Круговорот и тени

– Птичка… Хор-роший!

Судя по тону, вердикт Орева обжалованию не подлежал.

– Скажи, Свин, ты вправду тоже всё понял? – спросила Пижма. – Ты ведь не здешний…

– Так точно.

– Вот. И я притворялась… по-моему… а… а Выжлеца-то я знаю, как никто другой, и точно могу сказать… видела же, как он к нам в дом вас впустил, как разговор вёл… и даже не сомневаюсь: он тоже.

Выжлец шумно перевёл дух.

– Он всё твердил, твердил, что кальда Шёлка ищет. Однако дело-то в чём: кальд Шёлк здесь. Это ж и есть сам кальд Шёлк, Свин. Ты его, конечно, никогда в жизни не видел, но мне рассказывали, что он с женой поселился в старой обители, совсем рядом с нами.

– Так точно, дружище. Пробовал Свин заглянуть к нему, да не застал дома. Дверь нараспашку, жена мертва, лежит в ящике… пощупал же, убедился. А после встретил их с Горевом. И сразу смекнул, кто он таков, а он-то не понял.

Вздохнув, Свин неторопливо, грузно опустился в траву.

– Свезло Свину, скажешь? Ага. Может, и так. Свезло ли ему? Ну, поживём – увидим. Свин-то что? Свин знает не больше Горева…

Улёгшись на спину, он прижал к груди ножны с мечом.

– Как проснётся, вы его лучше Бивнем зовите. И меня разбудите, лады?

С этим он смежил веки и почти сразу же захрапел. Выжлец с Пижмой озадаченно переглянулись, однако сказать друг другу ничего не смогли.

Сидя в лодке, он с опаской косился за борт: под невысокими, пологими волнами виднелась морда морского чудовища куда громаднее, страшней кожешкура. Разложив на коленях старенький чёрный пенал, он обмакнул чёрное перо в скляницу с чернилами и принялся в лихорадочной спешке, вполне сознавая, сколь мало, сколь ужасающе мало у него времени, писать.

«Плыву на поиски Пахароку, – писал он, – плыву, знать не зная, что ждёт меня впереди, даже не подозревая, что мой сын, Жила, решивший отправиться за мной следом, вместе со мною окажется на Зелёном, а внук, Крайт, сын моей дочери Джали, в скором времени присоединится ко мне и станет мне сыном…»

Скрип пера сбавил скорость и стих, а он уставился на лист бумаги в недоумении. Кто такой этот Крайт, не говоря уж о том, что у него нет ни дочери, ни сыновей?

На западе кружила над морем одинокая птица. Чёрный силуэт её раз за разом пересекал, перечёркивал солнце, и он понял: там, в небесах, кружит Орев – кружит, крича «Шёлк?! Шёлк?! Шёлк?!» на лету, только хриплого зова издали, разумеется, не слыхать. Быть может, встать во весь рост, помахать рукой, в свою очередь окликнуть Орева или поднять на мачту зажжённый фонарь, чтоб Орев увидел огонь, а кожешкур или кто ещё там, под водой, явился к нему, призванный жаркой, от всего сердца, молитвой в минуты заката? Не взглянуть ли за борт, в глаза морского чудовища, не крикнуть ли: ну, вылезай, сожри меня, если сможешь?

Нет, ничего подобного он не предпринял. Качнувшись на волнах, лодка обернулась колыбелью, сколоченной им для Шкуры с Копытом, просторной, вмещавшей сразу двоих, чтобы Крапива, сидя на волнах, могла баюкать обоих, покачивая колыбель левой рукой, а правой выводя на листе бумаги: «Просветление застигло патеру Шёлка во дворике для игры в мяч, и, разумеется, после этого жизнь его никак не могла остаться прежней». Так, наконец, началась книга, которой им никак не удавалось начать, книга, лежавшая в основе всех его стараний наладить выделку бумаги, в отличие от прежних начинаний, увенчавшихся успехом… выделку бумаги, превратившую его в предмет зависти со стороны братьев с сёстрами и в предмет гордости матери… выделку бумаги, в итоге спасшую всё их семейство.

