Попаданка в деле, или тайна исчезнувшей графини

Я присела рядом с телом, игнорируя брезгливые взгляды полицейских. Пусть считают меня эксцентричной графиней — мне было наплевать на их мнение. Я видела то, чего не замечали они.

Мой взгляд, отточенный годами детективной работы, выхватывал детали. Необычный узел на клочке ткани, зацепившемся за камень. Отпечаток подошвы в грязи — дорогой обуви, явно не принадлежавшей ни жертве, ни полицейским. И едва уловимый аромат... духов? Нет, что-то более сложное. Смесь сандала, мирры и чего-то металлического.

И тут случилось нечто невероятное. Едва я коснулась земли рядом с телом, меня пронзило видение. Не мимолетное, как раньше, а яркое, четкое, словно я смотрела фильм.

Я увидела последние минуты жизни девушки. Темная фигура в капюшоне, склонившаяся над жертвой. Руки, совершающие странные пассы в воздухе. Символы, светящиеся на земле кроваво-красным светом. И голос — низкий, гипнотический, произносящий слова на незнакомом языке.

Жертва пыталась кричать, но не могла. Какая-то сила сковала ее, превратив в беспомощную куклу. А потом... потом я почувствовала ее боль, ее ужас, ее отчаяние так ясно, словно они были моими собственными.

— Хозяйка! — голос Бастиона прорезал видение, как нож. — Что происходит?! Твои глаза... они светятся! И от тебя исходит магическая энергия!

Я резко открыла глаза, тяжело дыша. Мир вокруг изменился. Я по-прежнему видела обычную картину — грязную улицу, тело жертвы, растерянных полицейских. Но теперь я видела и нечто большее.

Тонкие светящиеся нити тянулись от места убийства, словно невидимые тропинки. Они вели прочь от места преступления, исчезая где-то в глубине города. Магические следы. Я могла их видеть.

— Это... невероятно, — прошептала я.

— Что именно, Ваше Сиятельство? — Стэнфорд подошел ближе, с опаской поглядывая на меня. — Вы что-то нашли?

Я встала, отряхивая платье. Полицейские смотрели на меня с смесью любопытства и беспокойства. Видимо, мое поведение показалось им странным даже для эксцентричной графини.

— Инспектор, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — это определенно не случайное убийство. Здесь есть система, план. И убийца обладает познаниями в... специфических областях.

— В каких областях? — нахмурился Стэнфорд.

Я не могла сказать ему правду. Что я вижу магические следы, что убийца — практикующий маг, а жертва стала частью какого-то ритуала. В этом мире подобные заявления привели бы меня прямиком в сумасшедший дом.

— В анатомии, — соврала я. — Характер ран говорит о медицинских познаниях. Убийца точно знал, что делает.

Это было лишь частично ложью. Раны действительно были нанесены с хирургической точностью.

— Кроме того, — продолжила я, указывая на едва заметные символы, процарапанные в грязи, — здесь есть знаки. Они могут иметь значение.

Стэнфорд проследил направление моего взгляда и нахмурился.

— Это просто царапины от борьбы...

— Нет, — твердо сказала я. — Это символы. Они что-то означают. И если вы действительно хотите поймать убийцу, вам стоит их изучить.

На самом деле, я видела гораздо больше символов — светящихся магической энергией. Но полицейские могли разглядеть лишь те, что были физически нацарапаны в земле.

— Хозяйка, — Бастион зашевелился у меня под плащом, — нам пора уходить. Здесь становится опасно. Кто-то наблюдает за нами.

Я огляделась. На первый взгляд, ничего подозрительного — только любопытные прохожие, собравшиеся поглазеть на место преступления. Но кот был прав. Я чувствовала чей-то пристальный взгляд, словно невидимые глаза изучали каждое мое движение.

— Инспектор, — обратилась я к Стэнфорду, — я рассчитываю, что вы серьезно отнесетесь к моим наблюдениям. И что расследование будет проведено должным образом. Я буду следить за развитием событий.

— Конечно, Ваше Сиятельство, — поспешно заверил он. — Мы обязательно учтем все ваши... замечания.

Возвращаясь домой в карете, я чувствовала себя странно. С одной стороны, я была потрясена открытием собственных магических способностей. С другой — воодушевлена тем, что наконец получила зацепку в деле.

