ресницу, каждую каплю пота на виске, каждую чёрточку шрама. Он всё ещё тяжело дышал. Я тоже. Адреналин кипел в крови, сердце колотилось где-то в горле, и весь мир сузился до этого тупика, до этого человека, до этого мгновения. Я больше не хотела думать. Не хотела взвешивать. Не хотела ждать.

Я подалась вперёд и поцеловала его.

Не осторожно, не мягко — жадно. Так, как бросаются в бой. Так, как выживают. Мои пальцы вцепились в его рубашку, притягивая ближе. Его ладонь легла мне на затылок и замерла, будто он всё ещё боялся, что я исчезну, если он сделает лишнее движение. Но я не исчезала. Я целовала его, и впервые за долгое время чувствовала себя живой. По-настоящему живой.

Он ответил не сразу, будто давал мне время передумать. А потом его руки сомкнулись вокруг меня, и он прижал меня к себе с той отчаянной, бережной силой, которая была только у него. Мы дышали друг другом.

Ночь ещё не закончилась. Мы вернулись в новую квартиру. Принц закрыл дверь на засов, и мы остались вдвоём.

— Садись, — сказал он, кивая на стул.

Я не стала спорить. Опустилась на стул, и он достал из шкафа чистые бинты и баночку с мазью, которую Стеф оставила для меня. Опустился передо мной на корточки и взял мою раненую руку. Рукав был разрезан и пропитан кровью. Он осторожно, почти невесомо отодвинул ткань и осмотрел рану. Она была неглубокой, но длинной.

— Нужно промыть, — сказал он.

— Вода в кувшине.

Он принёс кувшин, смочил чистую тряпку и начал промывать рану. Холодная вода обожгла кожу, я зашипела. Он остановился.

— Продолжай.

Он продолжил. Медленно. Аккуратно. Будто боялся причинить боль. Наносил мазь, бинтовал — так же, как тогда, после плахи. Я смотрела на его пальцы, на то, как бережно они двигаются, и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Напряжение. Страх. Боль. Всё уходило, оставляя только тишину и тепло.

— Готово, — сказал он.

Я посмотрела на свою перевязанную руку, потом на него, на его усталые глаза.

— Нужно убрать тела, — сказал он. — Я попрошу Гаррета.

— Нет. — Я мотнула головой. — Не надо Гаррета. Просто свистни в окно.

Он приподнял бровь, но спорить не стал. Подошёл к окну, толкнул створку. С улицы пахнуло сыростью. Дэрек свистнул — коротко, отрывисто, два тона.

Секунда. Другая.

С карниза свесилась тень. Дозорный — молодой парень в тёмной куртке, с перевязанными костяшками пальцев. Он висел вниз головой, держась одними ногами за выступ крыши, и смотрел на меня совершенно серьёзно.

— Госпожа?

— Трое в переулке за пекарней, — сказала я. — Собрать. Повесить на границе Верхнего и Нижнего города. Так, чтобы утром их увидели.

— Сделаем. Что-то ещё?

— Нет.

— Стоп-стоп, — вмешался Дэрек, — Завтра утром пусть все, кто дежурил этой ночью завтра подойдут к штабу прямо с утра.

— Понял.

Он исчез так же бесшумно, как появился. Я повернулась к Дэреку. Он стоял у окна и смотрел на меня.

— Хочешь сделать им выговор?

— Еще бы. Они пропустили в город трех наемников, которые на тебя напали. Будь моя воля, я бы убил каждого из этих придурков.

— Твои слова уже явно дошли до их ушей. Ты окно закрой лучше.

— Ого, — сказал он. — У тебя тут настолько всё слажено?

— Это мой город. Ты забыл?

— Нет. — Он закрыл окно и вернулся к столу. — Просто я каждый раз думаю, что уже знаю, на что ты способна. И каждый раз ошибаюсь.

— Привыкай.

— Уже привыкаю.

Я посмотрела на на него.

— Не уходи, — сказала я.

— Не уйду.