«Плыву на поиски Пахароку»…

Кто таков этот Пахароку? Что натворил? Перечеркнув написанное, он начал заново.

«Чего он стоит, этот старый пенал, привезённый мной из Вирона? Да ровным счётом ничего. Можно бродить по рынку целый день напролёт, но не найти ни единого живого духа, кто согласился б отдать за него хоть сырое яйцо. Однако же в нём хранятся…

Ладно, хватит.

Да, хватит. Я одержим фантазиями».

Вот! Вот теперь то, что нужно!

Опустив руку, чтобы перевернуть страницу и начать новую, он обнаружил, что нужды в этом нет: та, на которой он писал, осталась чистой.

Тогда он поднялся, закричал во весь голос, однако имени птицы вспомнить не смог, да и птица в любом случае не откликнулась бы, не услышала зова, осталась там, в чёрном пенале, как буйно ни кричи, как громко ни маши руками. Тем временем к нему уже плыла, сверкая глазками, какая-то клыкастая тварь. Плыла она на восток, строго на восток, неизменно к востоку, прямым, точно древко копья, курсом, от самой Затени, и след за её спиной мерцал неярким фосфорическим светом.

Кричал он, пока из морской глубины, дабы утешить, успокоить его, не поднялась Взморник.

– Это всего лишь сон, Бивень, – зашептала она, приглаживая его волосы парой гладких, безукоризненно белых ладоней, – всего-навсего сон. Если что, мы с Выжлецем здесь, рядом.

Ему захотелось, чтобы она осталась с ним, прилегла возле него на дно лодки, утолила его печали, но, стоило привлечь её к себе, она исчезла, исчезла как не бывало, а сумерки всё сгущались, из-за горизонта выглянул зловещий нефритовый глаз Зелёного. В стойках имелись бутылки с пресной водой, однако лодка тоже исчезла, а вместе с нею исчезло и солёное море, обернувшееся рекой под названием Гьёлль, уносящей вдаль множество трупов, раздираемых на куски громадными черепахами с кривыми, острыми, точно у попугаев, клювами; рекой, кружащей вместе с круговоротом; рекой, над которой никогда не заходят, не гаснут звёзды… и вот он достиг конца этой реки, а стало быть, уже поздно. Поздно.

С этими мыслями он поднял голову, сел, и его окружили, обступили со всех сторон стены ямы, изборождённые сырыми расщелинами, открывавшими путь в изветшавшие коридоры, до половины заваленные землёй и камнем.

– Наверху большей частью земля, – прохрипел кто-то сзади.

Обернувшись, он обнаружил позади Паука, сидящего на поваленной колонне и мирно беседующего с двумя девочками в накрахмаленных блузках.

– Сплошь земля, – повторил Паук, – точно говорю: оно ведь вон как устроено.

Тогда он со всей возможной учтивостью спросил, где искать Гиацинт.

– Гиацинт? Она там, внизу, – отвечала светловолосая девочка, указав под ноги. – Внизу, как и мы с Пауком.

Девочка с тёмными волосами кивнула, подтверждая её правоту.

– Там, внизу, куда идёшь ты сам, и вернуться назад не сможет. Возьми вот печенье для пёсика.

– А внизу большей частью земля, – тоже кивнув, добавил Паук. – Точно говорю: оно ведь вон как устроено.

С этими словами Паук извлёк из кармана нечто зелёное и протянул ему. Зелёная вещица оказалась одним из ползучих светочей, кишмя кишевших в подземельях под городом, и этот немедля пополз по раскрытой ладони, поблёскивая под жарким солнцем, но замер, как только он сжал пальцы в кулак.

– Благодарю тебя, – сказал он. – Благодарю от всего сердца.

– А-а, это ещё не благодарность, – прохрипел Паук. – Вот вниз спустишься, тогда и поблагодаришь.

Опустившись на колени, он извернулся ужом, пролез сквозь расселину и вновь оказался на борту лодки, а ползучий светоч, прилепленный к своду подземелья, обернулся зловещим глазом Зелёного, восходящего на востоке. На корме, придерживая румпель, сидел Свин, а на плече его восседал Орев.

– Шёлк… Хор-роший! – прокаркал Орев.

