Геометрия бытия. Наследие хаоса

Пролог: Пробуждение без памяти.

Она проснулась от того, что что-то лизало её лицо. Что-то тёплое, шершавое, пахнущее медью и старыми книгами. Открыла глаза — и увидела тьму. Не ночную тьму. Не подвальную. Другую. Тьму, которая была не отсутствием света, а его противоположностью. Тьму, которая жила.

Потом включилось зрение. Медленно. Болезненно. Как будто глаза не хотели видеть то, что было перед ними.

Стены.

Стены везде. Высокие, серые, из какого-то влажного камня, который дышал. Да, именно так — стены дышали. Медленно, ритмично, как спящее чудовище. И на их поверхности что-то двигалось. Не тени — нечто более плотное. Как будто под тонкой плёнкой камня копошились... органы. Внутренности самой постройки.

Она лежала на холодном полу. Камни под ней были тёплыми. Неприятно тёплыми, как тело лихорадящего больного. Попыталась встать — и поняла, что не помнит своего имени. Не помнит, как сюда попала. Не помнит, кто она.

Память была не стёрта — она была вывернута наизнанку. Вместо воспоминаний — обрывки чужих жизней. Женское лицо в зеркале (её лицо? Чьё-то ещё?). Детский смех (её ребёнок? Она сама в детстве?). Руки, держащие нож (чтобы резать хлеб? Или...).

И главное — ощущение. Ощущение, что она здесь не одна. Что где-то рядом, за этими дышащими стенами, есть другие. Такие же проснувшиеся. Такие же забывшие.

Она поднялась. Ноги дрожали, но держали.

Коридор. Длинный, бесконечно длинный, уходящий в обе стороны. Стены сходятся где-то вдали, создавая иллюзию бесконечности. Потолка не видно — он теряется вверху в той же живой тьме. А на стенах...

Она подошла ближе. Прикоснулась.

Камень был не просто тёплым. Он был мягким. Как кожа. Старая, морщинистая, покрытая шрамами кожа. И под пальцами она почувствовала... пульс. Медленный, тяжёлый, нечеловеческий пульс.

И тогда стена открыла глаз.

Не метафорически. Буквально. Часть камня раздвинулась, как веки, и из щели выглянуло... нечто. Не глаз в человеческом понимании. Скорее, орган восприятия. Без зрачка, без радужки, просто влажная, блестящая поверхность, которая смотрела на неё.

Она отпрыгнула. Сердце колотилось где-то в горле.

Глаз медленно повёл в её сторону. Не двигаясь — просто смещаясь по поверхности стены, как капля масла по воде. И замер. Смотрел.

И она поняла: он не просто видит. Он узнаёт.

Потом раздался звук. Не сбоку — сверху. Глухой, влажный хлопок, как будто что-то большое и мягкое упало на камень.

Она подняла голову.

На потолке (который внезапно появился, хотя секунду назад его не было) висели... они.

Три фигуры. Завёрнутые в какие-то серые, влажные пелены, как коконы. Но не неподвижные — они дышали. Ритмично, синхронно со стенами. И одна из них... шевельнулась. Слегка. Как будто во сне.

И тогда она увидела лицо. Не полностью — край пелены сполз, открыв часть щеки, подбородок, губы. Женские губы. Бледные, потрескавшиеся, но безусловно человеческие.

И губы прошептали:

«Не... смотри... на... стены...»

Голос был хриплым, разбитым, как будто его владелица не говорила годами. Но в нём была такая концентрация ужаса, что она инстинктивно отвела взгляд от глаз на стене.

И глаз... закрылся. Медленно, неохотно, как будто лишившись зрелища.

«Кто...» — начала она, но голос не слушался. Звук вышел хриплым, чужим.

«Не... говори... — прошептали губы в коконе. — Они... слышат...»

Она замолчала. Посмотрела на другие коконы. Они тоже шевелились. Слабо. Болезненно. Как будто пытались проснуться, но что-то не давало.

