Способный дотянуться до звезд

Маленький Бьерн проснулся первым. Выскочив из кровати, мальчик, даже не обув толком сапоги, побежал к деревянному настилу у мастерской. В его кармане лежала сосновая фигурка. За ночь, при свете догорающей свечи, он дорезал ей плечи и крутые клыки. Мальчик хотел сделать фигурку самого Эвана, гордо стоящего на туше огромного монстра — Серебряного Волда из старых сказок Йору. Теперь подарок был готов.

Маленький Бьерн толкнул тяжелую, обледеневшую дверь и переступил порог избы. Внутри царил мертвый, вымораживающий кости холод. Печь остыла еще ночью, и воздух казался застывшим, словно в склепе.

Эван всегда жил удивительно аккуратно, вопреки суровому быту Фригуса. Поношенная одежда не валялась где попало, а висела на резных деревянных колышках; сапоги у входа были вычищены и аккуратно смазаны жиром, а на полированном столе не осталось ни единой крошки. На лавке возле входа аккуратно, словно приготовленный к долгой зиме запас, лежал его второй комплект поношенной одежды. Дальше ровным рядом расположились инструменты для резьбы по дереву, чистый холст, запасные кожаные ремни, аккуратно смотанная бечевка, дополнительные ножи для охоты и разделки туши. Самое главное — меч с вырезанной головой дракона на рукоятке, он лежал нетронутым уже какое-то время.

Единственное, что нарушало этот идеальный порядок - старая дыра в бревенчатом потолке, которую Эван так и не успел заделать до прихода бурана. Через нее в темную комнату медленно сочился снег. Белые хлопья медленно падали прямо на середину пустого деревянного стола, где лежал плотный, пожелтевший холст бумаги. Строчки, выведенные спешным, дрожащим почерком когда-то очень давно. Жаль, что Бьерн еще не умел читать, чтобы понять содержимое этого письма. Снег постепенно превращался в аккуратный сугроб, как песочные часы, точно отсчитывающие время жизни этого дома.

— Эван!.. — громко позвал Бьерн, но ему никто не отозвался. Мальчик выбежал на растоптанную утреннюю тропу:

- Эван, ты где? Смотри, я закончил!

Снег хрустел под посиневшими от холода ногами, когда мальчик бегал от избы к избе.

— Отец! — Бьерн подскочил к Торстейну и его работникам, тяжело вонзавшим лопаты в заледеневшие сугробы у складов. — Вы Эвана не видели? Я фигурку доделал! Смотрите, он тут Волда побеждает!

Плотники замерли. Один из них, не поднимая глаз, лишь сильнее сжал черенок лопаты, а второй глухо сглотнул и отвернулся в сторону леса, словно не слыша ребенка. Никто не проронил ни слова. Лишь тяжелый скрежет железа о лед возобновился с новой, нервной силой.

— Не видели, сынок. — тихо ответил отец, отворачиваясь от Бьерна.

— Да что с вами сегодня?! — выдохнул мальчик, сжимая сосну в кулаке, и побежал дальше, к центральным воротам.

Там, скрестив могучие руки на груди, неподвижно стоял лорд Хардрик. Снег медленно оседал на его меховом плаще, а в каменном взгляде, устремленном на заваленные ворота, читалась усталость тысячи зим.

— Лорд Хардрик Снорсен! — Бьерн дернул его за край тяжелого кафтана. — Где Эван? Он что, куда то в лес ушел? У него в избе снег на стол валит, а меч остался! Он же никогда меч не забывает!

Хардрик медленно опустил взгляд на мальчика. На секунду в глазах сурового северянина мелькнуло что-то похожее на дикую, беспомощную боль. Лорд тяжелой ладонью накрыл макушку Бьерна, отряхнул с нее снег и сквозь сжатые зубы, проговорил:

— Иди домой, Бьерн. Помоги матери у очага.

— Но фигурка...

— Ступай домой, — отрезанным, не терпящим возражений тоном повторил Хардрик и снова отвернулся к воротам, будто превратившись в статую.

Сердце мальчика забилось чаще, подступая к горлу липким страхом. Непонимание давило сильнее морозного воздуха. В поисках хоть какого-то ответа Бьерн бросился к краю площади, где на крыльце своей избы сидел старик Йору. Старец смотрел в одну точку поседевшим, за одну ночь постаревшим на десятилетия.

— Дядя Йору! — Бьерн взбежал по обледенелым ступеням, задыхаясь от бега и мороза. — Скажи хоть ты! Куда Эван делся?! Он же обещал показать, как бросать резчик! Почему все молчат?!

