Прокат семейных воспоминаний

Глава 7. Инвентаризация родства

К десяти утра Надежда успела получить в городском архиве только расписку. Запрос по номеру паводкового акта приняли, прижали круглой печатью и велели ждать три рабочих дня. На просьбу посмотреть опись сегодня женщина за стеклом ответила, что сегодня у неё тоже рабочий день и потому она работает по порядку.

— Мне не сам акт, — сказала Надежда. — Только перечень приложений. Там может быть адрес владельца.

— Если адрес есть в перечне, он считается частью акта.

— Тогда название организации, которая передала вещи.

— Если организация есть в перечне, она тоже считается частью акта.

Женщина вернула ей паспорт и оставила у себя копию заявления. На расписке номер П-198 стоял в левом верхнем углу, а внизу мелко было напечатано: «Ответ может быть подготовлен ранее установленного срока». Эта фраза была единственным проявлением надежды во всём городском архиве.

В прокат Надежда пришла без пяти десять. Гостевая карточка открыла наружную дверь и отказалась открывать служебную. Тимур увидел её через стекло, но впустил не сразу: сначала дописал строку в журнале, затем проверил часы и только после этого приложил свой ключ.

— Опоздание на четыре минуты, — сказал он.

— До комиссии ещё пять.

— Инспектор пришла в девять двадцать.

В раздевалке висело незнакомое серое пальто. Под ним стояли сухие мужские ботинки маленького размера. Надежда почему-то решила, что инспекторка окажется пожилой, и успела представить строгое лицо, медленную речь, очки на цепочке. Женщина, сидевшая в кабинете Орлова, была моложе Надежды лет на пять. Короткие волосы лежали так ровно, будто она стриглась утром. Перед ней стояла открытая коробка с карточками, и каждую она брала за верхний край двумя пальцами, не сбивая порядок.

Орлов представил её без должности:

— Инга Сергеевна Малова. Надежда Крылова, оценщик первой категории.

— Временно отстранённый, — уточнила Инга.

— От работы с носителями.

— В объяснительной написано «до решения комиссии». Поэтому пока отстранённый оценщик.

Она не предложила Надежде сесть. На свободном стуле лежала синяя папка с гербом города. У окна расположились начальница больничного корпуса Марина Петровна и юрист проката Глеб Ильич. Тимур остался у двери с журналом. Комиссия была собрана так, словно собирались решать судьбу человека, хотя на столе лежала только жестяная коробка ПФ-17, опечатанная белой полосой.

Инга сняла пломбу не ножницами, а линейкой. Проверила подписи Надежды и Тимура, записала, что повреждений до вскрытия нет, и положила носитель на серую салфетку.

— Кто может коротко объяснить, что именно здесь хранится? — спросила она.

Орлов начал с истории учреждения: восстановительная мастерская после паводка, городской эксперимент, преобразование в прокат, социальные тарифы. Инга слушала, не перебивая, и на словах «уникальный гуманитарный фонд» перевернула пустой лист в блокноте.

— Я спросила про этот носитель.

— Пакет семейного возвращения, — сказал Орлов. — Устойчивый бытовой профиль с положительной эмоциональной окраской. Использовался для взрослых клиентов без острых состояний.

— Тридцать шесть раз?

— По электронной базе.

Тимур кашлянул.

— Тридцать восемь подтверждённых выдач. Две ранние записаны только в бумажном журнале.

Орлов посмотрел на него. Тимур не отвёл глаз.

— Согласие владельца? — спросила Инга.

Надежда положила копию договора рядом с коробкой.

— Софья Андреевна Веденеева разрешила однократное воспроизведение для восстановительного исследования. Срок хранения истёк семь лет назад. Коммерческая выдача не разрешена.

— Почему пакет оставался в каталоге?

— Букву «И» перенесли как «индивидуальный», хотя в старой карточке она означала «исследовательский».

— Кто перенёс?

— Не установлено.

— Кто обязан был установить до первой платной выдачи?

Орлов ответил раньше Надежды:

— Учреждение. Это системная ошибка, а не действие одного сотрудника.

— Удобная формулировка для директора.

— И неудобная, если вы записываете внимательно.

