Промысел божий-2. Город священного камня
– Вы готовы? – услышала она вопрос, адресованный ей, но не ответила, зачарованно глядя на то, что было укрыто простынёй. Чья-то рука отвела простыню в сторону и Люциферовна увидела чьё-то страшное, обезображенное лицо. На левой, уцелевшей щеке, она заметила родинку и вдруг узнала Серёжку. Мёртвого, холодного, чужого Серёжку.
…Она села на постели.
Сердце бешено колотилось, во рту было сухо и шершаво, и невыносимо болел низ живота. Она пробралась на кухню и жадно выпила воды, с трудом проталкивая её занемевшим горлом. Что ей снилось? Какой-то ужас. Искалеченный Серёжка… Господи! Зачем это? Откуда?!
Утром от сна осталось лишь неприятное ощущение, и Люциферовна успокоилась. Мало ли что приснится!
В это утро процедуры в ванной они делали вместе. Серёжка брился, а Люциферовна принялась чистить зубы. Выдавив пасту на щётку, она взглянула в зеркало и вместо намыленного Серёжкиного лица вновь увидела обезображенную маску, виденную во сне. Она закричала, уронив щётку. Серёжка испуганно кинулся к ней, схватил и тут у неё в голове, словно освещённая молнией, высветилась картина: раскуроченный троллейбус с выбитыми стеклами. И тут сознание оставило её.
Когда она очнулась, над ней суетились две женщины в форме «скорой помощи». Пахло спиртом, и болела и кружилась голова.
– Смотрим на меня, – тут же склонилась одна из женщин и растопырила ладонь: – Сколько пальцев?
– Пять… – Люциферовна ещё никогда не падала в обморок. Мир качался, грозя завалиться на бок, болел низ живота. – Что… со мной?
– Ничего страшного, – женщина внимательно рассматривала её зрачки, оттягивая холодными пальцами веки. – На каком вы сроке?
– Нет, я не беременна. – Люциферовна попробовала сесть, но врач её мягко удержала:
– Ну-ну-ну. Полежите.
Люциферовна увидела где-то сбоку серьёзное лицо Серёжки. Обычное лицо, без всего этого ужаса…
Вечером Люциферовна с Серёжкой покинули его обеспокоенных родителей. Наталья Андреевна осталась убеждённой, что будущая невестка беременна и Люциферовна не стала её переубеждать. Серёжка вёл свой чёрный внедорожник аккуратно, боясь растрясти любимую. Люциферовна находилась в какой-то прострации, рассеянно отвечала на вопросы или вовсе не слышала их.
В доме Серёжки всё валилось у неё из рук. Вечером, перед сном, она пошла в ванную и в прихожей натолкнулась на что-то, валяющееся на полу. Это был уроненный Серёжкой ключ-брелок от автомобиля. Она подняла его, и её словно прошило током. Она снова увидела разбитый троллейбус, застывший посреди улицы, залитой солнцем. Она знала, что это завтрашний день – просто знала и всё.
…На её крик прибежал Серёжка. Она в истерике сидела в углу у входной двери, рядом валялись ключи. Серёжка утащил её в постель, схватил телефон, чтобы вызвать «скорую», но она не давала и твердила лишь одно:
– Серёжа, не садись завтра за руль! Не садись! Не надо!!!
На все его расспросы, она твердила одно:
– Я чувствую… У меня плохое предчувствие…
Даже ему она не могла открыть своего дара видеть мертвецов, а с этим новым проявлением она столкнулась впервые.
Ночью она долго не могла заснуть. Уже за полночь она выскользнула из постели, отыскала злосчастные ключи и спрятала среди белья в стиральной машине. Где лежат запасные, она не знала, но надеялась, что до них дело не дойдёт.
Утром она проснулась поздно. Серёжки уже не было. Она вскочила, подбежала к окну и выглянула вниз. Чёрный внедорожник стоял, как ни в чём не бывало, на том месте, где Серёжка припарковал его вчера. У Люциферовны отлегло от сердца. К тому же прошла боль внизу живота. Приободрившись, она пошла на кухню ставить чайник.
…А Серёжка и не думал брать сегодня машину. Ему предстояло ехать на встречу с клиентом в самый центр, и проще было это сделать на общественном транспорте.
