БЕСконечный город. «Украденное алиби»

Мы встали в очередь.

— Что будем спрашивать? — прошептал Пликс.

— Обычное. Кто вы, где были и почему мир делает вид, что его это не касается.

— А если не помогут?

— Тогда помогут не тем способом, на который рассчитывали.

Очередь двигалась со скоростью официального признания ошибки. Старик с дипломом успел доказать, что диплом настоящий, но принадлежит внуку, девушка выяснила, что сдала экзамен будущей весной, а человек с пустой рамкой получил замечание за отсутствие содержательной пустоты.

Наконец подошли мы.

В окне сидела женщина в строгом темно-синем платье. Перед ней — ведомость, рядом — автописец: тонкий медный механизм на трех ножках, с грифелем вместо носа и повадками мелкого чиновника. Царапал по бумаге сам, иногда останавливался, чтобы выразительно не согласиться с написанным.

— Фамилия, имя, причина беспокойства, — сказала женщина.

— Гарс. Частный сыск. Причина беспокойства — чужая.

— Чужие причины принимаются по вторникам.

— Сегодня вторник?

— Нет.

— Тогда тем более никто не заподозрит порядок.

Она посмотрела на меня, потом на Пликса.

— Пликс, младший оценщик третьего стола, — сказала она без вопроса.

Пликс дернулся.

— Вы меня помните?

— Нет. Но у вас вид человека, которого сегодня уже вычеркивали из списка.

Сказано без злобы. В Лектории вообще умели говорить неприятное ровно, будто это часть программы.

Я положил на стойку копию карточки прохода и ведомость из ломбарда.

— Нам нужна запись посещения вчерашней лекции.

— Название?

— «Основы честной оценки проклятых предметов».

Автописец дернулся, царапнул по бумаге и вывел: «Слушатель отсутствовал, но место вело себя занято».

Женщина нахмурилась.

— Не люблю, когда автописец делает выводы раньше запроса.

— А я не люблю, когда выводы лучше запросов.

Она вынула папку. Внутри — листы посещения, план аудитории, жалобы на чайник и записка лектора: «Борода в третьем ряду мешала обзору, но, возможно, имела право».

Пликс подался вперед.

— Вот! Борода! Я говорил!

— Бороды часто выступают как свидетели, — сказала женщина. — Но редко подписывают показания.

План был аккуратным. Третий ряд, справа от прохода — свободное место. Слева — пометка «платок зеленый, опоздала на семь минут, спорила с дверью». Справа — пустота. Не пропуск, не пятно. Пустота, обведенная тонкой линией — словно кто-то решил: отсутствие обязано сидеть прилично.

— Ваш план? — спросил я.

— Автоматический.

— Может ошибаться?

— Конечно.

Пликс оживился:

— Правда?

— В пределах допустимой ошибки. Допустимая ошибка для плана аудитории — один стул, половина кафедры или до двух студентов философского отделения.

— А оценщик ломбарда?

— Не входит.

Пликс сник.

Я наклонился над планом.

— Что значит линия вокруг пустого места?

Женщина поджала губы.

— То, что место было занято юридически, но не фактически.

— Для людей, не состоящих в браке с канцелярией?

— Кто-то должен был там быть. Система не знает кто. Поэтому оставила место свободным, чтобы не нарушить рассадку.

— Очень вежливо.

— Система гордится собой.

Я попросил показать отпечаток зала. Женщина не стала спорить — либо любопытно, либо решила, что так я быстрее уйду. Оба мотива в учреждениях считались рабочими.

Нас провели в аудиторию.

Третий зал был длинным, ступенчатым и слишком чистым. Чистота в учебных заведениях всегда подозрительна. Нормальные знания оставляют пыль, пятна, ругань на полях и следы отчаяния на подоконниках.

На кафедре стоял чайник. Медный, пузатый, с носиком, изогнутым как ехидная улыбка. На боку — бирка: «Экспонат. Не кипятить вблизи имущества, чувств, мебели и лиц с самооценкой».

— Это он, — прошептал Пликс.

— Чайник?

— Да.

— У него есть алиби?

— Он был на лекции.

— В отличие от вас.

Пликс посмотрел с таким страданием, что я решил не развивать тему. Иногда юмор должен знать, когда оставить человека в покое.