— Ну что, хозяйка, — промурлыкал Бастион, устроившись у меня на коленях, — каково это — быть ведьмой?

— Страшно, — честно призналась я. — И захватывающе одновременно. Но главное — теперь у меня есть преимущество перед убийцей. Он не знает, что я могу видеть его магические следы.

— Не обольщайся, — предупредил кот. — Если он действительно такой могущественный маг, как я подозреваю, то рано или поздно почувствует твое вмешательство. И тогда охота станет обоюдоострой.

Эти слова заставили меня вздрогнуть. Но отступать было поздно. Я, Диана Уилморт, графиня и начинающая ведьма, вступила в смертельную игру с неизвестным противником. И была полна решимости выиграть эту партию, несмотря на все риски.

Ведь я теперь была не просто детективом — я была детективом с магическими способностями. И это открывало совершенно новые возможности в борьбе со злом.

Глава 5

После феерического выхода на месте преступления, который, судя по ошарашенному лицу инспектора Стэнфорда, запомнится ему надолго (возможно, даже войдет в учебники по «Как НЕ надо разговаривать с аристократками-ведьмами»), я вернулась в свой особняк. В голове по-прежнему гудело от переизбытка впечатлений, а в носу стоял запах трущоб, смешанный с ароматом старинной пыли и нотками едва уловимой магии.

— Ну что, хозяйка, — Бастион вальяжно спрыгнул с моего плеча, едва я переступила порог, и небрежно отряхнулся, словно стряхивая невидимые крошки. — Твоя детективная натура наконец-то получила долгожданную подпитку? Или ты уже жаждешь новых приключений, как голодный волк, почуявший свежую кровь?

— Помолчи, шерстяное недоразумение, — прошипела я, начиная сражение с проклятым корсетом, который, казалось, был разработан специально для пыток. — Моя натура жаждет крепкого кофе и горячей ванны. А вот детективная часть... она уже вовсю работает над полученной информацией.

Мои мысли метались, как осенние листья на ветру. Те обрывки видений на месте преступления, эти светящиеся нити магии, неуловимый аромат сандала и мирры... и, конечно же, эти проклятые символы. Я видела их на земле, выжженные каким-то сверхъестественным способом. Они были словно подпись убийцы, его кровавый автограф.

И тут меня осенило. Я вспомнила, где видела нечто подобное. В записях истинной графини Уилморт — тех самых хаотичных, испуганных набросках в её дневниках. Это было как удар грома среди ясного неба. Значит, она тоже что-то знала. А возможно, знала слишком много.

— Хозяйка, — голос Бастиона, неожиданно серьезный, прозвучал в моей голове. — Твои мысли источают опасность. Я это чувствую. И от воспоминаний о тех символах... от них веет безумием и чем-то древним, что лучше не тревожить.

Безумие. Это слово заставило меня вспомнить о слухах, которые ползали по Октавианбургу, как тараканы в темных углах. Слухи о помешанном художнике Эдварде Блэквуде, известном своими мрачными полотнами и затворничеством. Художнике, чьи картины, по словам очевидцев, были настолько реалистичны и ужасны, что могли вызвать кошмары даже у самых стойких людей.

Интуиция (или мое новообретенное ведьминское чутьё) подсказывала, что это может быть ложный след. Но проверить определенно стоило. Ведь иногда даже в самых сумасшедших головах можно найти зерно истины.

После бессонной ночи, проведенной за изучением старинных карт Октавианбурга и дневников графини, я решила отправиться к художнику. Мисс Пруденс едва не лишилась чувств, когда узнала о моих планах.

— Ваше Сиятельство! К этому... к этому чудаку?! — её голос задрожал от ужаса. — Он же совершенно невменяем! Говорят, он рисует людей в самых... в самых неподобающих состояниях! И его мастерская... там водятся крысы!

— Мисс Пруденс, — терпеливо объяснила я, — моя любознательность не знает сословных границ. А если он действительно изображает людей в «неподобающих состояниях», возможно, он стал свидетелем чего-то важного для расследования.

Выбрав самое скромное платье в гардеробе графини (которое все равно выглядело слишком дорого для трущоб), я отправилась в путь. Бастион, естественно, устроился у меня на плече, превратившись в мой личный магический детектор.