Будни Всеслава
Квартирка Всеслава находилась на Петроградской Стороне, неподалёку от Ленфильма. Рядом была станция метро «Горьковская» – Всеслав по привычке мерил Санкт-Петербург московским категориями: близко к метро, значит удобно и практично. Хотя уже знал, что среди петербуржцев это было не совсем так. Ведь если метро в Москве это целая сеть и, как правило, куда ни ткни пальцем в пределах МКАД, непременно неподалёку будет станция подземки, то в Питере метро напоминало её скромное подобие и основным средством передвижения горожан, не имеющих личного авто, не являлось. Здесь было принято ездить на маршрутках: они сновали повсюду, останавливались где угодно и принимали к оплате не только наличные, но и проездные.
Чтобы попасть в квартирку, следовало проникнуть во двор-колодец, где был подъезд, который местные упорно именовали «парадное», хотя это был самый настоящий чёрный ход. Далее по лестнице, не имеющей лифта, необходимо было подняться на самый последний, пятый этаж. Дверь направо была сверху скошена под стать потолку, имевшему наклон. Квартирка была длинной и немного узковатой. Сразу за дверью обнаруживался коридор, идущий вдоль левой капитальной стены. Оканчивался он дверью в дальнюю комнату, которая служила Всеславу и рабочим кабинетом, и спальней: словом, в ней он и жил. Ближе к входной двери была ещё одна комната, чуть меньше, но она пустовала, там стоял только небольшой раскладной диванчик: в ней Всеслав иногда разминался. Справа от входной двери была тесная комнатка ванной, без окон. Туалет располагался нелогично, слева от входной двери, в ещё более тесной конуре. За ванной комнатой, направо, была кухонька, уютная, с широким подоконником, на котором удобно было сидеть. Именно для этого там имелась небольшая подушечка. Всего в квартирке было три окна, по одному на каждую комнату, но лишь в кухне окно имело маленький секрет. Стоило сесть на подоконник боком, и прижаться правым виском к стеклу, то над крышей, между вентиляционной трубой и телевизионной антенной, был виден ангел со шпиля Петропавловского собора. Из других комнат увидеть его было нельзя, даже высунувшись из окна.
Москву он решил оставить полтора года назад. Как-то, оказавшись в Питере, он вдруг ощутил, что настроение города необъяснимым образом соответствует его собственному настроению. А было настроение Всеслава в тот момент далёким от совершенства. Сказать, что нашёл он эту квартирку случайно, нельзя – всё теперь в его жизни было неслучайно. Поначалу он никак не мог смириться с этим, но позднее просто принял как данность. В Питере же витал похожий дух: мириться приходилось с погодой, сыростью, крепкими морскими ветрами и ощущением мрачного торжества. На накопленные в прошлой жизни деньги (часть была занята у родителей) он и купил эту бывшую коммуналку под самой крышей. Говорили, что коммуналка раньше была весьма обширна, но в про́клятые девяностые её перепланировали, заложив дверные проёмы, и вдоль этой стены теперь пролегал коридор. Несмотря на непривычное расположение уборной и крошечную кухню, всё ему здесь нравилось. К тому же, обследовав (не без помощи своего удивительного «сквозного» зрения) крышу, Всеслав обнаружил, что рядом проходит настоящий, незаложенный дымоход, оставшийся со времён, когда дом отапливался дровами и углём. Зимой в квартирке было зябко и Всеслав, сделав ремонт, пристроил в дальней комнатке, вплотную к стене, камин. А увидев квартиру впервые, Всеслав пришёл в ужас, настолько плачевным был её вид. В Москве нипочём нельзя было найти такую разруху и запустение. Тараканы здесь водились настолько суровые и непуганые, что ночью зайти в кухню или уборную было просто страшно: создавалось ощущение, что стены сползают прямиком в ад.
Во время ремонта рабочие, которые этим занимались, нашли на антресолях в коридоре закупоренную бутыль с жидкостью. Вскрыли, предвкушая старинное пойло, но были разочарованы: в бутылке был керосин, впрочем, вполне пригодный к розжигу. Бутылку отдали Всеславу. Он оставил её для растопки сырых дров, буде таковые случатся.
Теперь, после ремонта и установки камина, Всеслав любил сидеть мрачными вечерами на кресле-мешке и смотреть в огонь. Для этого он даже приобрёл бывший в правильном употреблении старинный стеклянный экран для камина, найдя его на блошином рынке близ станции метро Удельная.