Женщина нажала медную кнопку. Воздух над третьим рядом дрогнул. Появились полупрозрачные силуэты: головы, плечи, книги, зеленый платок, упрямая борода, поднятая рука без владельца.

Поднятая рука висела справа от прохода.

Пликс выдохнул.

— Это моя рука.

— Не вся, — сказал я.

— Я узнаю манжету.

Силуэт руки дрожал. От локтя вниз четкий, дальше растворялся. Место вокруг — пустое.

— Можно остановить на вопросе? — спросил я.

Женщина нажала другую кнопку. Силуэты замерли. Лектор у кафедры, чайник на столе, борода в третьем ряду, зеленый платок повернут к пустому месту. Рука Пликса тянется вверх.

— Звук есть?

— Фрагментами.

Она повернула рычаг. Из воздуха раздался голос:

— *...вопрос из третьего ряда. Да, вы, справа от прохода. Если предмет проклят по просьбе владельца, дефектом считается не проклятие, а владелец...*

Потом звук оборвался — будто вырезали ножницами.

Пликс смотрел на пустое место рядом со своей рукой.

— Он ответил мне.

— Да, — сказал я. — Вас из записи выкинули, но вопрос убрать забыли.

— Это хорошо?

— Для дела — хорошо. Для самолюбия — спорно.

Я попросил копию отпечатка. Женщина посмотрела так, как смотрят служащие, когда понимают: человек перед ними собирается продолжать задавать вопросы.

— Это частное дело?

— Пока да.

— Тогда лучше сделать его не частным.

— Почему?

Она закрыла папку.

— Потому что вы не первые.

Я перестал считать дело мелкой неприятностью.

— Сколько?

— В журнале жалоб — один.

— Пликс?

— Нет. За последние сутки приходили еще двое. Один требовал подтвердить, что был на лекции по налоговым иллюзиям. Второй — что не был, хотя все помнили обратное. Оба ушли в Центральный район.

— В полицию?

— В Управление порядка и разумных объяснений.

— Значит, в полицию.

— Если вам нравится грубая терминология.

Я взял копию отпечатка, план и чек. Чек был самым тяжелым документом из трех.

Пликс шел за мной молча. Уже не умное молчание клиента — молчание человека, который увидел собственную руку без себя.

На выходе автописец царапнул по листу. Женщина протянула мне бумагу: «При повторном отсутствии обратиться туда, где отсутствие учитывают профессионально».

— Куда? — спросил Пликс.

Я посмотрел на герб Центрального района внизу листа.

— Туда, где любую беду сначала регистрируют, потом портят, а потом требуют благодарности.

***

Центральный район начинался с уверенности.

Дома стояли ровно, окна смотрели прямо, фонари горели с видом, будто им выдали полномочия. Даже лужи отражали небо по установленной форме. В Центральном районе власть была везде: в башнях, печатях, знаках, лицах прохожих, которые старались идти так, чтобы не нарушить направление.

Пликс прижимал к груди шляпу и пакет.

— Меня арестуют?

— Возможно.

— Вы могли бы сказать «нет».

— Мог бы. Но тогда вы начали бы доверять.

— А это плохо?

— До оплаты полного гонорара — опасно.

Управление занимало серое здание с колоннами. Колонны были такими строгими, что рядом хотелось признаться в чем-то мелком, лишь бы пройти быстрее. Над входом — девиз: «Каждому происшествию — приемлемую формулировку». Ниже мелко: «Неприемлемые принимаются через отдельное окно».

Я знал это здание. К сожалению, оно тоже знало меня.

Внутри пахло чернилами, мокрыми плащами и осторожной ложью. В приемной сидели люди, нелюди и двое, которые еще не определились. Очередь тянулась к стойке. Над ней — таблички: «Кражи», «Пропажи», «Самооговоры», «Магические недоразумения», «Прочее, но не очень».

Пликс посмотрел на таблички.

— Нам куда?

— Судя по лицу дежурного — в неприятности.

Дежурный был широким, с глазами человека, который за годы службы научился не удивляться ничему, кроме собственной зарплаты.

— Имя?

— Гарс.

Он поднял глаза.

— Опять?

— Я тоже рад стабильности.

— Жалоба?