«Где...» — снова попыталась она, но губы в коконе резко дёрнулись:

«Тссс!»

И тогда она услышала. Не ушами — всем телом. Низкий, гулкий звук, идущий отовсюду сразу. От стен. От пола. От самого воздуха. Звук, который был не звуком, а.… пищеварением. Да, именно так — как будто огромный желудок переваривал что-то.

И лабиринт сдвинулся.

Не она двинулась — коридор. Стены плавно, почти незаметно изогнулись, потолок опустился на несколько сантиметров, пол под её ногами потянулся вперёд, как язык. И в конце коридора, там, где раньше была тьма, появился... выход.

Не дверь. Просто место, где стены расступались, образуя арку. А за аркой — другой коридор. Такой же. И в нём — движение.

Чья-то тень. Человеческая? Почти. Но движущаяся как-то... неправильно. Рывками. С остановками. Как будто тот, кто шёл, забыл, как это делается.

Она хотела крикнуть. Позвать. Но губы в коконе снова прошептали: «Не... зови... Это... не... помощь...»

Тень приближалась. Медленно. Неуверенно. И по мере приближения становилось ясно — это женщина. Примерно её возраста. В какой-то простой, бесформенной одежде. С распущенными волосами. С лицом...

Она вгляделась.

Лицо было пустым. Не в смысле отсутствия эмоций — в смысле отсутствия черт. Гладкая, бледная маска с намеками на глаза, нос, рот. Как будто кто-то начал лепить лицо, но забыл закончить.

И эта женщина-маска шла прямо на неё. Не глядя. Не видя. Просто двигалась.

Она отступила. Спиной упёрлась в стену (и почувствовала, как та вздрогнула от прикосновения).

Женщина-маска прошла мимо. В сантиметре. Не повернув головы. И продолжила идти. В никуда. Пока не скрылась в следующем повороте.

И тогда губы в коконе прошептали последнее:

«Беги... Пока... можешь... Помни... только... одно...»

«Что?» — выдохнула она.

«Ты... не... первая... И.… не... последняя...»

Кокон дёрнулся. Сильно. Как в конвульсиях. Потом затих. Губы перестали шевелиться.

А стены вокруг засмеялись. Тихо, влажно, как будто тысячи маленьких ртов открылись в камне.

И она поняла, что должна бежать. Не знать куда. Не знать зачем. Просто двигаться.

Потому что альтернатива — стать следующим коконом.

Или следующей маской.

Или тем, что смотрит со стен.

Или тем, что переваривает в своих недрах.

Она побежала. Наугад. В ту сторону, где не было тени. В ту сторону, где стены не дышали так явно.

Но через десять шагов поняла — везде одинаково. Везде стены. Везде глаза. Везде этот тихий, влажный смех.

И где-то вдали, в глубинах лабиринта, запел чей-то голос. Женский. Красивый. Безумный.

Пел колыбельную.

Колыбельную для тех, кто просыпается.

И для тех, кто никогда не уснёт.

Так начинается история лабиринта, который не просто ловушка.

Это организм.

Древний, голодный, безумный организм, который питается не плотью.

Он питается женственностью.

Всеми её формами. Всеми её проявлениями. Всеми её... воспоминаниями.

И он голоден.

Очень голоден.

А вы только что проснулись в его желудке.

И он уже почувствовал ваш вкус.

Бегите.

Если можете.

Но помните — каждая стена здесь — это чья-то память.

Каждый поворот — чья-то судьба.

А в центре лабиринта ждёт...

Нет.

Лучше не знать.

Просто бегите.

И надейтесь, что он съест вас последней.

Часть 1. Бег без направления.

Она бежала, не зная куда. Ноги сами выбирали путь — то вправо, то влево, то вперёд по бесконечным коридорам, которые изгибались, как кишечник гигантского существа. Воздух был густым, влажным, пахнущим плесенью и чем-то ещё — чем-то сладковатым, что щекотало ноздри и вызывало лёгкое головокружение.