Санкт-Петербург привлекал его ещё одним своим свойством. Теперь уже, будучи хоть и молодым, но всё же богом, он получил дар, помогающий извлекать информацию иным способом, нежели это было доступно людям через книги и всемирную сеть. Теперь он просто знал, как будто в него закачали эту информацию. Не обо всём и не всегда, но это было данностью, с которой он учился жить. Город, в котором он поселился, представлялся ему громадным существом, как чудо-юдо рыба Кит из сказки, на спине которого жили люди, не задумываясь, где именно они живут. Его дара ещё не хватало на то, чтобы охватить всё знание о Санкт-Петербурге, но предтеча его уже была с ним, не отпуская ни на минуту. Это знание было сокрыто глубоко и он ходил по городу, чувствуя, что ходит по гигантскому айсбергу, лишь вершина которого доступна для обозрения людям, а внизу, под толщей воды, находится чудовищная и величавая глыба, уходящая своей сущностью в глубь веков. Если перевести ощущения Всеслава о Питере в слова, можно было сказать следующее: город этот был много старше трёх сотен лет, которые ему приписывала официальная история.
В Питерском метро он нередко встречал невероятных существ, похожих на людей, но не являющихся ими. Пассажиры принимали их за чудаков, одевающихся нелепо и вызывающе. Впрочем, были среди них действительно чудаки, эпатирующие обывателей. Однако истинные загадочные существа выглядели действительно жутко. Пару раз Всеслав встречал нечто, весьма похожее на Александра Сергеевича Пушкина: чёрный долгополый сюртук, цилиндр, штиблеты и очень густые рыжие бакенбарды. Надо сказать, что и лицо этого псевдопоэта было покрыто шерстью, отчего был он похож на пса. Глаза были скрыты круглыми чёрными же очками. Пассажиры с удовольствием глазели на него, даже фотографировали, иные не замечали, повидав всякое. Им и в голову не могло прийти, что «Пушкин» вовсе не человек. Всеслав видел его в буквальном смысле насквозь и мог с уверенностью это подтвердить. Да, существо было мыслящее, но вовсе не из плоти и крови. Один раз «поэт» был встречен Всеславом в вагоне, другой на станции «Спортивная». Были и другие псевдолюди, например, эдакий «человек в футляре» – закутанный в долгополую шинель с поднятым меховым воротником персонаж в шляпе-треуголке, надвинутой на глаза. Впрочем, был он похож скорее на несчастного господина Башмачкина из повести Гоголя «Шинель». Всеслав встретил его в переходе к станции «Маяковская», в лютую жару. По виду, существо ничуть не страдало от летнего зноя. Но не только в метро были такие существа. На Васильевском острове в одном из дворов Всеслав видел другую сущность: невыносимо чёрную фигуру, отдалённо напоминающую трубочиста, но в руках у неё был не моток веревки с шаром-щёткой на конце, но бедренная человеческая кость, тоже чёрная и невероятно длинная. Более подробно Всеслав не сумел её разглядеть: фигура, поняв, что за ней наблюдают, ступила в тень от дома и тотчас растаяла, словно клякса в банке с краской. Все эти сущности казались ему безобидными, угрозы от них он не чувствовал.
В Москве Всеслав ничего подобного ни разу не наблюдал. Впрочем, это можно было объяснить так: он редко применял своё особое зрение до «инициации» в новом качестве. Наверняка подобные сущности были всюду, просто теперь он пользовался своим даром часто и не забавы ради. Он уже привык, что «вызовы» застигали его в любое время дня и ночи. И тут он оказывался в самых невероятных ситуациях: и в пекле са́мого настоящего боя, и в засаде. Перемещаясь на немыслимые расстояния за долю мгновенья, он ощущал себя врачом «скорой помощи» на срочном выезде. За сутки могло набежать до пяти таких «вызовов», а могло не случиться ни одного. Поначалу его это очень тяготило. Спустя год он привык, душа его обросла неким чехлом, не дававшим принимать всё это слишком близко к сердцу. Это была неизбежность, ставшая его жизнью. Он тяготился людьми, стал замкнут и в этом не было ничего странного: теперь он жил, будучи ежесекундно готовым исчезнуть из этого места и очутиться там, где его «ждали», где молились ему, где была необходима его помощь. Если «вызов» застигал его на улице, среди народа, он легко мог переместиться сразу, ничуть не опасаясь, что это его исчезновение кто-нибудь заметит: ни единый человек на улице не смотрел на него в этот момент – так распоряжалась Правь. Точно так же незаметно он появлялся там, где был нужен.
Иногда он оказывался в том или ином месте не потому, что кто-то из людей призывал его на помощь. Иногда так поступало Провидение, как выразились бы писатели позапрошлого века, или, на его языке, Правь. То есть мир использовал Всеслава так, как считал нужным.
