Эльфийское стекло 3

Глава 8. Алистер

Он не знал, зачем пришёл на берег. Просто не спалось. В замке было душно, даже при распахнутых окнах, а в голове шумело после вечернего совета с управляющим. Виноградники в этом году давали мало, арендаторы жаловались на засуху, а море, как назло, стояло тихое и неподвижное, будто сама природа ждала чего-то. Алистер вышел к скалам, когда небо на востоке только начинало светлеть. Он любил эти часы — тишину, когда мир ещё не проснулся, и только чайки кричат где-то вдалеке, да вода шепчет о чём-то своём, древнем и непостижимом.

Край неба на востоке начал светлеть, разливаясь бледной, едва уловимой акварелью. Там, где море смыкалось с горизонтом, вода сначала посерела, потом налилась густым, тягучим кобальтом, а уже через минуту по её поверхности пробежала первая, робкая золотая искра. Солнце ещё не поднялось, но уже дышало теплом, пробиваясь сквозь пелену утреннего тумана. Волны, мгновение назад казавшиеся чёрными, теперь мягко переливались, ловили свет, отражали небо, которое медленно розовело, наливаясь перламутром и охрой. Где-то вдалеке крикнула чайка — пронзительно, одиноко, будто она одна в этом огромном, пробуждающемся мире. Алистер зажмурился на миг, втянул носом солёный влажный воздух и понял: сегодня будет особенный день. Он не знал, откуда взялось это чувство.

Алистер спустился к самой кромке прибоя, облокотился о валун и стал смотреть на море. Ветер трепал его рыжие волосы, и он вдруг подумал о том, как странно устроена жизнь. У него есть всё: замок, земли, жена, сын. А внутри — пустота. Такая, что хоть вой. Он не мог объяснить это чувство, не мог назвать его. Просто иногда, особенно по ночам, ему казалось, что он живёт не свою жизнь. Что где-то там, за горизонтом, есть нечто другое, что принадлежит ему по праву, но чего он пока не нашёл.

Вдруг ему почудилось, что в золотистой дорожке света, что тянулась от горизонта к берегу, что-то шевельнулось. Сначала он подумал — рыба. Или тюлень. Но силуэт был слишком большим, слишком человеческим. Алистер прищурился, вглядываясь в темноту. И тогда он увидел её.

Вскоре она вышла из воды. Медленно, плавно, будто сама морская пена рождала её на свет. Первые солнечные лучи золотили мокрые волосы, делая их похожими на расплавленное серебро. Вода стекала по её плечам, груди и бёдрам, облегая тонкую ткань платья так, что казалось — она нагая. Алистер замер. Он не мог дышать, не мог отвести взгляд.

Она шла к нему, босая, по влажному песку, и волны лизали её щиколотки, будто не хотели отпускать. Её лицо было нечеловечески прекрасным: точеные скулы, бледная кожа и глаза — такие светлые, точно лёд на горных озёрах. Она была похожа на богиню из старых легенд, на ту, что выходит из морской пены и приносит либо счастье, либо смерть.

Вода всё ещё стекала с её волос и плеч. Она остановилась в нескольких шагах. Высокая, стройная, но не хрупкая. В ней чувствовалась сила. Под мокрой тканью угадывались плоский живот, узкая талия, привлекательные бёдра. Алистер видел, как капли воды скатываются по ложбинке между грудей, как влажные пряди прилипают к её шее, оставляя открытыми уши: острые, эльфийские. Он не испугался. Он заворожённо смотрел, и в голове его не было ни одной мысли — только чувство, что он увидел божество, совершенство.

Она не пряталась, не опускала глаз, смотрела на него так же пристально, как он смотрел на неё — с любопытством.

— Кто ты? — спросил Алистер. Голос его прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько дней.

Она улыбнулась.

— Та, кого море принесло.

Голос её был похож на шёпот волн, на далёкий прибой, на что-то, что он слышал во сне, но не мог вспомнить.

Алистер сделал шаг, открыл рот, чтобы представиться, но слова застряли в горле. Впервые он не знал, что говорить. Ни одна из заученных светских фраз не подходила к тому, что он видел перед собой. Он смотрел на неё и чувствовал себя мальчишкой, который впервые увидел девушку.

— Я Алистер, — сказал он наконец. — Князь Рейн.

Она не улыбнулась, не поклонилась, просто смотрела на него. И от этого взгляда у него по спине пробежал холодок.

— Я знаю, кто ты.

Алистер моргнул. Обычно, когда его узнавали, это означало либо лесть, либо просьбу о деньгах. Но она говорила это так, будто знала его не по титулу. Будто видела что-то, скрытое от других.

— Откуда? — спросил он.

Она чуть склонила голову, и серебристая прядь упала на плечо. В этом движении было что-то звериное — настороженное, но не пугливое.

— Знаю, — повторила она. И больше ничего не добавила.

Алистер хотел спросить: кто она, откуда, что ей нужно? Но слова снова застряли в горле. Вместо этого он спросил:

— Ты замёрзла?

Она посмотрела на него с удивлением, будто не ожидала такого вопроса. Алистер почувствовал себя глупо. Она стояла перед ним, мокрая, босая, а он, князь Рейн, не нашёл ничего умнее, чем спросить, не холодно ли ей.

— Нет, мне не холодно.

Алистер напрочь забыл про жену и про то, зачем вообще пришёл на берег. Он сделал то, что делал всегда, когда не знал, что сказать, — просто протянул руку. Незнакомка посмотрела на его ладонь, потом подняла взгляд на него самого, и, помедлив, вложила свою руку.

Глава 9. Лирэль

Его ладонь была тёплой. Лирэль не ожидала, что простое прикосновение может быть таким. Она знала сотни способов убить человека касанием, но не знала, каково это — когда тебя касаются просто так. Без цели. Без приказа. Без страха.

Алистер смотрел на неё и молчал. В его серых глазах, похожих на море перед штормом, не было ни жадности, ни подозрения, ни расчёта. Только восхищение — чистое, почти детское, — и что-то ещё, чему Лирэль не знала названия. Он смотрел на неё так, будто она не была тёмной девой, беглянкой из ледяной цитадели. Будто она была просто женщиной. Прекрасной. Незнакомой. Вышедшей из моря.

— Ты простудишься, — сказал он вдруг, и в его голосе прозвучала такая искренняя забота, что Лирэль едва не рассмеялась.

Она, порождение тьмы, созданная из льда и магии, — простудится? Это было нелепо. Но вместо насмешки она почувствовала что-то другое. Нечто тёплое, разлившееся в груди, там, где, как ей казалось, давно уже ничего не было.

— Нет, — ответила она. — Мне не холодно.

Он не поверил. Снял с плеч куртку — добротную, из мягкой замши, пахнущую кожей и сосновой смолой — и набросил ей на плечи. Лирэль замерла. Жест был таким простым, таким человеческим, что она растерялась. В её мире никто никогда не заботился о ней. Там были только приказы, холод и тьма. А здесь — куртка, пропахшая чужим теплом, и мужчина, который смотрит на неё так, будто она — чудо.

— Пойдём, — сказал он. — Тут недалеко. Я прикажу развести огонь и подать горячего вина.

И она пошла. Не потому, что ей было холодно. Не потому, что она устала. А потому, что впервые за всю свою жизнь ей захотелось, чтобы о ней позаботились. Просто так. Без причины.

Алистер Рейн был красив той красотой, которую не встретишь среди эльфов. В нём не было утончённой, хрупкой прелести её народа — он был грубее, тяжелее, мужественнее. Широкие плечи, сильные руки, волевой подбородок, покрытый лёгкой рыжеватой щетиной. Волосы, густые и вьющиеся, горели на солнце, как осенний виноградный лист — ярко, дерзко, неукротимо. Когда он шёл, земля словно чуть прогибалась под его шагами. Когда говорил — голос звучал низко, с хрипотцой, но в нём не было грубости. Только сила и какая-то удивительная, неожиданная для такого мужчины нежность.

Он был князем. Лирэль знала это сразу, без слов, по тому, как он держался — прямо, уверенно, без суетливости. Но в нём не было холодной надменности эльфийских лордов, не было жестокости гномьих вождей, не было расчётливой трусости людских купцов. Алистер был королевских кровей, но держался просто — не роняя достоинства, но и не кичась им. Когда он отдавал приказы слугам, те не вздрагивали, а спешили исполнить с охотой. Когда он обращался к ней — в его голосе звучало уважение, а не превосходство.

Это было странно. Непривычно. И оттого — притягательно.

Алистер провёл её в замок боковым входом — не через парадные двери, где могли встретиться слуги, а через увитую розами калитку, ведущую прямо в восточное крыло. Видно было, что ему не хочется привлекать лишнего внимания. Лирэль оценила это: он берёг её тайну, её острые уши, которые так явно выдавали в ней эльфийку.

Малая гостиная, куда они вошли, явно редко использовалась — мебель была накрыта чехлами, но камин вычищен, а дрова сложены аккуратной горкой. Здесь было тихо, сумрачно, пахло старым камнем и книжной пылью. Алистер сам развёл огонь, не дожидаясь слуг. Пламя занялось быстро, весело, и по стенам заплясали золотистые тени. Потом он вышел в коридор и негромко позвал. На зов явилась служанка — пожилая, седая, с цепким взглядом и морщинистым лицом. Лирэль заметила, как при виде незнакомки в мокром платье старуха едва заметно приподняла бровь, но ничего не сказала. Только поклонилась князю.

— Нэн, — распорядился Алистер, — принеси горячего вина с пряностями. И что-нибудь поесть. И... — он запнулся, бросил короткий взгляд на Лирэль, — ...и сухое платье. Что-нибудь из старого, что осталось от матери.

Нэн перевела взгляд на эльфийку. В её глазах мелькнуло что-то — не осуждение, скорее понимание, смешанное с любопытством. Она снова поклонилась и вышла, не произнеся ни слова. Алистер смотрел ей вслед с лёгким облегчением.

— Ей можно доверять, — сказал он, повернувшись к Лирэль.

Лирэль кивнула. Она уже поняла, что эта старуха — особенная. Такие, как она, знают больше всех, но говорят меньше всех. Хранительницы секретов, на которых держатся старые замки.

— Как тебя зовут? — спросил Алистер, когда они остались одни.

— Лирэль.

Она не стала лгать. Зачем? Он не знал этого имени. В мире людей оно ничего не значило. А если бы и значило — ей было всё равно. Лирэль устала лгать. Устала быть той, кем её создали. Ей хотелось просто жить, хотя бы миг, узнать, каково это.

— Лирэль, — повторил Алистер, пробуя имя на вкус. — Красивое. Тебе подходит.

Она чуть склонила голову. Комплименты ей были незнакомы. В цитадели их не делали. В цитадели вообще не говорили о красоте — только о силе, долге и тьме.

— Ты ведь эльфийка? — спросил он.

— Да.

— Что ты делаешь здесь, на юге? Эльфы редко покидают Линден. Почти никогда.

Лирэль помолчала. Она могла солгать, придумать историю, но вместо этого сказала правду — или почти правду:

— Я бежала.

— От кого?

— От того, кому служила.

Алистер долго смотрел на неё. В его глазах мелькнуло понимание, будто он сам знал, что такое бежать от долга, от того, что навязано другими.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал он. — На Драконьем Пике. Никто тебя не найдёт.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Меня.

Он улыбнулся — открыто, светло, и от этой улыбки у Лирэль что-то дрогнуло в груди.

— Нет. Ты не похожа на ту, кого стоит бояться.

«Ты не знаешь, кто я, — подумала она. — Ты не знаешь, что я сделала. Сколько жизней погубила. Скольких обрекла. Ты видишь только мокрую женщину, вышедшую из моря, и думаешь, что она беспомощна».

Но вслух Лирэль ничего не сказала.

Старуха принесла блюдо с хлебом, сыром, виноградом и обещанное вино — густое, пряное, пахнущее корицей и гвоздикой, — а также простое шерстяное платье тёмно-синего цвета, слегка выцветшее от времени, но чистое и тёплое. Она молча положила его на спинку стула и вышла, прежде чем Алистер успел поблагодарить.

— Переоденься, — сказал он. — Я отвернусь.

И действительно отвернулся. Этот жест тронул Лирэль больше, чем всё остальное. Он не пялился, не пользовался ситуацией, не требовал благодарности. Просто стоял у окна, глядя на море, и ждал. Она быстро скинула мокрое платье, натянула сухое — ткань была мягкой, чуть грубоватой, но приятной к телу, — и тихо сказала:

— Готово.

Он обернулся, и Лирэль снова увидела в его глазах то самое восхищение, от которого у неё внутри всё переворачивалось.

Они сели у камина. Пили вино. Ели хлеб и сыр. Алистер задавал вопросы — осторожно, не настаивая, но с искренним интересом. Она отвечала — коротко, уклончиво. Повторила, что бежала и не хочет возвращаться.

— От кого? — спросил он.

— От отца, — почти не солгав, ответила Лирэль. Ведь тёмный и есть её создатель — значит отец.

Остального Алистер не спрашивал — и она была благодарна.

За окнами темнело. Море шумело где-то внизу, и звук его был похож на дыхание огромного спящего зверя. Лирэль чувствовала, как усталость наваливается на плечи.

— Останешься? — спросил Алистер.

— А можно?

— Не здесь. В замке — нельзя. Слухи, чужие глаза, жена... — он осёкся, но не отвёл взгляда. — Но у меня есть уединённое место. Дом на виноградниках. Туда никто не приходит, только Нэн. Если хочешь — оставайся там. Просто предлагаю кров.

Она посмотрела на него: на рыжие волосы, в которых играли отблески камина, на широкие плечи, обтянутые простой белоснежной рубахой, на руки, сложенные на коленях — большие, сильные, но сейчас расслабленные, открытые. Он просто предлагал.

— Хорошо, — сказала она. — Останусь.

Домик оказался именно таким, каким она его себе представляла: маленький, каменный, с очагом и узкой кроватью, застеленной выцветшим покрывалом. На столе — кувшин с водой, на полке — пара книг. Окно выходило на море. Вокруг только лозы, оливы и тишина.

Нэн принесла хлеб и сыр, растопила очаг, проверила, не дует ли из окон.

Здесь, среди виноградников, началась новая жизнь Лирэль.

Глава 9.2. Лирэль

Дни, что последовали за этой встречей, слились для Лирэль в один долгий, тёплый, золотистый сон. Она никогда не жила так. Она вообще никогда не жила — только существовала, выполняла приказы, служила тьме. Здесь же, на Драконьем Пике, время текло иначе. Медленно. Вкусно. Каждое утро она просыпалась в мягкой постели, ела горячую пищу — простую, сытную, приготовленную заботливыми руками старой Нэн. Каждый вечер смотрела на закат, море меняло цвет — от бирюзового до алого, от алого до лилового, — и ветер трепал светлые волосы, пахнущие солью и травами.

Алистер не раз заговаривал о прошлом Лирэль, осторожно спрашивал, но не давил. Она всякий раз отвечала:

— Я не могу сказать всей правды, иначе мне придётся уйти.

Он перестал задавать вопросы.

Алистер приходил к ней каждый день. Иногда утром, до совета с управляющим. Иногда днём, с прогулки верхом. Иногда вечером, усталый после долгих дел, но с неизменной улыбкой. Он рассказывал ей о виноградниках, о заводе, о море. О том, как мальчишкой мечтал стать моряком. О том, как не любит светские приёмы и пустые разговоры. О жене — Авроре, — с которой его связывал договорной брак, уважение, но не любовь. Он говорил о ней без осуждения, без жалоб, просто как о факте своей жизни, и это тоже было странно. В мире, откуда пришла Лирэль, браки не заключались по расчёту. Их вообще не заключали. Тёмные девы не были жёнами. Они были оружием.

— Ты несчастлив с ней? — спросила однажды Лирэль.

Алистер задумался.

— Нет. Она хорошая женщина. Добрая. Заботливая. Но... — он запнулся, подбирая слова, — ...это не то.

— Что «не то»?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах плескалось то самое, чему Лирэль всё ещё не знала названия.

— Когда я с тобой, — тихо сказал он, — я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Как будто до этого я просто спал.

И тогда Лирэль поняла: то, что она чувствовала к нему, — можно описать так же. Они оба были пленниками — он своего титула, она своего долга. И оба, встретившись, вдруг проснулись.

Она подалась к нему. Алистер обнял её — осторожно, почти благоговейно, будто боялся спугнуть. Его руки, сильные и грубые, касались её с неожиданной нежностью. От него пахло лошадьми, морем и тем самым вином с корицей. Лирэль закрыла глаза и впервые в жизни позволила себе быть слабой.

Ночь накрыла Драконий пик, и море за окнами вздыхало, как живое.

Потом были ещё ночи. И ещё дни. И каждый из них был наполнен им. Его голосом, его смехом, его прикосновениями. Он показывал ей виноградники и рассказывал о сортах лозы. Водил на завод и объяснял, как плавится стекло. Катал на лошадях вдоль берега, и ветер бил им влица, Лирэль смеялась — впервые за всю свою жизнь. Она, тёмная дева, созданная для смерти, смеялась, как обычная женщина.

Лирэль знала, что это ненадолго. Знала с самого начала. Её кровь была тьмой, а тьма не прощает беглецов. Рано или поздно Арроган найдёт её. Рано или поздно ей придётся уйти — или погибнуть, увлекая за собой тех, кто стал ей дорог.

Но она гнала эти мысли. Она хотела жить сейчас. Здесь. С ним.

А потом Лирэль поняла, что беременна.

Это было странное чувство. Ничего подобного она никогда не испытывала. Тёмные девы не рожали — они были бесплодны по замыслу создателя. Но она, сбежав из цитадели, сбежала и от этого проклятия. Или, может быть, любовь сотворила чудо. Как бы то ни было, внутри неё теплилась жизнь. Маленькая, хрупкая, но невероятно сильная. Лирэль чувствовала её — не магией, а чем-то иным, первобытным, животным. Чувствовала, как бьётся крохотное сердце, как течёт кровь, в которой смешались тьма и свет, эльфийское и человеческое.

Она сказала Алистеру не сразу. Боялась того, что это значило. Ребёнок связывал её с этим миром навсегда. Делал уязвимой. Делал смертной.

Но когда она наконец сказала — он встал на колени, прижался щекой к её животу и заплакал. Молча. Скупо. По-мужски. А потом поднял глаза — серые, как море перед штормом, — и сказал:

— Я люблю тебя. Больше жизни.

И Лирэль, которая никогда не знала, что такое любовь, вдруг поняла: вот оно. То, ради чего Гаррет Бёрг смотрел на далёкий берег с такой тоской, что у неё самой защемило сердце. То, ради чего он ушёл, оставив жену и нерождённого сына. То, ради чего она сама готова была умереть.

Роды начались раньше срока. Глубокой ночью, когда замок спал, а море за окнами выло, как раненый зверь. Лирэль знала, что это конец. Её тело, созданное из тьмы и магии, не было приспособлено для рождения жизни. Ребёнок разрывал её изнутри, и вместе с болью пришло оно — знакомое, ледяное, неумолимое.

Зов.

Арроган нашёл её. Она чувствовала его приближение, как чувствуют приближение грозы — по тому, как холодеет воздух, как сгущаются тени, как замирает сердце. Он знал, где она. И он не простит.

— Нэн! — позвала Лирэль.

Старуха возникла на пороге, будто ждала. Служанка, повидавшая на своём веку столько рождений и смертей, сразу поняла, что дело плохо. Она не стала звать лекаря — какой лекарь поможет эльфийке? — а просто засучила рукава и принялась за работу. Её руки, узловатые и сильные, двигались уверенно, без суеты. Она командовала, как генерал на поле боя: «Воды! Полотенца! Дыши, девонька, дыши!»

Лирэль дышала. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь ледяной зов, который становился всё громче. Она знала, что не переживёт эту ночь. И была готова. Ради ребёнка. Ради него. Ради того короткого, но яркого счастья, которое подарил ей этот рыжеволосый мужчина с серыми глазами.

Ребёнок появился на свет под утро. Девочка. Крохотная, сморщенная, с огненно-рыжим пушком на макушке. Она закричала — громко, требовательно, яростно, — и этот крик был самым прекрасным звуком, который Лирэль когда-либо слышала. Прекраснее, чем шум моря, чем смех Алистера.

— Рыжая, — прошептала Нэн, заворачивая младенца в тёплую ткань. — Вся в отца. Ни капли эльфийского, надо же.

— Дай мне её, — попросила Лирэль.

Старуха поднесла ребёнка. Лирэль взяла дочь на руки — в первый и последний раз. Силы уходили. Она чувствовала, как холод подступает к сердцу, как тьма сгущается в углах комнаты.

— Как ты назовёшь её? — спросила Нэн. Голос её дрогнул.

— Лорелея, — прошептала Лирэль.

Она поцеловала рыжую макушку, вдохнула запах — молоко, кровь, жизнь, — и закрыла глаза.

— Позаботься о ней, — сказала она Нэн. — И о нём. Обо всех позаботься.

— Позабочусь, — хрипло ответила старуха. — Ты не сомневайся. Иди с миром.

И Лирэль ушла.

Тьма приняла её — не как блудную дочь, а как врага. Но ей было всё равно. Она своё дело сделала. Она прожила эту короткую, яркую, человеческую жизнь, познала любовь и оставила после себя нечто большее, чем смерть.

Глава 10. Лорелея

Лея смотрела Агате вслед, и каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым, густым набатом. Воительница бежала, продираясь сквозь серую массу снарков, её топор взлетал и опускался, прокладывая путь. Лея видела каждое движение, каждый замах, каждую тварь, что тянула к подруге когтистые лапы. Внутри уже клокотала целая вселенная огня, сжатая до размеров крохотного солнца, которая билась под рёбрами, распирала грудную клетку, требовала выхода. Лея сдерживала её из последних сил, ждала, пока топор воительницы вонзится в лёд. Когда лезвие наконец раскололо белую корку и Агата, не оглядываясь, рухнула в озеро, Лея позволила себе выдохнуть. Короткий, рваный выдох, в котором смешались боль, облегчение и любовь. «Агата в безопасности. А всё остальное... всё остальное сейчас сгорит. Вместе со мной».

Алмазный стержень хрустнул на зубах, и мир побелел.

Сначала пришла боль — такая, какой Лея не знала никогда. Она родилась где-то глубоко, в самой сердцевине существа, там, где дремала сила, которую княжна всю жизнь пыталась обуздать. Теперь эта сила вырвалась наружу, и каждый нерв, каждая жилка, каждая крохотная клеточка её тела закричали разом. Лея ощутила, как кровь вскипает в жилах, как жар поднимается от живота к груди, к горлу, к лицу, и кожа натягивается до предела, готовая лопнуть. Перед глазами заплясали алые и белые пятна, в ушах зазвенело — тонко, пронзительно, словно где-то внутри черепа лопнула струна.