При звуке этого голоса Йору вздрогнул, словно от удара плетью. Старик судорожно отвернулся, впившись скрюченными пальцами в обледенелые перила с такой силой, что затрещало дерево. Его челюсти сжались до хруста костей.

— Йору?.. — голос Бьёрна дрогнул.

Старик медленно опустил голову. По его глубоким морщинам, теряясь в седой бороде, тихо потекли слезы, мгновенно замерзая на морозе. Йору судорожно сглотнул, так и не решившись встретиться взглядом с мальчиком, и лишь слабо, дрожащей рукой указал в сторону дома Бьерна.

— Иди к матери, Бьерн... — выдохнул старик, и в его шепоте звучало столько горькой, нечеловеческой боли, что у мальчика перехватило дыхание. — Ступай к маме.

Бьерн, поджимая посиневшие губы, отступил от крыльца и бегом пустился к своему дому. В сенях пахло сушеными травами и дымом. Марта, стояла в центре комнаты, перебирая замерзшую крупу. Её руки дрожали, а глаза были красными, словно она не смыкала глаз всю ночь.

— Мама! — Бьерн влетел в избу, подбегая к ней и вытаскивая сосновую фигурку. — Все молчат! Отец отворачивается, Йору плачет! Где Эван?! У него в избе вообще никого нет, а все вещи остались!

Марта медленно опустилась перед сыном на колени. Её теплые, пахнущие хлебом и дымом ладони обняли посиневшие щеки мальчика. В её взгляде чувствовать тихая скорбь.

— Бьерн, послушай меня, — твердо произнесла мать, глядя ему прямо в глаза. — Не жди больше Эвана. Он... у него своя дорога. За пределами Фригуса, за снегом. Он сделал то, что должен был, и больше не вернется в Хордалин. Забудь о нем, сынок. Не ищи его.

— Но он же обещал! — вырвалось у Бьерна, и на его глазах наконец выступили слезы обиды. — Я же не подарил ему фигурку! Я так старался…

— Жизнь не спрашивает про обещания, - Марта крепче прижала голову сына к своей груди. — Иногда люди уходят, чтобы спасти и защи...

Договорить она не успела.

За окнами избы, разрывая морозную тишину Хордалина, раздался тяжелый, кованый гул рога. От этого звука задрожала посуда на полках и стекла в оконных рамах.

Марта вздрогнула и мгновенно изменилась в лице, вся краска сбежала с её щёк. Она рывком поднялась на ноги, заслоняя собой окно.

— Сиди здесь, — резко, не терпящим возражений тоном приказала она, указав на тяжелый занавес у очага. — Залезь на печь и не выходи, пока отец не вернется. Ты меня понял, Бьерн? Не выходи!

Не дожидаясь ответа, Марта накинула на плечи полушубок и выскочила на морозный порог, торопливо направляясь к Торстейну, который уже стоял на площади.

Бьерн остался один в затихающей избе. Но усидеть за очагом, когда во всем городе поднялся шум, было очень трудно...

С юга, проезжая поваленные от ночной бури ворота, в город въехал отряд Цитадели.

Впереди на черном жеребце, восседал он. Тот самый чиновник Совета Аурелиса. Тощий, вытянутый, в высоком бархатном кафтане с мехами на плечах, под которым висели тяжелые серебряные цепи Кодекса. Его узкое, крысиное лицо с тонкими, вечно поджатыми губами выражало брезгливость к каждому бревенчатому дому Хордалина. За его спиной молчаливой, зловещей стеной двигались Палачи. Целая орда из тридцати человек, в черных, латных доспехах, с оголенными предплечьями, на которых алым, болезненным светом горели столичные звездные метки.

Хордалин мгновенно замер. На площадь начали выходить жители, но перед черными копьями Палачей люди отступали в страхе, вжимаясь в стены изб и прижимая к себе испуганных детей.

Хардрик Снорсен вышел вперед, его — рука сама собой легла на рукоять меча.

— Лорд Снорсен, мой друг! Снова здравствуй! — чиновник даже не сошел с коня. Его въедливый, сухой голос резал уши. Узкая рука в белоснежной перчатке медленно развернула пергамент с багровой печатью Цитадели. — Приказом Совета Пяти отчёт по Фригусу за этот квартал признан недействительным. Зафиксированы систематическое несоблюдение северного налога и, что более важно, вопиющие нарушения! В частности, браконьерство!

Он мельком посмотрел на сжавшего кулаки Хардрика, и его тонкие губы искривились в ещё более ехидной, голодной улыбке человека, держащего в руках чьи-то жизни.

