Серёга и чёртово царство

Глава 8. Вечер, которого лучше бы не было

К вечеру крепость стала тише.

Не потому что люди исчезли.

Просто день утомил всех до той степени, когда даже самые шумные начинают экономить слова. Двор серел, тени удлинялись, кузница отзвенела, из конюшни доносилось размеренное фырканье, а на башнях уже сменились часовые.

Серёге дали поесть, дали воды и, к его удивлению, даже не заперли в прежней комнате сразу. После тренировки с Браном его оставили в маленьком боковом помещении у внутреннего двора — без окон, но с открытой дверью и стражником у порога.

— У вас тут, я смотрю, система наказаний очень творческая, — сказал он, садясь на лавку.

Стражник не ответил.

Серёга уже начал привыкать, что половина местных считает разговоры занятием подозрительным.

Плечо после меча ныло.

Ладони жгло.

Запястья от цепи до сих пор были натёрты.

Голова ещё иногда плавала.

И всё же после движения во дворе ему стало чуть легче.

Когда человек бегает, злится и получает палкой по рукам, в голове на время становится меньше места для бесполезного ужаса.

Николай пришёл к нему ближе к сумеркам.

Без стука, с кружкой тёмного отвара и лицом человека, который сам себе не нравится как носитель плохих новостей.

— Пей, — сказал он. — Для головы.

— Это чтобы я спокойнее шёл к ведьме или чтобы не блеванул по пути?

— И то, и другое.

Серёга взял кружку.

Понюхал.

— Выглядит как наказание.

— На вкус ещё убедительнее.

Он всё-таки отпил.

Гадость была редкая.

Горькая, травяная, с чем-то мятным и железистым одновременно.

— Фу, — сказал Серёга.

— Вот видишь. Уже возвращается нормальная человеческая реакция.

Николай сел рядом.

Некоторое время молчали.

Потом Серёга спросил:

— Ты боишься её?

Николай не стал уточнять, о ком речь.

— Да.

— Прямо вот так просто?

— А что тебе, красивую легенду выдать? — Он пожал плечами. — Да. Боюсь. Не как в детстве Бабу-ягу. Хуже. Потому что знаю, что она реальная.

— И при этом ты тут живёшь.

— А ты думаешь, в жизни люди всегда живут только там, где не страшно?

На это Серёге ответить было нечего.

— Какая она? — спросил он после паузы.

Николай задумался.

— Старшая… — Он усмехнулся без радости. — Самое мерзкое в ней то, что она не похожа на чудовище. Не орёт, не пускает пену, не смеётся громом. Она спокойная. Вежливая, когда хочет. Может разговаривать так, будто сидит с тобой за самоваром. И именно поэтому рядом с ней страшнее, чем с любой тварью из леса.

— Спасибо.

— Ты спросил.

— Я уже жалею.

— Поздно.

Серёга даже покосился на него.

— Вы у себя тут все одно и то же говорите, что ли?

— Это потому что работает.

Они оба ненадолго замолчали.

Потом Николай тихо сказал:

— Слушай меня внимательно. Если она начнёт говорить про Лену — не ведись сразу.

— Почему сразу про Лену?

— Потому что она полезет туда, где у тебя слабее. А сейчас слабее у тебя именно там.

У Серёги в груди неприятно заныло.

— Я не такой простой.

Николай повернул к нему голову.

— А она не первый десяток лет людей разбирает. Не думай, что у тебя есть какая-то уникальная броня из сарказма и среднего возраста.

— Очень поддержал.

— Я сегодня вообще в ударе.

Засов в коридоре грохнул так, что оба разом замолчали.

У двери появился старший со шрамом.

Посмотрел на Николая.

Потом на Серёгу.

Коротко сказал что-то на местном.

Николай выдохнул.

— Ну всё. Пошли.

— Прямо сейчас? — спросил Серёга, хотя и сам понимал, что да, именно сейчас, а не после десерта.

— А ты думал, тебя по записи через приложение пригласят?

— Надеялся.

Николай встал.

Стражник шагнул внутрь, надел Серёге на запястья цепь покороче прежней.

— Слушайте, — не выдержал тот, — я, конечно, человек терпеливый, но у вас тут реально всё через железо?

Старший со шрамом даже не посмотрел.

Николай тихо сказал:

— Иди спокойно. Не геройствуй раньше времени.

— Это ты мне сейчас от души или по инструкции?

— По жизненному опыту.

Вывели его не в башню.

И не в подвал.

А наружу, за внутренний двор, в дальнюю часть крепости, где Серёга днём ещё не был. Там, за вторым кольцом стены, стояла низкая круглая постройка из тёмного камня. Без окон. С одной дверью. С таким видом, будто её ставили не для жизни, а для чего-то другого, гораздо менее приятного.

У двери уже ждала Милена.

Без плаща.

В тёмной длинной одежде.

С тем же спокойным лицом.

Только теперь в этом лице было меньше обычной отстранённости и больше собранности. Как у врача перед сложной операцией или у человека, который идёт туда, где сам не очень хочет быть, но должен.

При виде неё у Серёги опять кольнуло под ключицей.

На этот раз особенно остро.

Он скривился.

— Да чтоб вас.

Милена сразу заметила.

— Сильнее?

— Ага. Прямо праздник ощущений.

Она чуть кивнула.

— Значит, уже близко.

— Я так понимаю, от хороших людей меня тут не колет.

— Правильно понимаешь.

И вот это её спокойствие снова почему-то бесило.

— Ты вообще всегда такая? — спросил он, пока старший открывал дверь. — Или только в моменты, когда чужую психику ведут на убой?

Она повернула к нему голову.

— Если бы я сейчас начала жалеть тебя лицом, тебе стало бы легче?

Серёга даже сбился на секунду.

Потом честно ответил:

— Нет.

— Тогда я экономлю силы.

С этим опять было нечего спорить.

Внутри круглой постройки было тепло.

Темнее, чем снаружи.

И пахло воском, железом, сушёными травами и чем-то ещё — тонким, сладким, как у старой ткани, долго пролежавшей в сундуке.

Комната оказалась не большой.

Круглой.

С низким сводом.

По стенам — полки с банками, связками трав, чашами, кувшинами.

На полу — вытертый узор, похожий на круг с несколькими расходящимися линиями.

Посреди — стол.

Не обеденный.

Слишком высокий.

Слишком узкий.

Слишком похожий на место, где человека кладут не для отдыха.

— Нет, — сказал Серёга сразу. — Вот на это я не ложусь.

— И не надо, — сказала Милена.

Старший со шрамом остался у двери.

Николай — тоже.

Только уже без шуток.

В дальней тени комнаты стояло кресло.

Сначала Серёга его не заметил.

А потом заметил.

Тяжёлое.

Резное.

С высокими подлокотниками.

И с такой спинкой, будто её делали не для удобства, а для того, чтобы человек в ней не забывал, что он тут не хозяин.

В кресле кто-то сидел.

Старуха.

Серёга увидел сперва руки.

Тонкие, сухие, в кольцах.

Лежат на подлокотниках спокойно, почти красиво.

Потом лицо.

Не морщинистое чудовище, не перекошенная бабка из детских сказок.

Нет.

Старая ведьма была именно женщиной.

Очень старой.

Очень худой.

С длинным носом, резкими скулами и глазами такого цвета, которого Серёга сначала даже не понял — серые они, светлые или просто почти бесцветные.

И вот эти глаза оказались хуже всего.

Потому что в них не было возраста.

Только внимание.

Спокойное, точное, бесконечно неприятное внимание человека, который уже решил, что имеет право смотреть на тебя как на вещь, которую давно искал.

— Подойди, — сказала старшая.

Голос у неё был низкий.

Не скрипучий.

Не злой.

Слишком живой.

Слишком человеческий.

Серёга остался стоять.

— Нет.

В комнате стало тихо.

Николай прикрыл глаза.

Старший со шрамом чуть сдвинулся.

Милена не пошевелилась.

А старшая просто посмотрела на Серёгу внимательнее.

— Значит, характер есть, — сказала она. — Хорошо. Подойди всё равно.

— А если я не люблю, когда мной командуют?

— Тогда тебе будет трудно здесь жить.

— Я пока не подписывался здесь жить.

— Уже не важно.

Вот это он сегодня слышал слишком часто.

— Слушайте, у вас тут на всё один ответ? — не выдержал Серёга. — «Поздно», «не важно», «уже случилось». Может, кто-нибудь начнёт объяснять нормально?

Старшая неожиданно улыбнулась.

Очень слабо.

И от этого улыбка вышла даже страшнее, чем если бы она вообще не умела.

— Ты смешной, — сказала ведьма. — С этим будет тяжелее.

— А вы, я смотрю, вообще не тёща.

У Николая за спиной вырвался какой-то задушенный звук.

Не то кашель, не то попытка не засмеяться в самый неподходящий момент.

Милена впервые за весь вечер чуть прикрыла глаза, будто на секунду устала сильнее обычного.

Старшая же просто наклонила голову.

— Тёща?

— Ну да. Я, видите ли, к ней собирался, пока вы тут свои двери по лесам расставляли.

— Ах вот как, — сказала ведьма. — Значит, тебя вели через семью. Удобно.

У Серёги внутри всё неприятно сжалось.

— Что значит «вели»?

— Потом.

— Нет, давайте сейчас.

— Потом, — повторила старшая всё тем же спокойным тоном. — Сначала я посмотрю, что именно ты принёс с собой.

Она поднялась с кресла.

Двигалась она совсем тихо.

Легко.

Не как старуха.

Это было неправильно.

Очень.

Подошла ближе.

Серёга невольно напрягся всем телом.

Под ключицей уже не кололо.

Там теперь будто медленно поворачивали тонкий холодный ключ.

Старшая остановилась прямо перед ним.

Настолько близко, что он почувствовал запах её одежды — сухие травы, воск и старую бумагу.

Она подняла руку.

— Не дёргайся, — сказала Милена.

— А то что? — не выдержал он.

— А то будет больнее, чем могло бы.

Вот это прозвучало без всякой мистики.

Просто как факт.

И почему-то именно это убедило сильнее всего.

Старшая коснулась пальцами его груди — чуть ниже ключицы.

Серёга дёрнулся всё равно.

Не от страха.

От боли.

Ощущение было таким, будто под кожу быстро вогнали ледяную иглу и сразу же провернули.

Он зашипел сквозь зубы.

Старуха не отдёрнула руки.

Наоборот — чуть надавила.

Мир на секунду поплыл.

Тёплая комната.

Лица.

Кресло.

Круг на полу.

И поверх этого — вышивка.

Чёрная нитка.

Лес.

Хижина.

Книга.

А потом вспышкой — женское лицо, которого он никогда не видел.

Молодое.

Бледное.

С очень тёмными глазами.

И почему-то сразу стало ясно, что оно связано со всем этим сильнее, чем он пока может понять.

Он резко вдохнул.

Картинка исчезла.

Старшая убрала руку.

— Да, — сказала она очень тихо. — Совсем как надо.

— Да что «как надо»?! — рявкнул Серёга, хватаясь за грудь.

Ведьма не ответила ему.

Смотрела не на лицо уже, а куда-то сквозь него.

— Милена, — сказала она. — Ты была права. Он слышит раньше, чем должен.

Милена коротко кивнула.

Николай выругался едва слышно.

Серёга смотрел то на одну, то на другую.

— А мне, может, кто-нибудь объяснит, что у вас тут за кружок по интересам вокруг моей грудной клетки?

Старшая наконец перевела на него взгляд.

— Тебя привели не случайно, Сергей Алексеевич.

От того, что она произнесла его имя и отчество так спокойно и точно, по спине пошёл холод.

— Я уже понял. Дальше.

— Дальше ты будешь жить.

— Как щедро.

— Если не станешь глупее, чем уже есть.

— Вот спасибо.

— И если не попробуешь бежать туда, где тебя тут же сожрут лес, вода или люди, которые хуже меня.

— Очень вдохновляющее предложение по сотрудничеству.

Старшая сделала полшага назад.

— Ты нужен.

— Зачем?

— Потом.

Серёга даже захохотал коротко от бессилия.

— Ну конечно. Как же я сразу не догадался.

Он посмотрел на Милену.

Потом на Николая.

Потом снова на ведьму.

— Слушайте. У меня, между прочим, жена где-то пропала. Нормальная жизнь исчезла. Меня сюда притащили как… я даже не знаю как что. И я теперь, значит, должен спокойно ждать, пока вы все решите, насколько именно я вам нужен?

Старшая посмотрела на него так же внимательно, как в начале.

И впервые в её лице мелькнуло что-то похожее на интерес, который выходит за рамки ремесла.

— А он ещё и злой, — сказала она. — Это полезно.

— Да вы издеваетесь.

— Нет. Просто давно не видела, чтобы через завесу приходили с таким количеством упрямства и такой ранней слышимостью.

— Вы можете нормально говорить?!

Старшая вздохнула.

Как будто он был не опасной редкостью, а просто шумным ребёнком.

— У тебя открывается метка. Пока ещё слабо. Через боль, укол, отклик. Это значит, что дом тебя принял. И что дальше путь уже пойдёт сам.

— Какой ещё путь?

— Куда нужно.

— А если я не хочу «куда нужно»?

Старшая улыбнулась опять — тонко, страшновато.

— Ты уже вошёл в ту часть мира, где желание и дорога не всегда совпадают.

Серёга смотрел на неё и вдруг совершенно ясно понял:

с этой женщиной невозможно спорить как с обычным человеком.

Не потому что она сильнее или страшнее.

Хуже.

Потому что она уже живёт в такой логике, где чужая воля для неё — всего лишь обстоятельство, а не граница.

И от этого стало страшно почти по-настоящему.

Не до крика.

До холода в животе.

— Забирайте его, — сказала старшая, поворачиваясь к креслу. — Сегодня хватит. Ночью не трогать. Завтра посмотрим, что он услышит сам.

— Я вам не собака, чтобы «услышать» по команде, — сказал Серёга.

— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты гораздо хуже.

После этого спорить уже не было смысла.

Старший со шрамом шагнул к двери.

Николай тронул Серёгу за локоть.

Не грубо.

Почти по-земному.

— Пойдём.

Серёга вышел из круглой комнаты с ощущением, что его не просто посмотрели. Его примерили, как вещь, которую давно ждали, но ещё не решили, подойдёт ли она по размеру. И это было, пожалуй, самое мерзкое чувство за весь день.

Глава 9. Ночь после ведьмы

После встречи со старшей мир, как назло, не развалился.

Именно это бесило сильнее всего.

Серёга ожидал чего угодно:

грома,

голосов в голове,

новой боли,

хотя бы символической молнии в башню для подтверждения серьёзности момента.

Но вместо этого его просто отвели обратно, заперли и оставили наедине с самой обычной чужой ночью.

Вот только он уже не был тем человеком, которого туда привели утром.

Он сидел на лавке, упёршись локтями в колени, и всё пытался собрать в голове один простой порядок:

ведьма,

метка,

дом принял,

путь пойдёт сам,

ты нужен.

Чем больше он эти слова перекладывал внутри, тем меньше они становились похожи на бред и тем больше — на приговор, составленный на языке, который ему пока не дали до конца выучить.

Под ключицей после прикосновения старшей горело.

Не постоянно.

Волнами.

Иногда слабее, как заноза, которую можно терпеть.

Иногда сильнее — так, что хотелось расцарапать грудь, лишь бы вытащить изнутри невидимую ледяную иглу.

Он уже дважды поднимал футболку и смотрел.

Ничего.

Кожа обычная.

Ни пятна, ни пореза.

А ощущение было такое, будто внутри него кто-то тонкой проволокой начал прошивать что-то своё.

— Ну давай, — сказал Серёга темноте. — Ещё хоть табличку повесь, чтобы понятнее было.

Темнота, разумеется, промолчала.

За дверью время от времени проходил стражник. Один раз донеслись пьяные голоса от двора. Потом всё стихло. Где-то наверху ударил колокол — глухо, три раза. Может, у них тут так считали часы. Может, просто напоминали людям, что ночь тоже часть службы.

Сон не шёл.

Когда человеку страшно, но страшно не в лоб, а медленно, сон обычно превращается в дорогую привилегию. Голова гоняет одно и то же по кругу, а тело только лежит и делает вид, что оно отдыхает.

Серёга лёг, повернулся на бок, потом на спину, потом снова сел.

И снова пришла Лена.

Не наяву.

В памяти.

Такая, как утром на кухне.

С чашкой.

С этим своим усталым лицом.

С фразой: «Иногда мне кажется, что ты живёшь так, будто тебе все всё время мешают.»

Он выругался вполголоса.

Не потому что злился на неё.

Потому что теперь любое воспоминание о нормальной жизни било вдвое сильнее.

Где она?

Жива?

Осталась там, у машины?

Вернулась домой?

Или тоже где-то здесь, только он пока ещё не знает?

Эти мысли были хуже ведьмы.

Потому что ведьма хотя бы была перед ним, с лицом и голосом.

А Лена превратилась в сплошную неизвестность, и с неизвестностью невозможно даже нормально поссориться.

Под утро он всё-таки уснул.

Ненадолго.

И сразу увидел сон.

Он снова стоял в хижине.

Свеча горела.

Книга лежала на столе.

Только теперь за столом сидела Лена.

Не жена, как он её знал.

Другая.

Моложе.

С тем самым бледным лицом из видения у ведьмы.

С тёмными глазами, в которых было слишком много взрослого для такого молодого лица.

Она смотрела на него и медленно, очень спокойно, вышивала чёрной ниткой по серой ткани.

— Лен? — спросил он.

Она не ответила.

Только подняла ткань.

А на ткани была его грудь.

Не образно.

Не узор.

Прямо грудь, ключица, шея, сердце — и по ним шёл тёмный шов.

Серёга шагнул назад.

Пол под ногами поплыл.

Свеча дрогнула.

Лена наконец подняла взгляд и тихо сказала:

— Поздно.

Он проснулся сразу.

Резко.

С воздухом, застрявшим в горле.

За окном под потолком уже серело утро.

Под ключицей кололо так сильно, что он на секунду всерьёз подумал: вот сейчас рёбра откроются, а оттуда кто-нибудь спокойным голосом скажет «ну что, продолжим».

— Да чтоб вас всех, — прошептал он.

И именно в этот момент дверь открылась.

На пороге стоял Николай.

С кружкой, хлебом и выражением лица человека, который увидел чужую физиономию после дурного сна и сразу понял, что ночь была так себе.

— О, — сказал он. — Поздравляю. Вид у тебя уже вполне местный.

— Это какой?

— Как у человека, которого жизнь потрогала без спроса.

Серёга провёл ладонью по лицу.

— Ночью она меня не просто потрогала.

Николай вошёл, поставил еду на столик, сел напротив.

— Снилось?

— Да.

— Ей всем сначала снится.

— «Им всем» — это кому?

— Тем, кого дом или ведьма уже чуть зацепили.

Серёга посмотрел на него.

Долго.

— Ты вообще можешь хоть раз сказать что-нибудь, после чего у меня не начнёт портиться настроение ещё сильнее?

Николай задумался.

— Утром каша была ничего.

— Великолепно.

Они помолчали.

Потом Серёга всё-таки рассказал про сон.

Не подробно, без лишнего пафоса.

Просто как было:

хижина,

Лена,

вышивка,

шов по груди,

слово «поздно».

Николай слушал молча.

Не перебивал.

И чем дальше слушал, тем меньше в его лице оставалось привычной сухой иронии.