— Украденное алиби.

Он медленно посмотрел на Пликса.

— Ваше?

Пликс кивнул.

— Сами украли?

— Что?

— Алиби. Так бывает. Сначала прячут, потом забывают где, потом обвиняют город.

— Я не...

— Тихо, — сказал я. — Он задает вопросы не для ответов, а чтобы форма не чувствовала себя одинокой.

Дежурный вздохнул, достал бланк, поставил штамп: «Самооговор с магическим уклоном».

— Это не самооговор, — сказал я.

— Пока нет. Но формулировка хорошая.

— Для кого?

— Для статистики.

— А для человека?

Он посмотрел на Пликса.

— Человек в статистику не входит, если не подает отдельное заявление.

Пликс открыл рот, закрыл. Я положил руку ему на плечо.

— Дышите. Это всего лишь полиция. Они страшны только тем, что существуют.

— Гарс, — сказал кто-то за спиной. — Ты опять пугаешь заявителей до того, как мы успели это сделать.

Я обернулся.

С лестницы спускался Риг Велт. Старший дознаватель отдела странных обстоятельств и один из немногих в Центральном районе, у кого совесть была личной. Сильно мешало карьере. Иногда помогало мне.

Риг широк в плечах, узок в улыбке, форму носил так, будто она задолжала ему объяснения. На виске — серебряный знак отдела: глаз, смотревший в сторону, потому что прямо на странные обстоятельства смотреть вредно.

— Риг, — сказал я. — Ты выглядишь почти живым.

— А ты почти платежеспособным. Значит, мы оба врем.

Он посмотрел на Пликса, бумаги, штамп.

— Украденное алиби?

— Уже слышал?

— Сегодня все только о них и молчат.

Мне не понравилось слово «них». Пликсу тоже.

Риг кивнул в сторону коридора.

— Ко мне.

Кабинет Рига — третий этаж, между архивом невозможных совпадений и комнатой для свидетелей, которые сами не уверены, свидетели ли они. На двери — табличка: «Отдел странных обстоятельств». Кто-то снизу приписал: «Нормальные не принимаем».

— Твоя работа?

— Нет. Но стирать не стал.

В кабинете тесно от шкафов, бумаг и осторожных выводов. Риг убрал со стула стопку дел, показал Пликсу садиться, забрал у меня копии. Читал быстро. Хороший дознаватель читает так, будто документы могут сбежать.

— Ломбард, лекция, метро, пустое место, рука без владельца, — перечислил он. — Неплохо для утра.

— После обеда.

— В нашем отделе утро длится до первого объяснения.

— Пликса обвиняют в краже сейфа.

— Самозапирающегося?

— Ты знаешь?

Риг поднял бровь.

— Гарс, если в городе исчезает сейф, умеющий жаловаться, об этом узнают раньше, чем о пожаре в налоговой. Он оставил заявление.

Пликс вскинулся:

— Что?

— Не лично. Книга жалоб с отсроченной подачей. Последняя запись ушла автоматически.

— Там написано, что я его украл?

— Там написано: если украдет Пликс — я предупреждал. Юридически это не обвинение.

Пликс выдохнул.

— Пока, — добавил Риг.

Пликс снова перестал дышать.

Риг открыл ящик, достал тонкую папку без номера.

— Официально я ничего не показываю.

— А я ничего не вижу.

— Отлично. Значит работаем в рамках закона.

В папке — три заявления. Первое — от Пликса, составленное дежурным до нашего прихода, и поэтому почти не имеющее к Пликсу отношения. Второе — от женщины Сарны, помощницы архивариуса, потерявшей подтверждение присутствия на ночной смене. Третье — от человека с титулом и слишком длинным именем, начинавшимся с «Тер» и заканчивавшимся угрозой подать жалобу на саму возможность жалоб.

— Трое? — спросил я.

— Официально. Еще двое пытались узнать, можно ли вернуть алиби без регистрации. Один ушел при слове «протокол». Второй предложил купить это слово и запретить его использование.

— Богатый?

— Очень.

— Наследник?

Риг посмотрел внимательнее.

— Почему спросил?

— Богатые редко покупают слова по одному. Обычно берут семьями.

Риг не улыбнулся.

— Один из пострадавших — из дома Терринов.