— Заготовка дичи в обход Кодекса, утаивание шкур и, разумеется, укрывательство проклятого дома Кальда, — продолжал чиновник, брезгливо поправляя перчатку и наслаждаясь тем, как ужас сковывает площадь. — Вы думали, Аурелис не видит ваших мелких грешков в этой глуши, маленькие крысы? Исчезновение Эвана, сына бедных Кальда и Эйлин.. Как жалко… Мы намеревались его допросить, но что-то я не наблюдаю мальчика . Это окончательно доказывает гниль вашего города. Поскольку Эван где-то скрывается, мы сейчас медленно, но очень подробно попытаемся узнать, где именно он спрятался.

Среди толпы пронесся тяжелый, испуганный шепот.

— Оставь их, гнида! — прорычал Хардрик, — Они простые плотники! Проваливай!

Чиновник лишь мельком повернул голову и брезгливо поправил белую перчатку. Наклонившись с седла к самому уху лорда, он произнес следующие слова тихим, ядовитым шепотом. Так, чтобы их слышал один только Хардрик:

— Опусти меч, лорд Снорсен, не будь глупцом... Или ты забыл Трактат о Клятве? Одно твое движение, и мои Палачи выжгут весь Хордалин до последнего младенца. Хочешь похоронить свой город до наступления ночи?

Чиновник сделав паузу, прищурился, и в его глазах вспыхнуло чистое, садистское наслаждение. Он физически ощущал, как зажимает горло северянина в тиски, как ломает его гордость. Он уже победил, и эта победа пьянила его сильнее любого столичного вина.

— Знаешь, что будет после? — продолжал он смаковать каждое слово, едва не касаясь губами уха Хардрика. — Мы пойдем дальше. В каждый поселок Фригуса. Мы будем жечь избу за избой, пока земля не обуглится, а из-под снега не начнет вонять сожженным мясом. И знаешь, кого мы оставим единственным живым? Тебя. Ну же, лорд... вонзи меч. Сделай первый шаг. Не бойся. — расплывшись в глумливой улыбке умолял чиновник.

Хардрик замер. В его глазах вспыхнула дикая, беспомощная ярость воина, у которого отняли право на бой. Челюсти лорда сжались так, что изо рта выступила сухая кровь. Он медленно, с тяжелым хрустом разжал посиневшие пальцы на рукояти меча и отступил на шаг, опуская голову под давящим, торжествующим взглядом чиновника.

По приказу столичного гостя Палачи приволокли из избы лорда Хардрика массивное резное кресло и поставили его прямо посреди заснеженной площади. Чиновник вальяжно опустился на бархатные подушки, не обращая внимания на ледяной ветер, витавший над Хордалином. Слуга с поклоном подал ему серебряный кубок, а в сухой морозный воздух поднялся пар от горячего, пряного вина.

Чиновник сделал медленный глоток, откинулся на спинку и с ядовитой, сладкой улыбкой окинул взглядом сжавшуюся толпу.

— Так... Где же мое дорогое семейство браконьеров? Уважаемый Торстейн Грим! Вы где? А-а-а, вот же вы! — с наигранным удивлением протянул чиновник, указывая пальцем в белоснежной перчатке на торговца и его жену, которых Палачи швырнули на колени в снег.

Чиновник прищурился, наслаждаясь тишиной площади, и качнул кубок.

— Начнем с малого, Торстейн. Куда вы вывезли незарегистрированную пушнину из Фригуса? Сколько соболиных шкур ушло в обход казны Аурелиса?

Торстейн поджал губы и тяжело выдохнул:

— Я... Я ничего не вывозил, господин! Я все объяснил в прошлый раз, я все..

Чиновник даже не выслушал его до конца. Он слегка качнул головой, сделал ещё один маленький глоток вина и произнес сухо, почти ласково:

— Неправильно.

Палач в черных латах шагнул вперед. Тяжелая кожаная плеть со свистом рассекла морозный воздух, вонзаясь в спину Торстейна. Охотник согнулся пополам, выбивая грудью снежный наст, но не закричал — лишь глухо застонал через сжатые зубы.

— Торстейн! — раздался отчаянный, сорванный крик Марты. Стоя на коленях рядом с мужем, она в ужасе забилась, пыталась вырваться из хватки второго Палача и протянуть к Торстейну дрожащие руки. — Оставьте его! Пощадите! Он же всё сдал, до последней шкуры!

Чиновник лишь едва заметно поморщился от её крика, будто от назойливого шума, и не спеша отпил из серебряного кубка.

