Из золота в свинец 2
На пятом круге в боку закололо. На десятом я решил, что на следующем круге просто умру. В пятнадцатый просто сам не верил. Последние круги бежал уже на морально-волевых. Легкие жгло, ноги одеревенели настолько, что я еле их переставлял. Со стороны это мало походило на бег, скорее, на прогулку девяностолетнего старика. Но я добежал. Добежал двадцать кругов.
Весь залитый потом, но довольный собой подошел к Тренеру. А он скомандовал:
— А теперь разминка.
А чем были эти двадцать кругов?!
Ладно, работу на середине пути не бросают.
— Я покажу, — позвала Лиза, пока Тренер вернулся к тренировке остальных парней.
— Живой? — с ухмылкой спросила она, когда мы отошли в зону без снарядов.
Это был квадрат пять на пять метров, где можно было спокойно разминаться и никому не мешать.
— Легкий, как пушинка, — с улыбкой отвечал ей, хотя у самого колени ходуном ходили.
— Как скажешь. Сделаем небольшую зарядку и потянемся. Потом отдам тебя на растерзание Тренеру.
— Какая ты добрая.
— О, ты еще поймешь, как недалек от истины. Повторяй за мной.
Лиза показывала упражнения и делала их вместе со мной. Прыжки, падения, носки вместе, пятки врозь или как там. С прыжками все было плохо, но нежелание ударить в грязь лицом перед девчонкой, пусть и куда более спортивной, чем Исаев, прибавляло сил. Точнее, хотя бы просто держало на плаву.
А вообще, мне понравилось. В конце концов организм понял, что с него так просто сегодня не слезут, и выдал порцию эндорфинов.
Лиза была хороша. Двигалась легко и непринужденно — гибкая, словно кошка или, скорее, пантера. Под ее влажной кожей скользили жгуты мышц, а потная форма облепляла фигурку. Особенно когда она начала делать растяжку. Великолепные виды приковывали мой взгляд.
— Меньше глазей, больше делай! — глянула она через плечо, сидя в шпагате.
Я с трудом перевел взгляд с ее ягодиц на лицо. Но она как будто и не была против. Скорее всего, давно привыкла — это же просто зал для тренировок. Хочешь не хочешь, а на тебя здесь все равно будут глазеть. Оценивать твою форму и сноровку.
Через четверть часа мы закончили разминку. Хотя я бы назвал это заминкой, потому что уже чувствовал себя выжатым, как половая тряпка.
Тренер как раз закончил с парнями и помахал мне рукой, подзывая к боксерским грушам.
— Как ты держишь удар и как тебя валяют по рингу, я уже видел. Теперь хочу увидеть, как ты наносишь удары, — произнес он, вставая позади большой груши и обхватывая ее руками. — Бей, как умеешь.
Пот заливал мои глаза, воздух со свистом вырывался из груди; казалось, что и всего кислорода мира не хватит, чтобы я восстановил свое дыхание. Сердце просто ходуном ходило, а тело наливалось тяжестью. Ничего, это просто с непривычки так.
Груша оказалась жесткой, а кожа на костяшках Исаева — очень нежной. Содрал ее до крови после первой же серии ударов, но атаки не прекратил. Вспоминал всевозможные комбинации из прошлой жизни, удары руками и ногами и тут же применял их на груше. Выходило… поначалу просто ужасно. Мозг знал, как бить, а тело — нет. Удары получались неуклюжими, я часто терял равновесие. Но не отступал. Постепенно мозг начал дружить с телом. Понемногу, по чуть-чуть движения становились увереннее, ноги стояли на земле крепче, и все лучше включался корпус.
— Все, ямэ! — скомандовал Тренер. Он даже не вспотел держать грушу. — Бьешь, как котенок, но потенциал имеется. Где ты всему этому научился?
— Да так… — с трудом отвечал я, наклонившись и уперевшись руками в колени. Пот чуть не ручьем капал на пол. — Книжки читал.
— Оно и видно, что прочитал немало, — хмыкнул Тренер, снял и протер очки. — Не забросишь — выйдет толк, забросишь… на глаза не попадайся. А на сегодня свободен.
— Да, Тренер, — ответил и поплелся в раздевалку, еле переставляя ноги.
Прохладный душ привел меня в чувство. Голова после такой жесткой тренировки была приятно пустой.
Раздевалку я покидал последним. Вот почему Тренер был недоволен опозданием — ему пришлось дольше работать со мной. В зале большинство ламп уже не горели, было тихо и пусто. Тренер ходил, собирал снаряды и веса, ставил их на место. Свет горел ярко только в его каморке справа. Похоже, он здесь и живет.