Стены по-прежнему дышали. Теперь она это чётко ощущала — их ритм был медленнее человеческого. Один вдох на каждые три её. И с каждым вдохом стены пульсировали, слегка расширяясь и сжимаясь, как будто лабиринт был не постройкой, а органом чего-то большего.

Она остановилась, прислонившись к стене (и тут же отпрянула, вспомнив глаза). Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всему коридору. Затаила дыхание — и услышала.

Другие шаги.

Не свои. Не те, что только что умолкли. Чужие. Где-то далеко, но приближающиеся. Множественные. Нестройные. Как будто несколько человек шли, спотыкаясь, натыкаясь на стены. И голоса. Шёпот. Неразборчивый, прерывистый, полный ужаса.

«...не помню...»

«...где мы...»

«...лица... не вижу своего лица...»

Она замерла. Часть её хотела крикнуть, позвать, найти других, таких же потерянных. Но память о женщине-маске, о её пустом, незаконченном лице, удерживала язык. Вместо этого она осторожно двинулась на звук. Крадучись, прижимаясь к стенам (избегая тех мест, где камень был особенно мягким и влажным).

Поворот. Ещё один. И она увидела их.

Три женщины. Стоящие в небольшом закутке, где коридор расширялся, образуя нечто вроде комнаты без выхода. Они были разными — одна высокая, стройная, с коротко остриженными волосами; другая полная, с плечами, ссутуленными от привычной ноши; третья — хрупкая, почти девочка, лет двадцати, не больше.

И у всех у них были лица. Настоящие, человеческие, с чертами, с эмоциями. Но эти эмоции были чистейшим ужасом. Высокая женщина тыкала пальцами в свои щёки, как будто проверяя, настоящие ли они.

«Я не помню, как выгляжу, — бормотала она. — Но я чувствую, что это моё лицо. Как это возможно?»

Полная женщина сидела на корточках, обхватив голову руками:

«Имена... у нас должны быть имена... Моё начинается на... на...» Она зажмурилась, пытаясь выудить из пустоты хоть что-то. «Л? Или М? Боже, я не помню собственного имени!»

Девочка просто плакала. Тихо, беззвучно, слёзы текли по её лицу, оставляя блестящие дорожки на грязной коже.

Она наблюдала за ними из-за угла. Часть её кричала: «Выйди! Поговори! Они такие же, как ты!» Но другая часть, более древняя, инстинктивная, шептала: «Подожди. Посмотри. Понюхай.»

И она принюхалась.

Воздух вокруг трёх женщин пах... по-разному. От высокой шёл запах старой бумаги и чернил (библиотекарь? Архивариус?). От полной — запах теста и корицы (пекарь? Домохозяйка?). От девочки — запах духов, дешёвых и сладких (студентка? Продавец?).

Но под этими запахами был другой. Общий. Лабиринтный. Сладковатый, проникающий, как будто стены уже начали переваривать их воспоминания, оставляя только ароматы.

Она сделала шаг вперёд. Камень под ногой хрустнул.

Три женщины вздрогнули и повернулись. Шесть глаз уставились на неё — широко раскрытых, полных надежды и страха.

«Ты... ты тоже...» — начала высокая.

Она кивнула. Голос всё ещё не слушался, но она попыталась:

«Я.… не помню...»

«Никто не помнит, — быстро сказала полная женщина, поднимаясь. — Мы все проснулись здесь. В разных местах. Я — на холодном камне, с ощущением, что меня... лизали что-то.»

«И я, — прошептала девочка. — И я.»

Высокая женщина посмотрела на неё изучающе:

«Ты первая, кого мы встречаем, у кого... есть лицо. Настоящее. Мы боялись, что... что мы превращаемся в тех.…»

Она не договорила, но все поняли. В тех масок. В тех пустых, бредущих куда-то существ.