Я присвистнул.

Дом Терринов владел кварталами, складами, половиной благотворительных фондов и несколькими грехами, оформленными на дальних родственников. Если их наследник потерял алиби — город скоро начнет делать вид, что это не преступление, а недоразумение.

— И ты хочешь закрыть дело как самооговор?

— Я хочу дожить до вечера.

— Скромная цель.

— В Центральном районе скромность — способ выживания.

Он постучал по заявлениям.

— Общее: провал около часа. Связка с метро. Подтверждение не пустое, а неправильное. Это не стирание памяти.

— Я тоже так думаю.

— Тогда мне стоит пересмотреть вывод.

— Почему?

— Когда мы с тобой согласны, город обычно готовит счет.

Пликс робко поднял руку.

— Если я не один — это хорошо или плохо?

Мы с Ригом посмотрели на него.

— Для вас — плохо, — сказал Риг. — Но убедительнее.

— А для дела?

— Лучше, — сказал я. — Один без алиби — подозреваемый. Несколько с одинаковой дырой — уже схема.

Риг закрыл папку.

— Могу дать копии неофициально.

— А официально?

— Официально должен попросить не мешать следствию.

— Следствие идет?

— Нет.

— Тогда чему мешать?

— Возможности когда-нибудь начать.

Я посмотрел на Пликса. Он хотел, чтобы взрослые перестали говорить умно и начали спасать его от тюрьмы.

— Мне нужен доступ к записи по Террину.

Риг покачал головой.

— Нет.

— Риг.

— Гарс.

— Я уже в деле.

— Именно поэтому.

Он достал из папки лист и протянул мне.

— Могу случайно забыть на столе адрес человека, который знает, кто пытался снять заявление Террина до регистрации.

— Ты стал рассеянным.

— Работа.

На листе: «Серебряный Проезд, дом семь. После девяти. Не приходить с полицией».

— Ловушка?

— Центральный район. Даже приглашение на чай сначала проходит стадию ловушки.

Пликс сглотнул.

— А мне что делать?

Риг посмотрел мягче.

— Не возвращайтесь в ломбард один. Не подписывайте признаний, объяснений, уточнений, отказов от уточнений и благодарностей. Если подойдет сейф — зовите свидетелей.

— Сейф может подойти?

— Он самозапирающийся, а не самоходный, — сказал Риг. — Но сегодня я не готов спорить с возможностями.

Мы вышли с копиями, адресом и ощущением, что одно дело уже стало тремя.

В коридоре Пликс остановился.

— Господин Гарс...

— Просто Гарс.

— Просто Гарс. Вы правда думаете, что это схема?

— Да.

— И не обо мне?

— Хорошие новости: вы не центр заговора.

Он выдохнул.

— Плохие: вас использовали как часть механизма.

Он вдохнул уже без радости.

— Какую часть?

Я посмотрел на билет метро, пустой выход, адрес Серебряного Проезда. На краю бумаги на миг проступила бледная линия.

— Если механизм собирали из украденных алиби — кому-то понадобилось доказать не где люди были.

— А что?

— Где их не было.

Пликс молчал до выхода. На улице Центральный район сиял порядком, печатями и самодовольством. Вдалеке звонили часы магистрата. Каждый удар — будто время здесь тоже ходит по разрешению.

Я спрятал бумаги.

— Теперь куда? — спросил Пликс.

— Спрячем вас там, где ломбард не станет искать первым делом.

— Где?

— У меня в кабинете.

— Но вы сказали, туда приходят кредиторы.

— Именно. Никто не ищет невиновного там, где все выглядят виноватыми.

Он задумался.

— Хорошее место?

— Нет.

— Тогда почему...

— Потому что хороших нет. Есть только знакомые и плохие.

Мы спустились по ступеням. Сквозь открытые двери я увидел дежурного — он ставил новый штамп на бланк. Я вернулся и прочитал верхнюю строку: «Утрата оправдательных обстоятельств».

Еще один.

Дежурный заметил мой взгляд, прикрыл бланк ладонью.

— Не твое дело, Гарс.

Я посмотрел на него, на Пликса, на двери, за которыми Центральный район делал вид, что город под контролем.

— У меня вывеска такая, — сказал я. — Но я редко ей верю.