Регулярно его навещал Перун, которого все причастные за глаза звали одним из его прежних человеческих имён, а именно Глебом Спиридоновичем. Лишь Всеслав звал его так всерьёз и тот позволял, вероятно, просто благоволя новичку. Он приходил к Всеславу не как шеф к подчинённому, но как старший товарищ к коллеге. Они чаёвничали, разговаривали о пустяках и расставались. Эти посещения были Всеславу странны, он не мог понять, зачем Перун опекает его. Вероятно, так было принято в их бессмертной среде. Ещё когда Всеслав обитал в Москве, в одно из таких, самых первых посещений, Глеб Спиридонович привёз ему банковскую карту.
– Она твоя, Всеслав. Ежемесячно сюда будут приходить деньги, достаточные для жизни.
– У богов есть спонсоры? – удивился тогда Всеслав.
– Имеются, – уклончиво ответил Глеб Спиридонович. – Не забывай, существуют сообщества людей, интересующихся древними богами славянских народов. Они приносят доход. Ты, кстати, можешь заниматься бизнесом, если хочешь и можешь. Но карта всё равно остаётся за тобой.
На карту приходили деньги, обеспечивающие Всеславу безбедное существование.
В этот раз он понял, что его вызывают, когда собирался позавтракать. Он выключил газ, дошёл до комнаты, улёгся на диван и шагнул в никуда, чтобы немедленно очутиться у раскорёженного взрывом троллейбуса.
Подумать только, это был Петербург. И, похоже, это был террористический акт.
Всеслав не спешил уплотняться. Так выходило удобнее.
Сначала он осмотрелся, нет ли ещё одного подрывника. Но нет, больше угрозы не было.
Троллейбус стоял на Невском, чуть дальше остановки «Гостиный двор». Ни одного целого стекла, всё прошито поражающими элементами. Час пик, раненные и погибшие – все вперемежку.
В троллейбусе свободным от тел осталось лишь одно место, почти посередине салона. Здесь и находился бомбист в момент взрыва. И от него ничего не осталось. Всеслав пригляделся: в качестве поражающих элементов были использованы гайки для ключа на 5. От смертника остались лишь кровавые брызги, однако необходимо было найти что-то ещё, что хоть как-то можно было бы опознать: вещи, предметы. Вокруг уже суетились люди, очевидцы, намереваясь помочь тем, кто остался в живых. Всеслав старался не отвлекаться. Сейчас здесь всё затопчут, после приедут спецы, будет вовсе не до работы. Ведь именно для этого его и вытащила сюда Правь. Нужно искать сейчас…
В потолке троллейбуса, прошитого гайками, он заметил нечто. Прямо в металле обшивки торчал какой-то стальной лепесток. Всеслав не мог достать его оттуда, но для рассмотрения применил своё «зрение насквозь». В обшивке застрял замок застёжки «молнии» вместе с язычком, за который было принято тянуть, чтобы застегнуть её или расстегнуть. Вероятно, это всё, что осталось от одежды бомбиста. На лепестке был рельефно выполненный значок в виде стрелы. Больше ничего Всеславу найти не удалось. Он равнодушно скользнул взглядом по раненным и погибшим. В троллейбусе уже вовсю шла эвакуация пострадавших. Тогда Всеслав покинул место происшествия.
Давно уже его сердце очерствело к людям. Он был вынужден им помогать, но никаких чувств они у него не вызывали. Так, некий спортивный интерес. Когда удавалось спасти очередного молящего о помощи, он чувствовал удовлетворение от хорошо выполненной работы, не более того. Ведь теперь он был один, отрезанный от прежних друзей и знакомых, вынужденный жить совсем по-другому, нежели привык. Он тяготился своим нынешним существованием, злился поначалу, но потом остыл и охладел ко всему. Глеб Спиридонович, курировавший Всеслава, часто отчитывал его, говоря:
– Какой же ты бог, Вольга? Ты же не любишь людей!
Горячась, он переходил на его божественное имя, хотя знал, что Всеслав его не жаловал, предпочитая, чтобы его звали прежним именем.
– А за что мне их любить? – отвечал Всеслав. – Это из-за них моя жизнь разрушилась, разве нет?
Глеб Спиридонович, Перун, сетовал:
– Эх, не дозрел ты ещё… Может, и пройдёт это. А если нет – плохо тебе будет.
– А разве мне сейчас хорошо? – начинал злиться Всеслав. – Я не просил принимать меня в ваше общество.