«Я видела одну, — тихо сказала она. — Она прошла мимо. Не смотрела. Не видела.»

«А ещё... — девочка указала пальцем вверх. — На потолке. Там... висят.»

Все подняли головы. Потолок в этой «комнате» был низким, всего метра три от пола. И на нём... да, они были. Коконы. Не три, как раньше — десятки. Аккуратно развешанные, как мясные туши в холодильнике. Некоторые шевелились. Большинство — нет.

«Боже правый, — выдохнула полная женщина. — Это... это люди?»

«Были, — сказала высокая. Её голос стал твёрже, профессиональнее. Как будто в ней проснулась не память, а характер. — Судя по размерам — женщины. Все.»

Она подошла ближе к одной из коконов. Та была ближе других, почти в пределах досягаемости. Серый, влажный материал, похожий на паутину, но более плотный. И сквозь него угадывались контуры тела. Человеческого. Женского.

«Не трогай!» — резко сказала она, та, что наблюдала.

Высокая обернулась:

«Почему?»

«Потому что... они слышат. И.… стены тоже.»

Все замолчали. Прислушались.

И правда — дыхание стен стало... внимательнее. Как будто лабиринт прислушивался к их разговору. И где-то вдали снова зазвучал тот низкий гул — звук пищеварения. Теперь громче. Ближе.

«Нам нужно уходить, — сказала полная женщина. Её голос дрожал, но в нём появилась решимость. — Отсюда. Из этой... комнаты.»

«Куда? — спросила девочка. — Все коридоры выглядят одинаково.»

«Не все, — неожиданно сказала она. — Тот, откуда я пришла... там пахнет по-другому. Не так... сладко.»

Они посмотрели на неё. На четырёх женщин, собравшихся в кучу в желудке монстра. Без имён. Без прошлого. Без понимания, где они и почему.

«Как тебя зовут?» — спросила высокая.

Она задумалась. Попыталась выудить из пустоты хоть что-то. И.… выудила.

«А... Анна? Неуверенно сказала она. — Кажется... Анна.»

«Лена, — сказала высокая. — Мне кажется, я Лена.»

«Маргарита, — сказала полная. — Да, Маргарита. Я это чувствую.»

Девочка помолчала, потом тихо:

«Катя. Меня зовут Катя.»

Имена. Просто имена. Но они стали якорем. Первой точкой опоры в мире, где всё было жидким, изменчивым, ненастоящим.

«Хорошо, — сказала Лена (теперь у неё было имя, и это придавало ей уверенности). — Анна ведёт. Мы идём за ней. Держимся вместе. Никто не отстаёт.»

Они двинулись. Анна впереди, Лена за ней, потом Маргарита, Катя замыкала. Шли быстро, но осторожно. Прислушиваясь к звукам лабиринта.

А звуков становилось больше.

Где-то далеко скрежетал камень о камень — как будто стены двигались, перестраивались. Где-то капала вода — но не вода, а что-то более густое, липкое. Где-то... пело.

Тот же женский голос, что она слышала раньше. Теперь ближе. И слова стали разборчивее.

«Спи, моя милая, не открывай глаз... Стены запомнят твой прежний образ... Спи, пока память не стала тяжёлой... Спи, пока лабиринт не стал домом...»

Колыбельная. Безумная, страшная, но безумно красивая.

«Кто это поёт?» — прошептала Катя.

«Не знаю, — так же тихо ответила Маргарита. — Но мне кажется... нам не стоит с ней встречаться.»

Анна шла, пытаясь запоминать путь. Но это было бесполезно — коридоры изгибались, пересекались, раздваивались. И всё выглядело одинаково. Только запахи менялись. Там, где они шли сейчас, пахло... железом. И чем-то ещё. Чем-то, что заставляло ноздри щипать.