Мастерская располагалась в заброшенном переулке, где даже солнечный свет казался тусклым и безжизненным. Запах краски, плесени и чего-то кислого ударил в нос, едва я приблизилась к полуоткрытой двери. Дом выглядел так, словно сама смерть решила открыть здесь художественную галерею.

— Здесь воняет страхом, хозяйка, — пробурчал Бастион, инстинктивно сжавшись в комок. — Много страха. И безумием. И дохлыми мышами. Определенно твое любимое место для утренней прогулки.

Войдя внутрь, я оказалась в настоящем логове безумия. Повсюду валялись кисти, тюбики с засохшей краской, грязные тряпки. А стены... о, стены были увешаны картинами, от которых волосы вставали дыбом. Изображения насилия, отчаяния, смерти — настолько натуралистичные, что хотелось бежать прочь, не оглядываясь.

Среди этих ужасающих полотен я заметила несколько, которые заставили меня замереть. На них были изображены те самые символы с места преступления. Здесь они выглядели более хаотично, словно наброски, сделанные дрожащей рукой в приступе лихорадки.

Из глубины мастерской раздался шорох, и из-за мольберта показался человек. Эдвард Блейк собственной персоной. Растрепанные седеющие волосы, глаза, полные болезненной лихорадки, руки в засохшей краске. Он выглядел скорее как перепуганное животное, чем как хладнокровный убийца.

— Вы... кто вы? Что вам здесь нужно? — прохрипел он, инстинктивно отступая к стене.

— Я графиня Диана Уилморт, — представилась я, стараясь говорить мягко, как учила меня мисс Марпл в романах Агаты Кристи. — Простите за вторжение, мистер Блейк. Я пришла полюбоваться вашими... необычными произведениями.

Я подошла к одной из картин, изображавшей особенно жуткий символ, и склонила голову набок, словно восхищенная меценатка.

— Какая интересная техника, — заметила я с невинным видом. — Эти символы... они выглядят так реалистично. Почти как будто вы видели их воочию. Не поделитесь секретом вдохновения?

Блэквуд вздрогнул, его взгляд заметался по комнате.

— Символы? Я... я просто рисую то, что приходит в голову, миледи. Это всего лишь плод воображения.

— Ах, воображение, — мягко улыбнулась я, переходя к следующей картине. — Но ведь даже самое богатое воображение нуждается в источнике, не так ли? Я заметила, что некоторые детали повторяются в ваших работах. Эти странные знаки, например. И эта специфическая манера... изображения смерти.

Художник побледнел еще больше.

— Я... я иногда вижу сны, — признался он дрожащим голосом. — Очень яркие сны. В них люди... люди делают ужасные вещи. И эти символы... они там тоже есть.

— Какие интересные сны, — заметила я, усаживаясь на единственный чистый стул в мастерской. — А не снились ли вам конкретные люди? Возможно, кто-то, кого вы видели наяву?

Блэквуд начал нервно теребить кисть в руках.

— Есть... есть один человек, — прошептал он. — Я видел его в районе доков. Несколько раз. Всегда ночью. Он... он не похож на местных. Слишком хорошо одет. И от него исходит что-то... холодное.

— Не могли бы вы описать его более подробно? — попросила я, стараясь не выказать волнения.

— Высокий, худощавый. Темные волосы, очень бледная кожа. Носит дорогой плащ. И перчатки — всегда в перчатках, даже в теплую погоду. А глаза... — художник содрогнулся. — Глаза как у мертвеца. Холодные, пустые.

— А когда вы видели его в последний раз?

— Три ночи назад. Он шел в сторону старого склада у причала номер семь. Я... я следил за ним издалека. Хотел понять, что он там делает. Но потом испугался и убежал.

Бастион в моей голове недовольно фыркнул: — Он говорит правду, хозяйка. Весь дрожит от страха, но не врет. Этот человек видел что-то важное. И от него не пахнет кровью — только краской и ужасом.

— Мистер Блейк, — продолжила я мягким тоном, — а не заметили ли вы что-нибудь еще необычное в те дни? Может быть, странные звуки, необычные запахи?

Художник задумался, нервно покусывая губу.

— Был запах, — сказал он наконец. — Очень специфический. Сандал и что-то металлическое. И еще... горящее мясо. Мне стало плохо от этого аромата.

Именно те запахи, которые я почувствовала на месте преступления! Этот человек действительно был свидетелем, а не убийцей.

— И еще, — добавил он, понизив голос до шепота, — я слышал пение. Или что-то похожее на пение. На незнакомом языке. Очень жуткое. От него мурашки бегали по коже.

— Вы очень наблюдательны, мистер Блейк, — похвалила я. — А скажите, вы рассказывали об этом полиции?

Он горько рассмеялся.

— Кто поверит сумасшедшему художнику? Они сразу решат, что я все выдумал. Или что это галлюцинации от красок.

— Но вы ведь не выдумали, правда?

— Нет, — тихо ответил он. — Я бы хотел, чтобы это был сон. Но я знаю разницу между сном и реальностью. К сожалению.

Я поднялась со стула, обдумывая услышанное.

— Мистер Блейк, у меня к вам просьба. Если вы снова увидите этого человека, не следите за ним. Он может быть крайне опасен. Лучше сразу сообщите полиции или... мне лично.

— Вам? — удивился художник. — Но зачем графине...

— Скажем, у меня есть личный интерес к этому делу, — уклончиво ответила я. — И я гарантирую, что к вашим словам отнесутся серьезно.

Покидая мастерскую, я чувствовала удовлетворение от проведенного допроса. Блейк был не убийцей, а ценным свидетелем. Но я понимала, что инспектор Стэнфорд вряд ли разберется в тонкостях и может арестовать художника как наиболее очевидного подозреваемого.

Разговор с соседями подтвердил мои выводы. Все описывали Блейка как безобидного чудака, который никому не причинял вреда. Странного, пугающего, но не агрессивного.

— Он как ребенок, — сказала одна пожилая женщина. — Боится собственной тени. Единственное, что он может убить — это таракана, и то случайно.

Вернувшись в особняк, я не удивилась, когда через час раздался звонок от Стэнфорда.

— Ваше Сиятельство, у нас прорыв! — его голос дрожал от возбуждения. — Мы арестовали художника! Он признался, что рисовал эти символы! И у него дома полно картин с изображениями убийств!

— Инспектор, — мой голос приобрел стальные нотки, — вы арестовали невинного человека. Блэквуд не убийца — он свидетель. Его картины — отражение увиденного, а не содеянного.

— Но, Ваше Сиятельство...

— Никаких "но", — прервала я его. — Пока вы тратите время на ложные обвинения, настоящий убийца остается на свободе. И, поверьте мне, он гораздо умнее и опаснее безумного художника.

Я положила трубку, чувствуя раздражение. Типичная работа некомпетентной полиции — хватать первого попавшегося подозреваемого вместо того, чтобы проводить настоящее расследование.

— Ну что, Бастион, — обратилась я к коту, который блаженно развалился на подушке у камина, — теперь у нас есть описание настоящего убийцы. Высокий, худой, бледный, всегда в перчатках. И он орудует у причала номер семь.

— Звучит как начало неплохого плана, хозяйка, — промурлыкал кот. — Только не говори мне, что ты собираешься туда отправиться одна.

— Разумеется, не одна, — улыбнулась я. — У меня есть личный магический консультант с очень острыми когтями.

Бастион недовольно дернул хвостом.

— Мои когти предназначены для царапания мебели, а не для борьбы с темными магами. Но раз уж ты настаиваешь на этом безумии, придется составить тебе компанию.

Я почувствовала, как во мне пробуждается знакомый азарт охоты. Настоящий убийца наконец начал обретать конкретные черты. И скоро, очень скоро, мы встретимся лицом к лицу.

— Наша игра выходит на новый уровень, — прошептала я, глядя в огонь камина. — И на этот раз я не позволю ему ускользнуть.

Где-то в глубине души я чувствовала, что эта встреча изменит все. И не только в расследовании — в моей новой жизни ведьмы и детектива в одном лице. Битва между светом и тьмой была неизбежна. И я была готова принять в ней участие.

Глава 6

Если бы мне сказали, что следующий светский прием станет полем битвы для интеллектуальной дуэли, достойной Оскара Уайльда, скрещенного с Сократом, я бы рассмеялась до колик в животе. Ну право же, после всех этих балов манекенов, где самой острой мыслью была дискуссия о том, стоит ли носить перья павлина или страуса, я ожидала от очередной тусовки аристократов примерно такого же интеллектуального фейерверка, как от стада коров, решающих задачки по высшей математике.

Но судьба, эта старая интриганка в потрепанном платье, решила подбросить мне противника, достойного моих когтей и клюва.

— Ну что, хозяйка, — промурлыкал Бастион, устроившись у меня на коленях в карете, — готова к очередному параду человеческого тщеславия? Или сегодня планируешь кого-нибудь интеллектуально растерзать еще до подачи шампанского?

— Заткнись, шерстяной философ, — прошипела я, поправляя корсет, который явно был изобретен каким-то садистом с университетским образованием. — Может, хоть сегодня встречу кого-то с мозгами объемом больше чайной ложки.

Особняк графа Пемброка сиял, как новогодняя елка в борделе — роскошно, вызывающе и слегка безвкусно. Гости прибывали один пышнее другого, создавая впечатление, что кто-то решил устроить конкурс на самое нелепое сочетание денег и отсутствия вкуса.

Войдя в бальный зал, я тут же ощутила на себе десятки взглядов, полных того особого интереса, который испытывают люди к диким животным в зоопарке — любопытство, смешанное со здоровым инстинктом самосохранения.

— О, смотрите-ка, — протянула леди Честерфилд, подплывая ко мне в платье цвета больной канарейки, — наша знаменитая графиня Уилморт! Та самая, что предпочитает общество трупов живым людям!

— Что поделать, леди Честерфилд, — улыбнулась я с энтузиазмом хирурга, приступающего к особо интересной операции, — мертвые гораздо приятнее в общении. Они не говорят глупостей о погоде.

В наступившей тишине я услышала медленные аплодисменты. Обернувшись на звук, я увидела ЕГО.

Господи правый. Если бы дьявол решил получить университетское образование, добавить к нему аристократические манеры и щепотку той особой наглости, которая граничит с гениальностью, результат выглядел бы именно так. Высокий, элегантный, с тем видом интеллектуального превосходства, который мог бы свести с ума любого, кто считает себя умным.

И повязка на левом глазу, которая не портила его внешность, а делала его похожим на философа-пирата, способного процитировать Канта, прежде чем пустить противника на дно.

— Браво, — произнес он, приближаясь с ленивой грацией хищника, который точно знает, что охота будет интересной. — Наконец-то кто-то признал очевидное преимущество покойников перед здравствующими членами общества.

— А вы кто такой, — поинтересовалась я, изучая его единственный глаз, который сверкал той особой искрой, которая бывает у людей, получающих удовольствие от интеллектуальных игр, — местный критик светских развлечений?

— Лорд Джонатан Грант, — представился он с элегантным поклоном. — Дилетант, циник и большой поклонник острого ума в любой упаковке. Даже в корсете.

— Как мило, — протянула я. — Значит, вы из тех мужчин, которые считают, что женский ум — это что-то вроде цирковой диковинки. "Смотрите, господа, она умеет думать!"

— Напротив, — усмехнулся он, — я из тех, кто считает, что большинство людей независимо от пола демонстрируют примерно такие же интеллектуальные способности, как декоративная капуста. Но иногда встречаются приятные исключения.

— И я, полагаю, должна польщена тем, что меня исключили из разряда овощей?

— Пока рано говорить, — его глаз сверкнул озорством. — Для окончательного вердикта мне нужно больше данных. Например, ваше мнение о том, стоит ли применять дедуктивный метод Холмса к расследованию убийств, или лучше довериться божественному озарению местной полиции.

Бастион у меня на руках издал звук, подозрительно похожий на хохот.

— Этот мне нравится, хозяйка, — сообщил он мне в голове. — Он почти так же нагл, как ты. И от него пахнет опасным умом и хорошей библиотекой.

— Холмс, — задумчиво произнесла я, — был бы очарован нашими местными методами расследования. Особенно тем, как они умудряются не видеть улики, даже когда те танцуют перед ними канкан в ярко-красных юбках.

— Ах, значит, вы действительно интересуетесь детективной работой? — в его голосе послышались нотки искреннего любопытства. — И как вам наши доблестные защитники закона?

— Они напоминают мне слепых котят, пытающихся поймать мышь в темной комнате, — ответила я с невинным видом. — Много шума, суеты, но мышь тем временем спокойно грызет сыр.

— Жестоко, но справедливо, — кивнул он. — А что бы вы сделали на их месте?

— Для начала научилась бы видеть разницу между уликой и собственной тенью, — съязвила я. — Это значительно облегчило бы процесс.

— Любопытно, — протянул он, явно наслаждаясь нашей перепалкой. — А вы когда-нибудь сами пытались применить свои теории на практике?

— Возможно, — уклончиво ответила я. — А вы?

— Я предпочитаю изучать человеческую глупость с безопасного расстояния, — философски заметил он. — Это как наблюдать за извержением вулкана — зрелище захватывающее, но стоять слишком близко опасно для здоровья.

— Какая житейская мудрость, — сладко улыбнулась я. — Значит, вы из тех, кто предпочитает критиковать, не пачкая рук?

— А вы из тех, кто бросается в бой, не подумав о последствиях? — парировал он.

— Думать о последствиях — это для людей, которые боятся жить, — отрезала я.

— А не думать о них — для тех, кто не планирует жить долго, — невозмутимо ответил он.

Между нами повисла тишина, заряженная электричеством взаимного вызова. Я чувствовала, как мы кружим друг вокруг друга, словно два фехтовальщика, изучающие стиль противника перед решающим ударом.

— Знаете, — сказал он наконец, — большинство людей считает философию скучным занятием для пыльных профессоров. А я считаю ее искусством интеллектуального садизма.

— Садизма? — заинтересовалась я.

— Ну конечно. Что может быть приятнее, чем довести собеседника до понимания собственной глупости методом сократовских вопросов? — его улыбка стала откровенно хищной. — Это как медленная пытка, но для ума.

— Звучит как хобби для людей, которым нечем больше заняться, — заметила я.

— Или для тех, кто получает эстетическое удовольствие от наблюдения за тем, как рушатся чужие иллюзии, — возразил он. — Есть что-то прекрасное в моменте, когда человек вдруг осознает, что всю жизнь принимал свои предрассудки за истину.

— Лорд Грант, а не садист ли вы случайно? — прямо спросила я.

— Интеллектуальный садист, — поправил он. — Это гораздо тоньше и гораздо приятнее. Физическая боль примитивна, а вот заставить кого-то усомниться в основах собственного мировоззрения — это искусство.

— И много ли жертв у вашего искусства?

— Достаточно, чтобы не скучать, — он окинул взглядом зал, полный аристократов. — Видите леди Пемброк? На прошлой неделе я убедил ее, что ее знаменитая коллекция "античных" ваз — это подделки девятнадцатого века. Она до сих пор не может решить, расстрелять меня или поблагодарить за открытие глаз.

— Жестоко, — оценила я.

— Но честно, — пожал он плечами. — Разве ложь во спасение лучше болезненной правды?

— Зависит от того, кого спасаем и от чего, — философски заметила я.

— Ах, значит, вы тоже относитесь к вопросам морали с практической точки зрения? — в его глазу загорелся интерес. — Большинство дам предпочитает абстрактные рассуждения о добре и зле.

— Большинство дам никогда не сталкивалось с по-настоящему злыми людьми, — ответила я. — Трудно философствовать о морали, когда видишь результаты ее отсутствия в виде изуродованных тел.

— О, — протянул он, — значит, вы действительно видели такое? Или это просто яркая метафора?

— А как думаете? — улыбнулась я загадочно.

— Думаю, что вы гораздо интереснее, чем казались на первый взгляд, — сказал он медленно. — И гораздо опаснее.

— Опаснее? — переспросила я.

— Умные женщины всегда опасны, — философски заметил он. — Они разрушают привычный порядок вещей одним своим существованием. А умные женщины, которые еще и красивы, представляют угрозу для всей системы мироздания.

— Лорд Грант, вы флиртуете или философствуете?

— А есть разница? — усмехнулся он. — Хороший флирт — это всегда философия в действии. Соблазнение ума гораздо тоньше соблазнения тела.

— И вы специалист по соблазнению умов?

— Скорее по их разрушению, — честно признался он. — Я как интеллектуальный вандал — люблю ломать красивые, но ложные теории.

В этот момент к нам подплыла герцогиня Мальборо со своей обычной свитой сплетниц.