— Доброй ночи, Тренер, — произнес перед выходом.
Он угукнул в ответ, и я покинул зал. На улице уже стояла темень, накрапывал мелкий и холодный дождь, но холода я просто не ощущал. По пути домой заглянул в мелкую забегаловку на первом этаже жилого дома, купил две шаурмы. Себе и Роману. Есть хотелось зверски. До дома не дойду — упаду в голодный обморок, если сейчас же не поем.
Да, хорошая вышла тренировка. Шел и как будто был все еще в зале, ощущал в носу аромат коричневой кожи, в которую была затянута боксерская груша, видел, как Лиза, сидя в поперечном шпагате, наклоняется и тянется то к одному носку, то к другому. Мышцы наливались приятной свинцовой тяжестью.
Еще бы шаурма была такая же вкусная, как та, какую покупали с Григорием на вокзале!
К десяти вечера добрался до дома. Потные вещи закинул стираться, а сам тут же поднялся на мансардный этаж. Половина пола была отмыта стараниями Романа. Темное дерево блестело влагой в желтом свете лампочек.
— Держи перекус! — вручил я другу еду, завернутую в фольгу. — Еще теплая.
— О, убить готов за шаурму! — обрадовался он.
— Ага, ешь. А я пока сменю тебя.
Хоть я и был уставшим, но взялся за работу с обычным рвением. Роман тут пахал один — теперь моя очередь.
Грязь и пыль, затхлый запах уносились в открытые окна, уступая место ночному осеннему холоду. Доску за доской я отмывал пол от застарелых пятен. Заодно перебирал коробки со старым хламом, которые здесь остались от прошлых жильцов. Ничего полезного в них не нашлось: сгнившие ткани и книги, содержимое которых уже и не прочитать, веревки да битая посуда. Роман притащил мусорные мешки — я забивал их хламом, а он уносил на помойку.
Через два часа пол сиял чистотой во всех уголках. Будто даже светлее стало.
— Знаешь, а ты был прав, — покачал головой Роман, стоя в центре. — Выглядит и правда неплохо. Вон, даже местами лак сохранился.
Теперь снятое нами помещение выглядело еще лучше и еще больше и начинало приобретать жилой вид.
От входной двери шла короткая, но просторная прихожая, на стене даже крючки для одежды сохранились. Затем одна большая комната восемь на восемь метров или около того с большим треугольным окном. В две стороны расходились комнаты поменьше. Они отделялись очень широкими арками, которые переходили в потолок. Налево, если смотреть на улицу, одна комната с небольшим окном, направо еще две комнаты, одна за другой. В первой — задернутый ширмой, туалет с ванной и унитазом. Пока еще все было пыльное и грязное, но хотя бы рабочее.
— К выходным возьму в прокате шлифмашинку, приведем пол в божеский вид, заморим, покроем лаком… — бормотал Роман.
— А ты втянулся, — хмыкнул я. — Сперва не хотел переезжать.
— Ну, до переезда… — тут же посуровел сосед, — как до одного места на карачках. К тому же я тут вспомнил — у меня же в понедельник экзамен по криминалистике.
— Точно, ты говорил, что он скоро. Ладно, добудь инструмент, а полом я займусь, идет?
— Да.
Мы ударили по рукам, выключили свет, забрали грязное ведро с тряпками и вернулись в нашу пока еще не бывшую квартиру.
Устал я как собака, которая в одиночку пересекла Великую Северную Пустошь. Но в душе был доволен этим днем. Хоть и отравился Порчей, но зато пестицид не выйдет на рынок, а я заправился чистой магией.
Был доволен и тренировкой. Правда, плечо начало снова болеть от нагрузок, и я намазал его мазью Тренера. Наспех сделал из уже высохших трав небольшую порцию укрепляющего отвара, сдобрив его щепоткой магии и крохотным узелком, и залпом выпил. Поможет быстрее восстановиться плечу и натруженным мышцам.
Магию расходовал экономно: кто знает, когда я смогу снова ее заполучить. Однако меня радовало, что она в этом мире все же есть. Есть и артефакты, и Реликты аристократов, и магия в их крови. Не все потеряно, не все потеряно…
Сон обрушился на меня тяжелым, но мягким одеялом.