«Стой, — сказала она, подняв руку. — Здесь что-то...»

И тогда они вышли в зал.

Не коридор. Не комнату. Зал. Огромный, высоченный, с потолком, теряющимся в темноте. И посреди зала стояло... нечто. Сначала они подумали — дерево. Огромное, древнее дерево, растущее прямо из камня. Но при ближайшем рассмотрении стало ясно — это не дерево.

Это было сплетение.

Сплетение корней? Нет. Рук. Человеческих рук. Сотен, тысяч рук, переплетённых, сросшихся, образующих ствол, ветви, крону. Руки были разными — молодые и старые, изящные и грубые, с длинными пальцами и короткими. Но все женские.

И они двигались. Медленно, плавно, как будто во сне. Сжимались в кулаки, разжимались, тянулись куда-то...

«Что... что это...» — прошептала Катя, и в её голосе был такой ужас, что Анна инстинктивно схватила её за руку.

«Не смотри, — сказала Лена, но сама не могла оторвать глаз. — Это... это невозможно...»

Маргарита сделала шаг назад: «Нам нужно уйти. Сейчас же.»

Но было поздно.

Дерево из рук заметило их.

Не сразу. Сначала одна рука на нижней «ветви» повернулась ладонью в их сторону. Потом другая. Потом третья. И скоро все руки на их уровне были обращены к ним. Ладони раскрылись. Пальцы вытянулись. И позвали.

Не звуком. Движением. Приглашающим, манящим движением — «иди сюда».

«Не... не идите, — выдавила из себя Анна. — Это ловушка.»

«Но они... они живые, — сказала Лена. Её голос был странным, заворожённым. — Они... они могут знать. Могут сказать нам...»

«Сказать что? — резко спросила Маргарита. — Что мы в аду? Это и так понятно!»

Катя вдруг дёрнулась: «Смотрите! На... на стволе!»

Они посмотрели. И увидели.

Между переплетёнными руками, в щелях «коры», виднелись... лица. Не полностью — фрагменты. Глаз. Часть рта. Щеку. И все они были знакомыми.

Нет, не знакомыми в смысле «мы их знали». Знакомыми в смысле... они были нами.

Тот глаз — с таким же разрезом, как у Лены. Та губа — с такой же родинкой, как у Маргариты. Та щека — с такими же ямочками, как у Кати.

«Это... мы? — прошептала Катя. — Но как...»

«Не мы, — сказала Анна. Её голос дрожал, но она заставляла себя думать, анализировать. — Это... части нас. Части тех, кто был здесь до нас. Лабиринт... он не просто держит нас. Он коллекционирует.»

И тогда дерево из рук заговорило.

Не одним голосом. Множеством. Тысячами шёпотов, сливающихся в один гулкий, многоголосый рокот.

«Приходите... отдайте... станьте частью... вечного...»

«Память тяжела... мы помним за вас...»

«Ваши лица... ваши имена... ваши жизни... мы сохраним...»

«Станьте ветвями... станьте корнями... станьте деревом...»

Голоса были гипнотическими. Мелодичными. Заманчивыми. И Анна почувствовала, как её ноги сами начинают двигаться вперёд. Как будто что-то в ней хотело стать частью этого ужаса. Хотело отдать свою индивидуальность, свою память, своё «я» в обмен на... на что? На вечность? На покой?

«Нет!» — крикнула она, но её собственный голос прозвучал слабо, жалко.

Лена уже сделала два шага вперёд. Её глаза были стеклянными, пустыми.

«Они правы... — бормотала она. — Память тяжела... лучше не помнить...»

Маргарита схватила её за руку: «Лена! Очнись!»

Но Лена не реагировала. Она продолжала идти. К дереву. К протянутым рукам.

И тогда случилось нечто.

Одна из рук на дереве — тонкая, изящная, с длинными пальцами пианистки — оторвалась. Не полностью — она вытянулась из сплетения, как щупальце, и потянулась к Лене.