– Ну, ну, – успокаивал Перун. – Все мы проходили это. По-разному было, однако и хуже бывало. Потерпи.
– Терплю, – сказал в тот раз Всеслав и на какое-то время нотации Перуна прекращались.
Ради этих душеспасительных бесед Глеб Спиридонович и навещал Всеслава.
Сосед Люциферовны
Она поняла, что что-то не так через час, когда собралась сесть за работу. Осознание беды росло, как надвигающаяся грозовая туча в небе. Её трясло, она безрезультатно пыталась дозвониться до Серёжки, но его телефон был выключен. Она порывалась позвонить его родителям, но, не зная, что спросить и сказать, отступала. Телефон сам ожил в её влажной от напряжения ладони, она поднесла его к уху и услышала незнакомый голос.
Звонил двоюродный брат Серёжки.
– Мария, крепитесь, – услышала она. – Сергей… – он запнулся, подыскивая слова. – Случилось несчастье. Я смогу приехать только к вечеру. Если вы найдёте в себе силы… Нужно ваше присутствие, необходимо опознание…
Она стояла у подоконника, где они так любили проводить вечера, и в ступоре смотрела на башню «Лахта центра». Какая же она всё-таки большая, подумалось ей некстати, и она различила в телефоне тревожный голос:
– Алло! Мария? С вами всё в порядке?
Она сумела записать адрес, куда нужно было подъехать, и Серёжкин брат отключился, пообещав найти её вечером. Отец Серёжки слег с инфарктом, состояние матери было не лучше. Всё это успел сообщить тот же двоюродный брат.
На ватных, подгибающихся ногах, она села в такси, назвала адрес и всё время дороги пыталась осознать новую реальность. Серёжки нет? Нелепый розыгрыш? Глупый сюрприз? Она не верила, но что-то внутри неё знало и мрачно подтверждало: нет, это не розыгрыш. Всё по-настоящему. Таксист пытался поделиться с ней какой-то жуткой новостью, и лишь под конец маршрута она связала эти две нитки и поняла, что произошло с Серёжкой.
Два часа она прождала в каком-то коридоре, где возле неё хлопотала докторша и были ещё несколько человек, таких же оглушённых и помертвевших, как и она сама. Потом её пригласили куда-то, где было сумрачно и стояла прохлада. Освещённым сугробом белело на столе что-то, накрытое простынёй и загороженное тремя фигурами. Она подошла, люди расступились, и она услышала голос:
– Вы готовы?
Она увидела мёртвое лицо Серёжки, различимое лишь по родинке на левой щеке и стала падать в чёрный, глухой омут.
Последующие два дня до похорон Люциферовна провела будто под местной анестезией: она всё понимала, но была нечувствительна ни к чему. В голове билась одна-единственная мысль – она всё знала наперёд, и всё равно не смогла уберечь своего Серёжку… Ночами ей снилось, будто в то жуткое утро она вцепляется в него и не пускает на улицу, в толпу людей, в тот страшный троллейбус. И всё получается, он покорно остаётся дома, а потом она просыпалась, и жуткая муть яви снова обволакивала её.
На эти дни к ней перебралась сестра, чтобы просто быть рядом, чтобы не оставлять её одну. Приезжали родители, с ужасом смотрели на неё, заглядывая в сухие остановившиеся глаза, мрачнели и негромко переговаривались с сестрой. На все вопросы она отвечала односложно и так никому и не рассказала, что могла спасти Серёжку – ей казалось, что её заклеймят позором, особенно родители Серёжки: за то, что она не смогла защитить его, что допустила всё это.
Его похоронили в закрытом гробу и после похорон, наотрез отказавшись ехать за поминальный стол, она уехала вместе с сестрой в свою хрущёбу на Гражданке. Лишь войдя в обшарпанную двухкомнатную конуру, она попросила сестру оставить её. Анна, не видевшая мужа и детей два с лишним дня, подчинилась, потребовав от Люциферовны честное слово, что та ничего с собой не сотворит. Люциферовна, стащив с головы чёрную косынку и отбросив куда-то в сторону, устало пообещала.
Когда сестра ушла, Люциферовна обнаружила, что в её телефоне села батарея, отыскала зарядку, и лишь девайс ожил, на неё просыпались непрочитанные письма и сообщения от клиентов, пропущенные звонки, но она равнодушно отмахнулась от всего этого словесного вороха, как от назойливых насекомых. Она вышла на пустой балкон, на котором стоял одинокий табурет, закурила и стала тупо смотреть с высоты третьего этажа на зелёный прямоугольник двора, который пересекал по диагонали пунктир тропинки. Где-то кричали чайки, гоняя ворон, те хрипло и зло вторили им. По двору разносился запах какого-то кухонного варева, надрывался телевизор, сообщая пустопорожние новости о теракте.