Свин сдёрнул с лица засаленную серую тряпку, прикрывавшую его глаза, и в тот же миг он – он, полагавший себя зрячим – словно бы вправду обрёл зрение.

Громадная, заросшая бородой физиономия Свина оказалась лицом Шёлка.

– Вот это и вправду крайне любезно с твоей стороны, – сказал он Выжлецу, умывшись и глотнув заваренный Пижмой мате, – только не поздновато ли мы отправимся в путь?

– Да, поздновато, – согласился Выжлец, – но – ладно, ничего страшного. Обычно я выезжаю незадолго до ростени – вот, Пижма наверняка подтвердит: она ж, как её ни отговаривай, всякий раз поднимается тоже, завтрак мне приготовить да проводить.

– А когда он уедет, опять спать ложусь, – со смехом добавила Пижма.

– Если погода хорошая, а ослов гнать изо всех сил, – продолжал Выжлец, – к вечеру я добираюсь до неплохой старой гостиницы в центре города и там ночую. Цены у них не то чтоб ужасно высокие, а я прямо с утра закупками заняться могу.

– Понимаю.

– Однако нынче мы, даже выехав сию же минуту, до затени в город не поспеваем. Придётся нам, стало быть, заночевать по-походному где-нибудь у дороги или остановиться в одной сельской гостинице – я знаю где. Там не так уютно, как в той, городской, где я обычно ночую, но пару-другую долек сбережём, а у дороги, под открытым небом, ночлег вовсе бесплатный. В любом случае поездку закончим назавтра, и после обеда я отправлюсь по торговым делам.

– Приготовить вам что-нибудь или подождём, пока Свин не проснётся? – спросила Пижма.

– Подожди лучше, – решил Выжлец, – он же съест больше, чем мы с Бивнем вдвоём, вместе взятые.

– Тогда я хотела бы показать Бивню нашу лавку. Можно?

Выжлец, взглянув на него, пожал плечами.

– А тебе интересно на неё любоваться? Лавка как лавка, со всех сторон обычная, только уж очень маленькая.

– Но мы же там трудимся, – возразила Пижма, – а значит, для нас она совсем не обычная. Эта-то наша, а другие – нет.

Лавка их располагалась на деревенской площади, невдалеке от принадлежавшего обоим домика на окраине. Почтительно пропущенные им вперёд, Выжлец с Пижмой поднялись на крылечко о трёх ступенях и отперли дверь.

– Думаю, покупателей в такую рань ждать не стоит, – сообщила ему Пижма, – но если вдруг кто придёт, отпустим всё, что им требуется, а после, уходя, закроемся снова. Вот провожу вас со Свином и Выжлецем, тогда дневную торговлю и начну.

– А вы говорили, маленькая, – протянул он, оглядывая блестящие кастрюли со сковородами, свисавшие с потолка, бочонки гвоздей, молотки с пилами, развешанные на гвоздиках, вбитых в стены. – Да ведь она куда больше нашего дома на Ящерице, а мы в том доме как-никак троих детей вырастили!

– И наверху ещё комнаты есть, – сообщила ему Пижма. – Раньше отец внаймы их сдавал. Мы тоже пробовали, только жильцов не нашлось.

– Нынче пустых домов всюду полно, – пояснил Выжлец. – Если кому нужен дом – выбирай, въезжай да живи.

– Теперь мы там запасы держим и ещё кровать, чтоб матушка могла прилечь да вздремнуть, если чересчур утомится. Надо было минувшей ночью тебя сюда отвести, чтоб выспался на постели, по-человечески.

– Мой отец в городе точно такую же лавку держал. Только на самом деле не в точности такую же, поменьше. Торговал там бумагой, перьями, чернилами, счётными книгами и тому подобным.

Выжлец поднял брови.

– А что, неплохая, кстати сказать, идея! К примеру, бумаги ведь здесь, в Тупике, не купишь! Надо проверить, почём в городе за стопу нынче просят…

– Здесь никому столько не потребуется, – заметила Пижма.