Лена остановилась. Смотрела на приближающуюся руку. Не с страхом — с любопытством.

Рука коснулась её лица. Нежно. Ласково. Как мать касается спящего ребёнка.

И Лена закричала. Не крик ужаса. Крик воспоминания. Резкий, пронзительный, полный такой боли, что Анне показалось, будто её собственный мозг пронзила игла. Лена упала на колени. Рука продолжала касаться её лица, и теперь было видно, как что-то перетекает из Лены в руку. Не жидкость. Не свет. Цвет. Да, именно цвет — лицо Лены бледнело, теряя оттенки, становясь серым, как пепел. А рука на дереве, наоборот, приобретала розоватый, живой оттенок.

«Она высасывает её! — закричала Маргарита. — Останавливает её!»

Анна бросилась вперёд. Схватила Лену за плечи, пытаясь оттащить. Но рука держалась крепко. И теперь другие руки на дереве начали протягиваться к ним. Десятки. Сотни.

«Бежим!» — крикнула Катя, и в её голосе была чистая, животная паника.

Маргарита помогла Анне оттащить Лену. Рука оторвалась от её лица с влажным хлюпающим звуком. На щеке Лены остался красный след — не кровь, а что-то вроде ожога памяти.

Лена была без сознания. Бледная, почти прозрачная, дышащая поверхностно.

«Тащи её!» — скомандовала Анна, и они потащили Лену прочь, назад в коридор.

Руки с дерева тянулись за ними, но не могли дотянуться — казалось, дерево было привязано к месту, не могло двигаться.

Они вбежали в коридор, повернули за угол, побежали, не разбирая пути. Только бы подальше от этого зала. От этого дерева. От этих рук, жаждущих прикоснуться, вспомнить, стать частью. Наконец они остановились, задыхаясь. Положили Лену на пол. Она была холодной, как мрамор.

«Она... жива?» — прошептала Катя.

Анна приложила ухо к её груди. Слабый стук сердца. Дыхание — еле заметное.

«Жива. Но... что с ней сделала та рука?»

Маргарита осторожно прикоснулась к красному следу на щеке Лены. Кожа была горячей, почти обжигающей.

«Она... забрала что-то, — сказала Маргарита. Её голос был полон ужаса, но теперь в нём появилось понимание. — Не кровь. Не плоть. Воспоминание. Конкретное воспоминание.»

«Как ты знаешь?» — спросила Анна.

Маргарита показала на свой собственный лоб:

«Потому что... я теперь кое-что помню. Не о себе. О ней.»

Они посмотрели на неё.

«Когда та рука касалась её... у меня в голове всплыл образ. Лена... нет, не Лена. Елена. Елена Викторовна. Она... библиотекарь. В детской библиотеке. У неё была... кошка. Рыжая. Имя... Мурка.»

Она замолчала, глотая воздух.

«Я знаю это. Как будто это моё воспоминание. Но это не моё. Это её. И теперь оно... у меня.»

Анна посмотрела на бледное лицо Лены. На красный след. На дрожащие веки.

«Лабиринт не просто собирает нас, — тихо сказала она. — Он перераспределяет. Берёт у одних, отдаёт другим. Стирает личности, смешивает воспоминания. Чтобы... чтобы мы перестали быть отдельными. Чтобы мы стали... единым организмом.»

Катя заплакала:

«Я не хочу забывать, кто я! Я не хочу становиться частью этого... этого дерева!»

«Никто не хочет, — сказала Маргарита. — Но, кажется, у нас нет выбора.»

В этот момент Лена открыла глаза. Но это были не её глаза. Цвет изменился. Из карих стали... серо-голубыми. И выражение... чужое. Незнакомое. Она посмотрела на них. Помолчала. Потом сказала голосом, который был её голосом, но интонации были чужими: «Вы... кто вы?»

Анна почувствовала, как холодная волна прокатывается по её спине.

«Лена... это мы. Анна, Маргарита, Катя.»

Лена (или то, что было Леной) нахмурилась: «Лена? Нет... я не Лена. Я.…» Она задумалась, пытаясь выудить из пустоты имя. «Софья? Нет... Марина? Боже... я не помню.»

Она подняла руку, посмотрела на неё, как на чужую.

«Что... что со мной?»

Анна посмотрела на Маргариту. Та кивнула — да, она понимает.

«С тобой забрали часть тебя, — тихо сказала Анна. — И, кажется, дали что-то чужое.»

Лена (будем называть её так, пока не найдём лучшее имя) села. Потрогала свой лоб. Потом посмотрела на Маргариту:

«Ты... ты знаешь что-то обо мне. Я чувствую.»

Маргарита кивнула:

«У тебя была кошка. Рыжая. Мурка.»

Лена зажмурилась:

«Мурка... да... кажется... я помню... нет, не помню. Знаю. Как факт. Но не чувствую.»

Она заплакала. Тихими, бесшумными слезами.

«Я теряю себя. По кусочкам.»

Анна встала. Посмотрела в оба конца коридора. Один — тёмный, пахнущий той же сладостью. Другой — чуть светлее, и оттуда доносился... другой звук. Не пение. Не гул. Стук. Ритмичный, металлический стук.

«Нам нужно двигаться, — сказала она. — Мы не можем оставаться здесь.»

«Куда? — спросила Катя. — Всё одинаковое.»

«Не всё, — сказала Анна. — Слушайте.»

Они прислушались. Стук был отчётливым. Как будто кто-то бил молотом по металлу. И с каждым ударом в нём была... цель. Намерение. Не бессмысленное движение, а работа.

«Там кто-то есть, — сказала Маргарита. — Кто-то... делает что-то.»

«Может, это выход?» — с надеждой спросила Катя.

Анна сомневалась. В лабиринте, где стены дышат, а деревья сделаны из рук, вряд ли найдётся что-то простое вроде выхода. Но альтернатива — сидеть и ждать, пока их найдут руки-щупальца или женщины-маски.

«Идём, — сказала она. — Осторожно.»

Они подняли Лену (которая шла сама, но неуверенно, как будто заново училась управлять телом). И двинулись на звук.

Коридор сужался. Стены становились ближе, почти касаясь плеч. Дыхание стен здесь было громче, навязчивее. И на поверхности камня чаще появлялись те самые глаза — они открывались, следили за ними, потом закрывались, как будто передавая информацию куда-то дальше.

«Они следят за нами, — прошептала Катя. — Все они.»

«Пусть следят, — сказала Маргарита. Её голос стал твёрже. — У меня дома был муж. Два сына. Я пекла хлеб по субботам. Я помню это. И я не позволю этому месту забрать у меня это.»

Её слова подействовали как щит. Страх отступил на шаг, уступив место решимости.

Стук становился громче. Теперь к нему добавились другие звуки — шипение, как от раскалённого металла, опускаемого в воду. И голоса. Не пение — разговор. Неразборчивый, но явно человеческий.

И наконец они вышли. В мастерскую.

Пространство было огромным, освещённым странным оранжевым светом, исходящим не от ламп, а от самих стен — они светились, как раскалённые угли. И в центре...

Кузница.

Настоящая, древняя кузница, с горном, наковальней, мехами. И вокруг неё работали фигуры.

Сначала Анна подумала — люди. Но при ближайшем рассмотрении стало ясно — нет. Они были сделаны из металла. Не роботы — нечто более органичное. Металлические каркасы, обтянутые чем-то вроде кожи, но кожи серой, блестящей, как у змеи. И лица... лица были масками. Не пустыми, как у тех женщин в коридорах. Выразительными. С проработанными чертами, с эмоциями — концентрацией, усталостью, даже своего рода удовлетворением.