***
Утром, уже третий день подряд, я явился на рабочее место к семи утра. Оксана Ивановна уже мыла середину кабинета, поглядывая на дверь. Заметил это, когда вошел. Она первой меня увидела, потому что выглянула из-за стола и слегка смутилась, встретившись со мной взглядом. Значит, ждала. Мы обменялись приветствиями на языке жестов, и я продолжил обучение.
Все-таки люблю изучать новое. Грамматика в языке жестов вообще сильно отличается от привычной письменной. Она, как бы это сказать… пространственная, что ли. Хотя не уверен, что правильно понимал этот момент, а Оксана Ивановна не могла объяснить, потому что… не могла объяснить. Только под конец «занятия» догадались использовать бумагу с ручкой.
Трудно. Очень трудно. Чтобы сказать, что пробирка закатилась под стол, надо сперва обозначить «стол» как фон, затем «пробирку» — как маленький, действующий предмет, и уже потом глагол «закатить».
Через полчаса поблагодарил на языке жестов уборщицу за урок и стал готовить рабочее место к новому дню.
Постепенно подтянулись остальные сотрудники нашей разросшейся лаборатории. Оксана Ивановна это тоже заметила, кстати, — сказала, что столько людей одновременно здесь не работало уже лет десять-пятнадцать.
Первой пришла Хлебникова, поприветствовав меня сдержанным кивком, затем Алиса с чашкой кофе, помахавшая мне с радостной улыбкой, третьим — Бойлеров, прорычавший что-то вроде «девочка моя», но как-то невнятно. Мучился, бедняга, загадкой привкуса яичного латте в рабочее время.
Ровно в восемь дверь лаборатории открылась, и вошла целая делегация из людей в костюмах. Возглавлял ее Яковлев. С самодовольной ухмылкой на губах оглядел кабинет и остановил взгляд на мне. Словно испытывая неимоверное удовольствие, он произнес:
— Господин Исаев, у нас к вам пара вопросов.
Глава 3
— Получилось! Наконец! — ликовал Коршунов, держа на свету две пробирки с абсолютно одинаковым на вид содержимым. Здесь золотистый раствор и там золотистый. — Ну все, собирай манатки, Исаев! Теперь ты бесполезен для «Воронов Фармацевтика».
Воспаленные глаза Юрия слезились после бессонных ночей. Сегодня он позволил себе поспать всего полтора часа прямо за рабочим столом, пока происходила реакция. Теперь голова казалась свинцовой, мысли с трудом ворочались, но оно того стоило.
— Господин Татищев! — позвал Коршунов. — Никита Сергеевич!
Лаборатория отдела исследований и разработки занимала весь двадцать седьмой этаж и представляла собой что-то вроде открытого офиса. Здесь не было стен — только несущие колонны. Множество столов, самое современное оборудование для опытов, был отсек для изучения патогенных штаммов различных болезней. Он отделялся от основной лаборатории тройным стеклопакетом и множеством защитных и фильтрационных систем.
Столы группировались между различными подразделениями, каждое из которых работало над своим проектом. Кто-то изобретал для спортсменов новый допинг, который невозможно отследить, кто-то работал над новым лекарством от какой-нибудь болезни, а кто-то изобретал новую болезнь, чтобы создать спрос на продукцию компании.
В центре находился кабинет со стеклянными стенами. Из него зорко наблюдал за работами начальник «ирки», граф Татищев Никита Сергеевич. Его рука покоилась на трости. Он мог приглядывать за каждым сотрудником отсюда, но никто не мог смотреть за ним. Это жестоко каралось. Тех, кто смел посмотреть в сторону кабинета начальника, лишали премий, давали самые бесперспективные задания. Касалось это правило всех, кроме нескольких любимчиков.
Юрий Коршунов был среди них. Поэтому безбоязненно направился к кабинету графа. Он пересек лабораторию и замер возле прозрачной двери. Ждал, пока Татищев поднимет голову от папки с каким-то отчетом. Заметив Коршунова, граф поднял руку и двумя пальцами поманил того внутрь.
— Ваша Светлость, — почтительно склонился Коршунов, прижав руку к груди. Его начальник любил подобное раболепие. — Я получил кислоту Исаева.
Темные, близко посаженные глаза Татищева впились в лицо Юрия.
— Ты уже провел все тесты? — спросил он.
— Да, Ваша Светлость.
Татищев встал, выверенным движением руки сдернул со спинки кресла белоснежный халат и, широко им взмахнув, накинул одежду на плечи. Высокий, статный, прямой как стрела, с высоко вздернутым подбородком и в дорогом синем костюме, граф выглядел минимум как князь. Широкими шагами он прошел мимо Коршунова, на ходу бросив короткое:
— Идем.