— Теперь вопрос вам, моя ненаглядная: В каком именно месте на границе Фригуса ваш передавал контрабанду скупщикам? — продолжал он сухо, рассматривая пряный пар над вином.

— Я… Он ничего не вывозил... — хрипела Марта, пытаясь подняться с снега. — Все шкуры были с клеймом вашей же Цитадели! Я видела это своими глазами!

Чиновник с фальшивым, утрированным огорчением прижал руку к груди, слегка наклонив голову, а затем отпил из кубка и с ядовитой, ехидной улыбкой развернулся обратно к толпе:

— Ах, какая жалость! Опять неправильно.

Он со скучающим видом перевел взгляд на заснеженные крыши, не спеша причмокивая горячим вином.

Плеть снова рассекла воздух со свистящим треском. Тяжелый кожаный хвост содрал ткань полушубка и вонзился прямо в плечи Марты. Женщина забилась на заледеневшем насте, и её дикий, раздирающий душу крик разорвал оцепенение площади. Чиновник же лишь поморщился от громкого звука и жестом приказал слуге подлить ещё немного из кувшина.

Хардрик не выдержал. Меч с сухим, хищным скрежетом на половину ладони вышел из ножен. По всей площади пронесся гул — плотники и охотники вскинули головы, старик Йору судорожно вцепился в перила. Воин готов был шагнуть вперед и снести голову столичной мразям прямо в его резном кресле.

Но чиновник даже не вздрогнул. Он лишь медленно, смакуя пар от вина, сделал ещё один глоток и тихо щелкнул пальцами.

Из первого ряда толпы выскочили два Палача. Их гигантские, закованные в черную броню фигуры с легкостью выдернули из рук обезумевший от страха матери двух детей — Астру и маленького Томаса. По площади прокатился крик. В следующее мгновение два тяжелых, искрящихся синими рунами от звездных меток меча с колючим звоном легли прямо на тонкие, детские шеи.

— Хардрик!.. — закричала мать детей, но Палач лишь сильнее прижал холодное лезвие к коже девочки, и на снег упала первая алая капля.

Хардрик замер. Его рука на рукояти меча задрожала от дикого, нечеловеческого напряжения. Меч вышел еще на пару дюймов, но застыл.

А чиновник... чиновник тихо, откровенно расхохотался. Этот сухой, ехидный смешок, смешанный с ароматом пряного вина, звучал как насмешка над всем Фригусом. Чиновник буквально заходился от удовольствия, наблюдая, как вождь северян превращается в беспомощное создание.

— Опусти это, — выдавил из себя чиновник сквозь смех, вытирая платочком выступившие от веселья слезы. — Смотри, как дергается твоя жила на шее. Ты ведь понимаешь, что одно твое глупое движение — и головки этих милых малышей покатятся по снегу быстрее, чем ты сделаешь шаг?

Чиновник поднялся с кресла, передал кубок слуге и, едва удерживая ехидную ухмылку, сделал пару вальяжных шагов к Хардрику, чтобы наклониться к его уху и продолжить допрос с уже знакомым ядовитым шепотом...

— Где же сын Кальда? — громко произнес чиновник, отступая обратно к креслу и вытирая губы.

— Ну что же, мои дорогие, последний вопрос! Где Калинор Эван?

— Мы не знаем... — хрипел Торстейн, сплевывая кровь из разбитых губ. - Он ушел ночью... Мы правда ничего не знаем...

— Эх, снова неправильно! — с фальшивой досадой протянул чиновник, откидывая голову на спинку кресла.

Он протянул пустой кубок виночерпцу:

— Подлей-ка ещё. От этих вопросов в горле пересохло.

Трясясь от страха, заглянул в пузатый кувшин, накренил его и глухо прошептал:

— Господин... Вино закончилось.

Чиновник на секунду замер. Его ехидная улыбка мгновенно сменилась выражением ледяного, брезгливого раздражения. Он со вздохом швырнул серебряный кубок прямо в снег у ног Торстейна.

— Закончилось вино? — тихо, с глубокой досадой проговорил он. Затем наклонился к избитой паре и одарил их самым ядовитым взглядом. — Ладно, я с самого начала ожидал, что вы, многоуважаемый браконьер Торстейн Грим и ваша шлюха-жена, не сможете дать мне хоть что-то полезное. Грязные свиньи... Вы только перевели моё драгоценное время и столичный напиток.