Она докурила сигарету, сунула хабарик3 в пепельницу, зашла на кухню и немедленно наткнулась взглядом на Серёжкину чашку, оставленную в мойке и позабытую там. Сердце ухнуло в живот, заныло. Люциферовна закрыла глаза, отвернулась. Боги мои, теперь ей предстояло натыкаться на его вещи, как на мины и подрываться снова и снова.
Жизнь казалась бессмысленной и глупой. Она вспомнила несчастных родителей Серёжки и поняла, что теперь они для неё чужие люди. Она никогда не родит им внуков.
Подкатила тошнота, Люциферовна дотащилась до ванной, рванула дверь и сейчас же увидела на полке под зеркалом стакан с двумя зубными щётками, её и Серёжкиной. Она схватила его и отшвырнула куда-то назад, в коридор, оперлась о раковину, с трудом посмотрела на себя в зеркало.
На неё взглянула мрачная ведьма за секунду до того, как к костру инквизиции поднесли факел. Анестезия, будто бы заморозившая её душу, внезапно прошла, растаяла и на неё обрушилось всё, что до того словно было скрыто туманом. Люциферовна заткнула слив ванной и пустила воду из обоих кранов на полную. Сходила в кухню, взяла самый острый нож, который наточил ещё Серёжка, вернулась в ванную, прикрыла дверь и шагнула в воду прямо в одежде и тапках. Машинально убавила горячую, а то было слишком горячо, села, дернула рукав блузки наверх и полоснула поперек синих прожилок на запястье. Откинулась на пологий бортик ванной, стала смотреть, как тёмно-красный ручеёк бежит в воду и вспомнила о клиенте, который так и не дождётся свой макет.
– Дальше без меня… – прошептала она и закрыла глаза.
Всеслав просматривал новости в Сети. Всюду были выложены записи с уличных камер наблюдения, на которых несчастный троллейбус с людьми замирал в облаке взрыва. Высказывались версии, выкладывались интервью с уцелевшими свидетелями. Рассказывали о смертнике с рюкзаком, от которого не осталось ничего. В рюкзаке и была бомба.
Он задумался, пытаясь проанализировать все эти новости, и тотчас понял, что его вызывают. Как и в прошлый раз, это не был частный вызов, его снова призывала Правь. Всеслав упал на диван и стал проваливаться в очередную неизвестность.
Он очутился в обшарпанной прихожей тесной квартирки. Из ванной доносился шум воды. Всеслав удивился – обычно его встречали разноцветные линии, предлагая действовать, а тут ничего этого не было. Ещё бесплотным он на всякий случай прошёл направо, в кухню – никого. Сунулся в ближайшую комнату – тоже пусто. Вернулся в тесную прихожую, импровизированным коридором добрался до дальней комнаты – тоже ни души. Он вернулся в прихожую, на ходу уплотняясь, под ногой хрустнуло что-то, он всмотрелся: зубная щётка. Тогда он осторожно потянул дверь в ванную.
В бурой воде лежала девушка в одежде, голова наклонена вбок, глаза закрыты. Всеслав подошёл, закрыл воду, сунул руку к шее и почувствовал слабый пульс. Он досадливо поморщился: зачем он тут нужен? Надо было срочно вызвать «скорую». Он машинально сунул руку в карман, но там было пусто: свой мобильный он на задания не брал, не умея его воссоздавать. Надо позвать соседей, решил Всеслав и очутился в прихожей. В двери торчали ключи, он повернул связку и вышел на лестничную клетку с ещё тремя дверьми. Он подошёл к противоположной двери у стены с общими электрическими счётчиками, нажал кнопку звонка. Где-то в глубине квартиры дзынькнуло. Кольнула неприятная мысль: что я скажу? Как я попал в чужую квартиру?! Вот же ерунда получается…
Щёлкнул замок и дверь распахнулась. На Всеслава внимательно и спокойно смотрел мужчина лет под шестьдесят, совершенно седой. Вопреки ожиданию Всеслава мужчина был одет не в старые треники или домашний халат, а в строгий костюм с галстуком в придачу. На ногах человека были туфли под стать костюму. Всеслав повёл рукой на распахнутую за своей спиной дверь: