Эльфийское стекло 3

Лея хотела закричать, но вышел только беззвучный хрип. Во рту стоял вкус крови и раскалённого металла.

А потом всё изменилось.

Это случилось в одно короткое мгновение. Только что тело корчилось в муке, и вдруг боль исчезла, сменилась чем-то совершенно другим. Лея словно провалилась сквозь собственное страдание и вынырнула по ту сторону — там, где боли не существовало. На её место пришла эйфория. Чистая, ослепительная, всепоглощающая. Такая, какую она испытала когда-то давно, в злосчастном переулке Змеиной бухты, когда пламя впервые вырвалось из неё. Только теперь всё было в тысячу раз сильнее.

Пламя больше не жгло. Оно стало ею, а она — им. Лея чувствовала каждый язычок огня, каждый выброс магической силы, каждую искру, что разлеталась над озером, как часть себя. Она была и факелом, полыхающим в эпицентре взрыва, и волной жара, что катилась по льду, и столбом света, уходящим в небо. Она была всем одновременно.

Тело исчезло. И в этом новом, невесомом, непостижимом состоянии Лея ощутила покой — глубокий, как океан, и тёплый, как нагретая солнцем морская вода. Она висела в центре огненного шторма, и шторм этот был ею, и не было ни страха, ни сожаления, ни мыслей о прошлом.

Только свобода.

Где-то на периферии мелькали образы. Вот снарки, что бежали к ней, осыпаются пеплом. Вот чёрный единорог одной из тёмных дев встаёт на дыбы, и его седок отшатывается, закрывая лицо. Вот озеро вспухает волной, и лёд крошится, как яичная скорлупа. Лея видела всё это разом, каждую деталь, каждое движение — и в то же время ни на чём не задерживала внимания. Это было похоже на сон: яркий, детальный, но ускользающий, не оставляющий следа.

А потом Лею выдернуло из самой реальности. Ощущение было такое, будто кто-то невидимый, огромный, равнодушный намотал её на кулак, как нитку, и рванул из ткани мира. Лея попыталась закричать — и не смогла. Попыталась удержаться за что-нибудь — но цепляться было нечем. Только ослепительная вспышка, только головокружительное чувство падения, и мир, который она знала, свернулся в точку и погас.

Тишина.

Она навалилась внезапно — такая глубокая, такая абсолютная, что Лея сначала подумала, будто оглохла или перестала существовать. Не было ни шума ветра, ни треска пламени, ни криков, ни даже биения собственного сердца. Вообще ничего. Пустота — звонкая, плотная, как вата.

Паника, которая должна была накрыть её с головой, почему-то не приходила. Страх был где-то рядом, Лея ощущала его, как ощущают холод, просачивающийся сквозь закрытое окно.

«Где я?»

Мысль прозвучала гулко, как камень, брошенный в колодец. Лея ждала эха, но его не было. Пустота поглотила звук — если можно назвать звуком то, что прозвучало лишь внутри неё самой.

«Я жива? Я умерла?»

Вопросы повисли без ответа. Но вместе с ними пришло странное, необъяснимое чувство: она была жива — не так, как раньше, но всё же жива. Лея попыталась осмотреться — и в тот же миг пустота начала меняться.

Это началось с краёв. Темнота, которая окружала её, стала не такой глубокой. Появились оттенки: угольно-чёрный, пепельно-серый, тускло-багровый. А потом пошёл пепел. Сначала редкие хлопья, кружащиеся в невесомости, как снежинки в безветренный день. Потом всё больше и больше, и вскоре всё пространство — или то, что его заменяло, — заполнилось густой, медленной метелью из чёрной золы. Хлопья были крупными, с рваными краями, и каждый, падая, оставлял за собой едва заметный дымный след. Они кружились, сталкивались, слипались в комья и снова рассыпались, подчиняясь какому-то своему ритму.

Лея смотрела на них. В этом зрелище было что-то гипнотическое, затягивающее — как в пламени костра, на которое можно глядеть часами.

Постепенно из пепельной завесы начали проступать очертания. Сначала смутные, как мираж в пустыне. Потом всё более чёткие. Лея узнала место. То самое, где всё случилось. Но оно выглядело иначе — словно она смотрела на него сквозь грязное, закопчённое стекло или сквозь толщу мутной воды. Очертания скал дрожали, деревья казались размытыми тенями, а небо — низким, серым, без единого просвета. Всё было подёрнуто маревом, которое колыхалось, как занавеска на сквозняке, и это марево состояло из того же чёрного пепла, что кружился повсюду.

Лея стояла на том же месте, где мгновение назад бушевал огонь. Только теперь всё было покрыто слоем пепла. Толстым, мягким, как первый снег. И пепел всё падал и падал, засыпая и землю, и камни, и то, что осталось от снарков.

Лея сделала шаг. Нога не почувствовала опоры. Теперь она видела озеро. Лёд исчез полностью, вода была чёрной, маслянистой. На дальнем берегу, где должны были быть скалы, клубился густой туман.

У кромки воды стояла на коленях Агата. Лея сразу узнала подругу — по коренастой фигуре, по растрёпанным тёмным волосам, по тому, как она держала руки. Агата стояла на коленях, запустив пальцы в чёрную землю, и её плечи вздрагивали. Она что-то кричала — Лея видела, как открывается её рот, как напрягается шея, — но звук доходил странно: глухо, неразборчиво, будто из-под воды.

Лея попыталась подойти, но пространство снова дрогнуло, и фигура Агаты отдалилась. Марево сгустилось, скрывая подругу, и когда через мгновение рассеялось, никакой Агаты уже не было. Взору предстала только воронка, пепел и оплавленный меч, торчащий из земли, как одинокий памятник.

Пепел всё падал. Княжна поймала в ладонь мелкую взвесь, поднесла к лицу, осторожно сжала пальцы и растёрла пепел. Он рассыпался на крохотные крупицы, но рука не почувствовала ничего. Ни тепла, ни холода, ни прикосновения. Только пустоту.

«Я здесь, но не здесь», — подумала Лея.

И в этот миг краем глаза она уловила движение.

Там, где марево было особенно густым, где чёрные хлопья сбивались в плотные вихри, что-то шевельнулось. Лея повернулась — медленно, словно преодолевая сопротивление воды. Сначала ей показалось, что это просто тень, игра больного воображения. Но тьма сгущалась, набирала плоть, и из пепельного вихря проступили очертания.

Конь. Огромный, чёрный как смоль, с длинной, струящейся гривой, которая развевалась, словно под водой, хотя ветра не было. Его кожа лоснилась, переливалась в скупом свете — тёмно-синими, фиолетовыми, антрацитовыми отблесками. Мышцы перекатывались под шкурой при каждом шаге — медленном, бесшумном, грациозном. Копыта не касались земли. Они ступали по пеплу, не оставляя следов.

Глаза единорога горели багровым. На лбу, чуть выше глаз, поднимался рог — длинный, витой, матово-чёрный, заостряющийся к кончику, с крохотной каплей тьмы на самом острие. Эта капля дрожала и, казалось, была готова сорваться и упасть, но всё не падала.

Ноктюрн. Тот самый, из легенд, которыми пугали детей. Проводник душ, вестник смерти. Он отличался от тех, что принесли на спинах тёмных дев. Этот был мощнее, за ним клубился чёрный сумрак. Из пасти капала слюна — тёмно-бордовая. А может, то была кровь. Лея ощутила леденящий ужас, едва увидела его.

Но к страху примешивалось и другое чувство — восхищение. Ноктюрн был жу