Вскоре они уже стояли возле рабочего места Юрия. Граф рассматривал на свет обе пробирки. Коршунов гулко сглотнул тугую слюну. Руки его начали непроизвольно дрожать. Сказывалось нервное напряжение предыдущих дней.
Татищев приступил к тестам. Проверял свойства золотистого раствора лакмусовыми бумажками и заставлял тот вступать в реакции с различными веществами. Прошла четверть часа. Но Коршунову эти минуты показались вечностью.
Начальник «ирки» ссутулился, вытянув руки на столе, взглянул исподлобья на пробирку и результаты тестов, побарабанил пальцами. Юрий стоял сбоку и понимал, что это плохой знак.
— Господин Коршунов, — вкрадчиво сказал Татищев, — вы держите меня за идиота? Решили просто царскую водку подкрасить? Что вы добавили для цвета? Чай? Коньяк?
Граф явно издевался.
— Что? Ваша Светлость, да я никогда…
— Это не тот раствор, которого я жду! — резко оборвал его Татищев. — Раствор, который приготовил Максим Исаев, мог взаимодействовать с благородными металлами, чего обычная царская водка не может делать. А ваш раствор?
— Но… он корродирует золото! Я проверял, — оправдывался Коршунов.
Резким взмахом руки граф скинул на запястье из-под рукава браслет часов, снял их и бросил на лабораторный стол Юрия. Коршунов чуть не задохнулся. Перед ним лежали часы из чистого золота. Под сапфировым стеклом медленно двигались стрелки, инкрустированные бриллиантами. Такие часы стоили как хороший многоразовый артефакт. То есть целое состояние.
— Какой пробы? — не глядя на парня, спросил Татищев.
— Что?
— На золоте какой пробы вы проверяли ваш раствор?
— Червонное. Девятисотой пробы.
Татищев схватил пробирку с янтарным раствором и половину тонкой струйкой вылил на драгоценный браслет. Капли кислоты зашипели, растворяя столешницу, но с часами ничего не произошло.
— Это девятьсот девяносто пятая проба. Ваш раствор корродировал с примесями, а не с золотом. Вы приготовили просто хорошую царскую водку, но не кислоту Максима Исаева, — голос Никиты Сергеевича был холоден, безжалостен и стегал, как кнут. — Если какой-то выскочка из отдела РТУ справился, Коршунов, то вы тем более должны. Не заставляйте меня разочаровываться в вас. Приготовьте мне раствор, который будет взаимодействовать с этими часами. Времени у вас до конца дня. Это последняя отсрочка. Если не справитесь, стоимость этих часов вычту из вашей зарплаты.
Коршунов испуганно сглотнул, затем, когда Татищев встал и ушел, он широко раскрытым ртом хватанул воздух. Забыл дышать, пока начальник его отчитывал. А часы? Даже с его немаленькой зарплатой, он на них будет десять лет горбатиться! А, учитывая, сколько долгов висит на обедневшем роде Коршуновых, то все двадцать.
Юрий стоял и смотрел на золотой браслет, с которого медленно стекали последние капли кислоты. Тревога ушла, уступив место гневу.
— Ты расскажешь мне свой секрет, Исаев. Ты все мне расскажешь, — процедил Коршунов.
***
— Господин Исаев, у нас к вам пара вопросов, — улыбаясь, сказал Яковлев.
— У нас, это у кого? — перебил его Бойлеров.
Вместе с начальником отдела качества зашли еще двое мужчин. Оба среднего роста, один брюнет, другой русоволосый. Лет по тридцать каждому. Они молчаливо ждали указаний от своего начальства.
— У отдела качества, разумеется, — повернулся к Ивану Степановичу Яковлев. — Мы уже знаем о том, что произошло вчера.
Бойлеров сложил на груди руки и качнулся на стуле. Взгляд его скользнул по Хлебниковой, которая стояла возле своего рабочего стола. Обычно хладнокровная, сейчас она выглядела несколько обеспокоенной.
— Думаю, нет смысла спрашивать, откуда вам это известно… — процедил наш начальник. — Я еще не отправлял никаких отчетов о вчерашнем.
— Не спрашивай, — пожал плечами Яковлев и снова повернулся ко мне, сделал несколько шагов к моему столу и присел на него. — Прежде чем мы начнем, Максим Максимович, хочу уточнить, вы, случайно, не употребляете психотропные препараты или другие наркотические вещества, которые могли вызвать такую интоксикацию?
— Если не считать вашего присутствия в моей жизни, Борис Николаевич, то ничего токсичного в ней больше не было, — ответил ему и добавил: — И встаньте с моего стола — я вчера здесь кислоту пролил.
Яковлев вскочил как ошпаренный и завертелся на месте, пытаясь разглядеть свою задницу. Глядя на это зрелище, позволил себе улыбку. Конечно, никакой кислоты я не проливал. Но ему-то откуда об этом знать?
— Если ты закончил отплясывать, Борис, то теперь послушай меня, — с другой стороны длинного рабочего стола встал Бойлеров.
И я вдруг оказался между молотом и наковальней. Ну еще Алиса неподалеку сидела, но вряд ли испытывала то же, что и я. Не из-за нее ведь пестицид признают негодным к использованию.
— Провокационные вопросы моим сотрудникам, — продолжал Иван Степанович, — ты можешь задавать только в одном случае — если созвана комиссия. В остальных случаях, ты можешь так же плясать, но подальше от моего кабинета. Я ясно выразился?
Два начальника стояли друг напротив друга и метали взглядами молнии. У меня аж ощущение появилось, что волосы на загривке начали дыбом вставать. Не от страха, а от общей наэлектризованности атмосферы.
— Комиссия, говоришь? А это отличная идея, Иван! Предлагаю собрать ее прямо сейчас. А что? Начальник ОРТУ есть, начальник ОК есть, сотрудник ОК, проводивший вчера инспекцию испытательного полигона… дай-ка подумать… — Яковлев сделал вид, что усиленно что-то вспоминает, а потом с наигранной радостью указал на Хлебникову, — тоже есть! Да, Марина?
Лица всех собравшихся повернулись к девушке. Она выглядывала над полками с колбами рабочего стола. Взгляд метался между ее сегодняшним начальником и позавчерашним. Скользкая ситуация, особенно для такой карьеристки, как Хлебникова. Кого ни выбери — проиграешь. Вдруг взгляд Марины остановился на мне. Девушка моргнула и посмотрела на Яковлева.
— Согласно Регламенту о рассмотрении внештатных происшествий, пункту седьмому, подпункту девятому, — затараторила девушка, словно с листка читала, — за литерой «б», сотрудник, являющийся свидетелем происшествия, не может входить в состав комиссии по рассмотрению данного происшествия. Состав комиссии также строго определен приложением номер три. В нее входят: глава филиала «Воронов Фармацевтика», в котором производится рассмотрение, глава отдела качества, глава…
— Хватит! Я понял! Я сам писал этот регламент! — резко огрызнулся Яковлев.
— Марина, ты этот регламент проглотила, что ли? — тихонько шепнула Алиса.
— Будет вам комиссия, — не собирался сдаваться бывший начальник Марины. — Готовьтесь. А заодно проверим вашу работу за последние полгода. Уж это я могу сделать безо всякой комиссии. У тебя ведь имеются итоговые отчеты?
— Хорошо, — пожал плечами Бойлеров и одну за другой составил три коробки с отчетами. Те самые, над которым я работал три долгих дня. — Все разложено и систематизировано, Борис. Специально для тебя.
— Откуда? Этим же никто не занимается!
— А мы занимаемся, — пожал я плечами, улыбаясь ему снизу вверх.
— Исаев… — прошипел он и облизнул пересохшие губы. — Ладно. Забираем коробки. Увидимся на комиссии, а ты, Хлебникова!.. — Он метнул взгляд в Марину. — Еще поговорим о твоей карьере.
Парни, пришедшие с Яковлевым, да и сам Борис Николаевич, взяли по коробке и покинули лабораторию. Оставили после себя шлейф дорогих духов и неприятный осадок.
Когда дверь лаборатории тихо закрылась, по комнате будто ветер прошелестел. Бойлеров выдул воздух сквозь зубы с тихим свистом, Алиса с до сих пор широко раскрытыми от шока глазами выдала тихое «пу-пу-пу…», Хлебникова медленно осела на свой стул, скрывшись от меня за колбами. Шумно выдохнула там.
— Мда… — покачал головой Бойлеров, глядя на Хлебникову. — Я, конечно, ожидал, что ты соловьем заливаться будешь, но не с первого же дня.
— Это не она нас выдала, — заступился я за Марину. — Граф Селиванов наверняка таким образом подстраховался и сам сообщил об инциденте в компанию. Мы не по собственной глупости попали под распыление пестицида. В теплице произошел сбой, и автоматика оповестила не за тридцать минут, а за тридцать секунд.
— К тому же, — добавила рыжая, — она так Яковлева припечатала его же регламентом… Зачем ей тогда это делать, если она нас выдала?
— Тоже верно, — вскинул бровь Бойлеров и начал краснеть. Курчавая прядка выбилась из прически и упала на лоб. Под ней тревожно вспухла вена. — А Яковлев знает про сбой? Конечно же знает! Граф наверняка это упомянул, чтобы сразу пойти на мировую. Но Яковлев все равно хочет созвать комиссию, чтобы свести личные счеты, обвинив Исаева…
— Иван Степанович, а вы не слишком близко к сердцу это воспринимаете? — осторожно спросила Алиса. — Вы стали краснее, чем мои волосы… Ведь мы ничего плохого не сделали, а значит, нас и винить не в чем.
— О нет, комиссия меня не беспокоит, солнце мое. Куда сильнее волнует другой вопрос… Почему я опять чувствую привкус яичного латте?! Ар-р!
Бойлеров всплеснул руками в карманах так резко, что порвал их.
— Это ты виноват, Исаев! — рявкнул он и пошел обратно за свой стол, проорав уже оттуда: — Я все равно узнаю, как ты это делаешь!
Алиса вопросительно посмотрела на меня, а я пожал плечами. Не рассказывать же ей, что у него в воротник вшит галлюциногенный артефакт.
Хлебникова встала со своего рабочего места и подошла к нам, присев на свободный табурет.
— Спасибо, Исаев, — шепнула она, — но прекращай. Я не люблю чувствовать себя обязанной.
— А я не ради тебя это сделал. Мне просто вопли Бойлерова надоело слушать… Сейчас его разборки были бы не эффективны.
Марина тут же поджала губы, вытянувшись на стуле, но промолчала. Чуть погодя заговорила уже не шепотом:
— Все равно Яковлев не сможет созвать комиссию. Она вообще никогда не собиралась в полном составе. Одного графа Воронова с его графиком очень трудно, скажем так, поймать.
— О нет… Комиссия будет! — ответил, услышавший наш разговор начальник. — Я об этом позабочусь. И мы этого Яковлева на ней закопаем! Так что, девочки мои, составьте ваши отчеты так, чтобы комар носа не подточил! Опишите все ваши действия даже не поминутно, а посекундно. Что вы делали, что ели, что пили, какая песня играла по радио, какое облако было похоже на яблоко, а какое — на Императора. Все ясно?
На миг повисла тишина.
— Фух, ну что, за работу? — вздохнула Алиса.
— За работу, — кивнул я. — Марина, двигай свою технику сюда, нам пригодятся твои знания регламентов.
— Хорошо, — отвечала она, вставая. — А… какую технику?
— Рабочий ноутбук, конечно же!
— Да, поняла.
Хлебникова перенесла рабочий ноутбук за стол Алисы и села рядом. Работа закипела. Стучали клавиши, тихо переговаривались девушки, временами ругался Бойлеров: то на принтер, то на залипшую клавишу.
— Твою мать, — растягивал он гласные. — «Пэ»! Я нажал «пэ», а не «рэ»!
Марина работала сразу за двоих. Успевала печатать свои отчеты и присматривать за экраном Алисы. И мы как-то резко все перешли на «ты».
— Селезнева, — цокала Хлебникова, — ты когда-нибудь слышала о правилах деловой переписки? Не «я пошла налево, а он пошел направо, а Марина пошла направо от него», а «я, Селезнева А.А., проводила инспекцию с помощью сертифицированного ультрафиолетового портативного светильника ЛУЧ-М для выявления фитофторы на наружных органах томата обычного в четвертом и пятом рядах тепличных насаждений. Исаев М.М. проводил…» Поняла?
— Нет! Так же вообще ни фига не понятно!
— Вот именно, Селезнева, вот именно. В этом и смысл…
С горестным вдохом Алиса удаляла несколько своих строк, чтобы их место заняли два-три объемных абзаца.
— Иван Степанович, где можно взять документацию по этому пестициду? — спрашивал я.
Без лишних слов Бойлеров доставал папку из шкафа за спиной. Или картонную коробку, когда я просил что-то еще. И снова шуршали клавиатуры, гудел принтер, выплевывая теплую бумагу, пыхтели девушки. Рядом с каждым из нас постепенно росли стопки со строчками букв и цифр. Голова уже гудела от мешанины из документов, воспоминаний, черновых бумаг, записей и тому подобного.