Инга записывала внимательно. Потом попросила описание последнего сеанса. Надежда рассказала о Вере: нарушение памяти, больничный корпус, устное согласие, отсутствие второго служебного согласования, чужое имя Соня, остаточная уверенность в затопленном дворе. Она не стала говорить, что мать обняла её. Комиссии это ничего не объясняло, а ей самой мешало держаться фактов.

— Пациентка способна была дать информированное согласие? — спросила Марина Петровна.

— Врач запретил процедуру. Вера сказала, что согласна, если недолго.

— Это не ответ.

— Нет. Достаточной способности подтвердить согласие я не установила.

В комнате стало слышно, как в коридоре аппарат выдачи печатает квитанцию. Один раз он пискнул, потом ещё дважды, требуя бумагу.

— Зачем провели сеанс? — спросила Инга.

— Хотела, чтобы мать меня узнала.

— Узнала?

— Назвала чужим именем.

— Тогда зачем продлили обработку пакета вместо изъятия?

Надежда посмотрела на жестяную коробку. На крышке остался светлый прямоугольник от старой этикетки. Новую бирку она заполняла сама, ровными буквами, чтобы нарушение выглядело как процедура.

— Я надеялась найти донора и понять, почему в переживании присутствуют знакомые матери детали. И оставила себе возможность снова получить доступ.

Глеб Ильич поднял голову от бумаг.

— Последнее предположение в протокол включать необязательно.

— Включать, — сказала Надежда.

Инга впервые посмотрела на неё не как на источник показаний.

— Вы понимаете, что признание намерения ухудшает ваше положение?

— Оно и было моим положением.

Марина Петровна спросила, наблюдается ли ухудшение состояния Веры. Надежда ответила: тревога уменьшилась, ориентирование не улучшилось, настоящие фотографии мать отвергает. Инга попросила разделить последствия болезни и последствия сеанса. Надежда сказала, что по одному случаю разделить их нельзя. Орлов коротко кивнул, будто именно этого ответа ждал.

— Вот почему я возражаю против немедленного вывода о вреде, — сказал он. — Мы имеем нарушение процедуры, которое признаём. Но не доказанный вред от носителя.

— А право донора? — спросила Инга.

— Найдём и урегулируем.

— После тридцати восьми выдач.

— Лучше после тридцати восьми, чем никогда.

Инга закрыла блокнот.

— Комиссия по ПФ-17 не может решить судьбу одного пакета, пока неизвестно, один ли он такой. Мне нужны численность каталога, число действующих согласий, число выдач за последние три года и перечень пакетов, перенесённых из восстановительной мастерской.

— Эти сведения готовятся к плановой проверке, — сказал Орлов.

— Плановая проверка началась сегодня.

— В уведомлении стоит понедельник.

— В понедельник начнётся выездная часть. Сегодня я знакомлюсь с материалами вашей комиссии как представитель учредителя. Можете считать это дружеским визитом с правом изымать копии.

Глеб Ильич открыл синюю папку, нашёл уведомление и долго сравнивал даты. Инга ждала. Ей не нужно было выигрывать спор быстро; время в кабинете уже принадлежало ей.

Орлов встал и подошёл к шкафу.

— Тимур подготовит реестр.

— Тимур отвечает за архив, — сказала Инга. — Выборку по выдачам должен подтвердить оценщик.

— Крылова отстранена.

— От носителей. Работать с копией базы ей это не мешает. Тем более она обнаружила расхождение.

Орлов повернулся к Надежде.

— Подготовишь к четырём часам. Двести случайных карточек за последние три года, без ПФ-17 и без больничных демонстраций. Отдельно пятьдесят самых востребованных пакетов. Персональные данные доноров закрой.

Инга снова открыла блокнот.

— Почему без больничных демонстраций?

— Другой порядок учёта.

— Тогда отдельной выборкой все больничные демонстрации.

— Там много отменённых заявок.

— Тем лучше. Увидим, как они отменялись.

Орлов улыбнулся так, как улыбался клиентам, требующим вернуть не деньги, а прожитое воскресенье.

— Разумеется.