Тишина. Тёмная комната. Ветер за окном гнал по мостовой сухие листья. Где-то далеко скрипнула вывеска. Я смотрела в потолок и чувствовала, как усталость наваливается, но сон не шёл.

— Спишь? — спросила я.

— Нет.

— О чём думаешь?

— О яблоках.

Я приподнялась на локте.

— О чём?

— О яблоках. — Он не повернул головы, всё так же смотрел в потолок. — Когда я был маленьким, в Тулейхии, у нас в саду росла яблоня. Старая, кривая. Плоды были кислые, но я всё равно их ел. Залезал на ветку над стеной и смотрел на город. Мне казалось, что оттуда видно всё.

Я снова легла, глядя в потолок.

— У нас не было сада. Только дуб у крыльца. Отец посадил его в день моего рождения. Я любила залезать на него и прятаться от братьев. Они искали меня часами, а я сидела в ветвях и молчала. Один раз Тео полез за мной, застрял и просидел там до вечера, пока отец не снял нас обоих.

— Тео — это младший?

— Да. Самый смешной. Даже когда они уходили на войну, он сказал: «Я вернусь с медалью и женюсь на дочке пекаря». Не вернулся. И не женился.

Тишина. Потом он спросил:

— А дочка пекаря?

— Вышла замуж за кузнеца. У неё трое детей.

— Хорошо.

— Да. Хорошо.

Я повернулась на бок, глядя на его силуэт в темноте.

— Расскажи мне о своей семье, — попросила я. — Не об отце. О ком-то другом. О ком-то, кого ты любил.

Он долго молчал. Я уже думала, что он не ответит, — но потом он заговорил. Голос был тихим, задумчивым, будто он перелистывал страницы старой книги.

— У меня была сестра. Роберта. На шесть лет младше. Для всех она была леди Роберта Фойверс, дочь короля. А для меня — просто Бетти. Малявка, которая вечно таскалась за мной хвостом и грозилась рассказать отцу, что я опять лазил на крышу. Я был старшим. Я должен был её защищать. А она защищала меня — от отца, от его гнева, от его презрения. Когда он в очередной раз напоминал мне, что я бастард и не имею права сидеть за одним столом с законными детьми, Бетти садилась рядом со мной на пол и ела там. Назло ему. Говорила: «Если ему нельзя за стол, то и мне нельзя». Отец бесился. А ей было плевать.

— Сколько ей было, когда ты видел её в последний раз?

— Шестнадцать. Она как раз вышла замуж за лорда с восточных гор. Я проверял его вдоль и поперёк. Он был хорошим человеком — у него были земли, овцы и привычка читать книги вслух. Она писала мне потом, что он читает ей перед сном.

— Ты проверял?

— А ты думаешь, я бы отпустил её с кем попало? — Он помолчал. — Ей было шестнадцать, но она уже тогда была смелее меня. Сказала: «Ты справишься». Обняла меня и уехала.

— Ты скучаешь по ней?

— Каждый день. — Он помолчал. — У неё были светло-каштановые волосы и глаза, как у всех лунных, серо-синие. Но взгляд был тёплый. Она смотрела на меня так, будто я был не бастардом, не ошибкой, а просто её старшим братом.

Я молчала. Он тоже. Потом сказал:

— Она была бы рада с тобой познакомиться.

— Думаешь?

— Знаю. Ты бы ей понравилась. Она любит тех, кто не прогибается.

— Это у вас семейное.

Он тихо усмехнулся. Тишина снова сомкнулась вокруг нас — уютная, как старое одеяло. Я чувствовала, как сон наконец подкрадывается, забирается под веки, тяжелит ресницы.

— Спокойной ночи, Фойверс, — прошептала я.

— Спокойной ночи, моя тёмная звезда.

Я закрыла глаза. За окном стихал ветер. Где-то далеко, в порту, прокричал одинокий корабль. А здесь, в этой комнате, было тихо. Только наше дыхание — его, с пола, и моё, с кровати. Разное по ритму, но почему-то созвучное. Как будто мы дышали в одном темпе, сами того не замечая.