Он поднялся с кресла, поправляя белоснежные перчатки, и махнул рукой Палачам:

— Снимите с этой дряни все шмотки. Раздеть ее догола и повесить на воротах Хордалина. Точнее, что от них осталось. Пусть висит на морозе, пока не превратится в кусочек льда — в назидание каждому, кто вздумает нарушать законы Кодекса. А муж пусть смотрит, прежде чем сдохнуть самому.

Палачи шагнули вперед. Женщина вскрикнула, когда грубые перчатки в железе сорвали с нее одежду.

И именно в этот момент, не выдержав шума и наплевав на приказ матери, из дверей дома выбежал Бьерн.

В его руке все еще была зажата сосновая фигурка. Его глаза расширились от нечеловеческого ужаса, когда он увидел полуобнаженную мать на окровавленном снегу, стоящего на коленях отца и Палачей, петлей захлестывающих веревку.

— МАМА! ПАПА! — сорванным детским голосом закричал Бьерн и бросился вперед.

Чиновник мельком повернул голову на тонкий детский крик. На его лице расплылась мерзкая, глумливая ухмылка, и он тихо, с садистским удовольствием прыснул:

— Оу... Прямо на глазах у собственного щенка? Какая жалость…

Хардрик Снорсен, стоявший ближе всех, рывком перехватил мальчика. Лорд до боли прижал Бьерна к своей груди, удерживая вырывающегося, бьющегося в отчаянной истерике ребенка.

Бьерн, задыхаясь от слез и страха, вслепую вырывался из хватки лорда, и в какой-то момент ему удалось на секунду выкрутить голову из-под тяжелой ладони Хардрика.

Взгляд мальчика вонзился в ворота Хордалина. Палачи захлестнули грубую веревку на шее Марты. Через миг полуобнаженное тело матери вздернули над сугробами. Она забилась в петле, хрипя и судорожно хватая ледяной воздух, пока чиновник со скучающим видом поправлял перчатку.

— Мама… Что… С мамой… — выдохнул Бьерн, и этот тонкий, детский шепот буквально потонул в шуме крови, стучащей в его висках.

Его пальцы вцепились в бронированный рукав Хардрика, пытаясь оттолкнуть огромного воина, вырваться, добежать, но лорд сжимал его так, будто сам превратился в железо. Рука Хардрика на груди мальчика ходила ходуном от крупной, нечеловеческой дрожи.

Палачи уже подошли к Торстейну.

Один из них грубым, окованным сталью сапогом пнул торговца в грудь, заставляя согнуться и уткнуться лицом в подтаевший от крови снег. Второй перехватил тяжелый, искрящийся алой руной топор двумя руками.

Оружие казни с сухим, звенящим гулом поднялось над головой охотника.

— Не смотри, Бьерн, не смотри!.. — прорычал Хардрик Снорсен, пытаясь вновь накрыть лицо ребенка своей огромной ладонью, но было поздно.

— Прости их, Бьерн. Эти глупцы не понимают, что твор… — Торстейн не успел договорить. Со свистом рассекая морозный воздух, широкое лезвие обрушилось вниз. Раздался сухой, страшный хруст рассекаемого мяса и костей.

Голова Торстейна отлетела в сторону, с тяжелым глухим стуком упав на снег и окрашивая белоснежный наст густой, дымящейся кровью. Остекленевшие глаза торговца застыли, устремившись прямо на сына.

В этот самый момент, когда взгляд Бьёрна встретился с мертвым взглядом отца, детский кулак сжался с нечеловеческой, дикой силой.

— Папа…

Хрупкая сосновая фигурка в его пальцах хрустнула.

Деревянная голова вырезанного Эвана — старшего брата Бьерна, отвалилась от туловища и с тихим стуком выпала из ладони мальчика, исчезая в дымящемся, красном снегу.

«Он бросил нас».

Эта мысль прожгла детский мозг: «Эван забрал свою жизнь, сбежал, бросив меч и вещи в пустой избе, а маму и папу... маму и папу убили из-за него. Из-за его побега».

Бьерн опустил взгляд на краснеющий под ногами снег, где в дымящейся крови отца лежала деревянная голова вырезанного Эвана.

В детской душе с тихим треском рухнула последняя вера. На её месте зародилась чистая, глубокая и всепоглощающая ненависть к человеку, которого он еще вчера считал своим братом.

— За пособничество в укрывательстве, браконьерство и нарушение Кодекса приговор исполнен, — чиновник развернулся к коню, даже не глядя на падающее безжизненное тело Марты и обезглавленного Торстейна. Он подавил издевательскую смешинку в кулак и взобрался в седло. — Каждый, кто вздумает шутить с Кодексом — разделит участь этих двоих. Отчёт по Фригусу закрыт.