Комиссия постановила оставить ПФ-17 в изоляторе, запретить любое воспроизведение и запросить у городского архива паводковый акт. Надежде продлили отстранение от носителей, но обязали участвовать в документальной проверке. Марина Петровна потребовала письменное описание сеанса для медицинской карты Веры без вывода о лечебном эффекте. Глеб Ильич записал, что учреждение не признаёт причинной связи между процедурой и состоянием пациентки. Инга рядом приписала от руки: «и не исключает её».

Когда все подписали протокол, Орлов попросил Надежду остаться.

— Чистая выборка, — сказал он после того, как дверь закрылась. — Понимаешь слово «чистая»?

— Без персональных данных.

— Без мусора. Возвраты, тестовые включения, ошибки переноса — отдельно. Инге нужны действующие пакеты, она их получит.

— Она запросила случайные карточки.

— Случайность не означает небрежность.

— А исключение ПФ и больничных демонстраций означает?

Он снял очки и стал протирать стекло краем галстука.

— Ты хочешь, чтобы прокат закрыли сегодня?

— Сегодня его не закроют.

— Тогда в понедельник. Ты видела очередь внизу? Люди записаны на месяц. У половины никого нет дома. Они приходят сюда не за юридической истиной, а чтобы на два часа перестать быть единственным человеком, который помнит свой день рождения.

— Поэтому им можно выдавать чужое без согласия?

— Поэтому сначала надо узнать масштаб, а потом выбирать способ исправления. Если свалишь Инге на стол все карточки без разбора, она увидит не людей, а число нарушений.

— Число нарушений тоже число людей.

Орлов надел очки.

— К четырём. Двести действующих, пятьдесят популярных, больничные отдельно. И, Крылова, не перепутай проверку учреждения с исповедью.

Рабочее место Надежды уже опечатали: два бумажных уголка на ящиках, подпись Тимура, дата. Для выборки ей поставили компьютер в комнате возвратов. Доступ был только к копии базы, выгруженной утром. В правом углу экрана краснела надпись «НЕ ДЛЯ ВЫДАЧИ», словно без неё Надежда могла попытаться просунуть клиента в дисковод.

Она задала период — три года — и получила восемь тысяч четыреста одиннадцать операций. Отменила фильтр по действующим пакетам: стало девять тысяч триста восемьдесят. Ещё девятьсот шестьдесят девять записей считались ошибками, тестами и отменами. Среди них встречались выдачи длительностью от сорока минут до семи дней, с оплатой, фамилией клиента и отметкой об остаточном чувстве. Мусор умел принимать деньги.

Надежда открыла карточку с пометкой «техническое включение». Клиентка дважды брала память о школьном выпускном и оставила отзыв: «После первого раза не хватило ощущения, что меня ждали». Вторая выдача прошла со скидкой. Система не считала её клиенткой, потому что номер пакета был архивным.

Тимур принёс чай в стакане.

— Орлов сказал помогать только с обезличиванием.

— Помоги понять старые коды.

— Это уже смысл, не фамилии.

— Тогда объясни бессмысленно.

Он сел рядом. В ранней базе код состоял из букв фонда, года и номера предмета. После преобразования мастерской в прокат год убрали, номера перенумеровали, а буквенные обозначения раздали новым категориям. ПФ мог означать паводковый фонд, позднее — «праздничный семейный». И — исследовательский, позднее индивидуальный. К — коллективный, позднее краткий.

— Они не переносили каталог, — сказала Надежда. — Они переводили его на другой язык.

— Я пришёл через три года после перевода.

— Кто делал?

— Орлов, бухгалтерия, два временных оператора. Один умер, вторая уехала. В приказе стоит комиссия из семи человек, но журнал входа подписывали трое.

Надежда ввела ПФ в поле старого кода. База показала ПФ-3, ПФ-9 и ПФ-17. Все три числились исследовательскими, списанными до открытия проката. ПФ-17 при этом существовал ещё раз — как праздничный семейный пакет номер семнадцать. Две карточки связывала строка «предыдущий идентификатор», видимая только в режиме исправления.

— Найди все карточки, где предыдущий идентификатор начинается на ПФ, — сказала она.

— Нет такого фильтра.

— В выгрузке есть поле.

Они сохранили таблицу и отсортировали столбец. Восемьдесят шесть строк собрались рядом. У двадцати четырёх прежний идентификатор был обрезан, у девятнадцати совпадал с новым, у сорока трёх начинался с ПФ и числа.

— Сорок три, — сказал Тимур.

— Вместе с семнадцатым?

— Вместе.

— Действующие согласия?

Он открыл первую карточку. Согласие было оформлено на муниципальное хранение предмета, не на воспроизведение. Во второй стояла отметка «согласие в бумажном деле», но номер дела не указан. Третья принадлежала женщине, разрешившей один показ на выставке о паводке. Четвёртая ссылалась на договор, заключённый через четыре года после смерти владельца; в строке представителя значилась пустота.

— Хватит, — сказал Тимур после седьмой.

— Для чего?

— Чтобы понять.

— Инге нужно не понять. Ей нужно посчитать.

В двенадцать позвонила Людмила. Антон пришёл к Вере с йогуртом и новым халатом. Мать назвала его Лёшей, попросила проверить голубятню, потом рассердилась, когда он открыл окно. Он закрыл окно, не стал объяснять, что голубятни нет, и остался обедать.

— Они суп едят, — сообщила Людмила. — Он ей хлеб мелко порезал.

Надежда спросила, искала ли Вера Соню.

— Один раз. Антон сказал, что Соня занята и придёт позже.

Вчера Надежда сочла бы это присвоением её места. Сегодня услышала другое: брат не заставил мать выбирать между ними и не предъявил правильное имя как пропуск в семью. Он просто порезал хлеб.

Она записала время звонка в больничное описание и вернулась к таблице.

К двум часам «чистая» выборка была готова в двух вариантах. Первый содержал ровно то, что просил Орлов: двести действующих карточек с видимыми согласиями, пятьдесят популярных пакетов, отдельный перечень больничных демонстраций. Второй показывал способ отбора: исходные девять тысяч триста восемьдесят операций, исключённые категории и сорок три пакета паводкового фонда с неопределёнными правами.

— Он второй не подпишет, — сказал Тимур.

— Его подпись не нужна. Это приложение о методике.

— Тогда скажет, что ты вышла за поручение.

— Я вышла за чистую выборку в исходные данные.

Тимур допил холодный чай.

— Есть ещё бумажный каталог.

— В архиве?

— Не тот, который я тебе показывал. Старый карточный шкаф стоял в комнате проявки. Когда делали ремонт, Орлов велел списать. Я пришёл позже и видел только акт.

— Почему вспомнил сейчас?

— Потому что в акте было сорок две секции.

— А в нашем шкафу сорок одна.

— В нашем сорок одна.

Надежда открыла электронную копию акта на мебель. Сорок два ящика старого каталога были обозначены как утратившие практическую ценность и переданные на уничтожение. Подпись о приёме поставила городская типография. На обороте, среди хозяйственных исправлений, один ящик значился возвращённым: «металлическая деформация, загрузка невозможна». Дальнейшей отметки не было.

— Где он?

— Если бы был в архиве, я бы знал.

Комната проявки после ремонта стала кладовой уборщиц. Гостевая карта её не открывала. Тимур отказался давать ключ и вместо этого вписал в журнал: «Осмотр служебного помещения в рамках подготовки материалов комиссии». Потом позвонил Орлову. Тот не ответил.

— Мы уведомили, — сказал Тимур.

— Ты позвонил.

— Телефон записывает исходящие лучше, чем совесть.

В кладовой пахло хлором и мокрой фанерой. За тележкой с вёдрами стоял стеллаж, прибитый к стене. На нижней полке лежали старые занавески, на верхней — коробки лампочек. Никакого каталога не было. Надежда уже решила, что Тимур запомнил число неверно, когда увидела на полу две параллельные царапины. Стеллаж двигали, но не к двери, а в сторону.

Они сняли коробки и отодвинули его вдвоём. За стеллажом обнаружилась узкая дверь без ручки, закрашенная той же серой краской, что стены. Тимур поддел край служебным ключом. Дверь открылась внутрь, с хрустом оторвав полоску краски.

За ней помещался человек и металлический шкаф. На шкафу мелом было написано «ФОТО», ниже — «НЕ БРАТЬ». Один угол смяло так, что верхний ящик не выдвигался. Остальные были закрыты общей штангой, но навесного замка не оказалось.

— Это не тайник, — сказал Тимур. — Это плохой учёт помещения.

— Значит, нам повезло не найти тайник.

В первом ящике лежали карточки фотоплёнки: фамилии, даты, число кадров. Во втором — заказы на увеличение портретов. Третий был набит серыми карточками без алфавитного порядка. В левом углу каждой стоял код ПФ.

ПФ-1: детское пальто, найдено на улице Речной, владелец не установлен. ПФ-2: эмалированный таз, передан семьёй Погодовых, разрешена сушка и опись. ПФ-3: коробка писем, возвращена предъявителю по квитанции. Напротив нескольких номеров красным карандашом было написано «СНЯТО». Не «списано», не «воспроизведено», просто снято — как фотография или мерка.

Надежда дошла до ПФ-17. Карточка оказалась толще других: две скрепленные половины, между ними калька. В строке «предмет» значилось: «альбом, тканевая обложка, повреждение водой». В строке владельца — «Веденеева С. А. и предъявители семейных фотографий по акту». Ниже были вписаны четыре адреса, один зачёркнут. Среди фамилий стояла В. П. Крылова — не как владелица, а как принявшая предметы на временное хранение.

— Мама работала здесь, — сказала Надежда.

— После паводка набирали людей со всего Дома быта.

На кальке виднелись отметки разными руками: «двор», «две девочки», «возвращение», «пирог», «голуби», «не разделять — слабый профиль». Последняя фраза была подписана буквами Л. О.

Надежда прочитала её дважды.

— Не разделять что?

— Может быть, записи.

— Или семьи.

В следующих ящиках находились десятки карточек с тем же принципом. У одного кода перечислялись три предмета и пять владельцев, у другого — адрес общежития без фамилий, у третьего — школьный класс и единственное согласие учительницы. Некоторые пакеты помечались как выставочные, некоторые как восстановительные. На полях стояли поздние каталожные названия: «Папа чинит велосипед», «Бабушкино лето», «Все дома к Новому году». Именно под ними пакеты выдавали сейчас.

Тимур считал вслух. Сорок три карточки совпали с электронной выгрузкой. Ещё двадцать девять в базе не находились по старому коду. На четырнадцати стояло «снято», но не было отметки об уничтожении носителя. На девяти — «образец передан Л. О.».

— Девять у Орлова? — спросила Надежда.

— Буквы не доказывают фамилию.

— Сегодня все любят это слово.

Она не стала вынимать карточки. Тимур принёс из архива фотоаппарат учреждения, положил рядом линейку и номер осмотра. Они снимали ящики по порядку, общий вид и каждую карточку ПФ. В журнале Надежда указала точное помещение, время, число обнаруженных единиц и то, что шкаф вскрыт без повреждения запирающего устройства, потому что устройства не было.

На семьдесят второй карточке в кладовую вошёл Орлов.

Он остановился в дверях, посмотрел на отодвинутый стеллаж, серый шкаф и фотоаппарат в руках Тимура.

— Я поручил подготовить выборку, — сказал он.

— Мы нашли первичный каталог, — ответила Надежда.

— Я вижу.

Он протиснулся внутрь и сразу нашёл ПФ-17, хотя карточка лежала не сверху. Провёл пальцем по кальке, не касаясь текста.

— Этот шкаф должны были уничтожить.

— Один ящик вернули из типографии, — сказал Тимур. — Здесь больше одного.

— Значит, акт исполнили не полностью.

— Кто поставил стеллаж перед дверью? — спросила Надежда.

— Понятия не имею. За двенадцать лет здесь было три ремонта.

— Почему на карточках ваши инициалы?

Орлов взял ближайшую. Это был пакет о мужчине, который учил ребёнка держаться на воде. В списке предметов значились надувной круг, ремень и две фотографии, принадлежавшие разным семьям.

— Потому что я работал фотографом и снимал копии. Ты знала это до сегодняшнего дня.

— «Не разделять — слабый профиль» тоже про фотографии?

Он вернул карточку точно на место.

— После паводка люди приносили мокрые вещи без подписей. Рассказывали одновременно, перебивали друг друга, узнавали на чужих снимках свои дворы. Мы пытались сохранить то, что можно было сохранить.