– Ясное дело, нет, – оживлённо заговорил Выжлец, – а вот долька за два листа и конверт… и чернил купить большую бутыль, а продавать мерками…

– А вот перьями здесь торговать – дело гиблое, – вздохнула Пижма. – У нас почти всякий либо охотится, либо гусей с утками держит.

– Либо и то и другое, – добавил Выжлец. – Глянь, Бивень, какая киянка! Сам сделал, нам ничего не стоила, а мы её на продажу выставили за девять долек, по той же цене, что в городе за такие киянки просят. Головка – вяз, рукоять – ясень, то и другое отшлифовано пемзой и льняным маслом пропитано.

– Льняное – оно в лампах горит плоховато, зато дерево им покрывать – самое милое дело, – пояснила Пижма.

Приняв киянку, он подошёл к окну, полюбоваться ею при свете, а Пижма, не без робости шагнув следом, поддёрнула кверху рукава его простой коричневой рубашки.

– Что у тебя с руками стряслось?

Он опустил взгляд. Повязки на предплечьях успели изрядно испачкаться.

– Поранился где-то… сказал бы, что о колючки в кустах оцарапался – уж очень на то похоже, однако как это произошло, точно не помню.

– На некоторые и смотреть-то страшно, – заметил Выжлец.

– Я разглядела их, когда он киянку взял в руки, – сообщила мужу Пижма. – Так, Бивень, повязки я сейчас сниму, раны чем-нибудь смажу и забинтую снова. Здесь ведь, у нас, нет-нет да порежется кто-нибудь, и я как раз на такой случай бинты со всем прочим держу в верхних комнатах.

С этим она поспешила к узенькой лестнице в задней части лавки.

– Ну и хлопот вам со мной, – вздохнул он, повернувшись к Выжлецу.

– Ничего, нам только в радость, – заверил его Выжлец, вешая киянку на место. – Одна беда: от нашей помощи тебе толку мало. Вот был бы с нами отец, тот – да, многое бы рассказал, и с удовольствием, уж я-то знаю.

Едва Выжлец умолк, влетевший в распахнутую настежь дверь Орев описал круг под потолком и, устроившись на черенке косы, объявил:

– Человек… Большой. Встать.

– Ты хочешь сказать, Свин проснулся?

– Свин – встать, – закивав, закачав вверх-вниз алым клювом, подтвердил Орев.

– В таком случае нам надо бы как можно скорее вернуться к нему.

– Идти лавка, – пояснил Орев. – Птичка – сказать. Сказать… лавка. Свин – идти.

– Хм-м, – протянул Выжлец, – а знаешь, Бивень, я начинаю его понимать. Твой друг идёт сюда, к нам, верно?

С лестницы вновь донёсся частый, негромкий стук каблучков Пижмы.

– Хотелось бы только надеяться, что он не заблудится, – кивнув, заметил он.

– Ну, если уж от самого Восточного полюса до Вирона дошёл, нашу лавку в этой деревушке уж точно отыщет.

– Закатай рукава, – распорядилась Пижма. – Хотя нет, подожди, я сама. Давай сюда руку и потерпи: больно, наверное, будет.

– Да, хорошо бы.

Пижма в удивлении подняла взгляд.

– Хорошо? Почему это?

– Понимаешь, я чувствую за собой какой-то грех… чувствую, что не сумел выдержать какого-то испытания и заслуживаю кары.

Сделав паузу, он вновь вспомнил кухню крестьянского дома и женщину, перевязывавшую его раны тряпицами, которые, ловко орудуя ножницами, резала в клочья Пижма.

– Кажется, минувшей ночью я говорил, что не помню, когда в последний раз спал? Если так, это неправда: я ведь, помнится, спал, спал в поле, засеянном подраставшей пшеницей… и видел во сне Крапиву, сидевшую на берегу моря, и пытался предупредить её… или хотя бы кого-нибудь… пытался, но не сумел.

– Бедный Шёлк! – воскликнул Орев, перепорхнув к нему на плечо.

– Да, вот уж действительно, бедный Шёлк… не ищет его никто, кроме такого дурня, как я. Возможно, ему нужна помощь, а может, и нет, однако – все боги тому свидетели – мне и Новому Вирону очень, очень нужна!

– Стой смирно, – велела Пижма. – Ты ведь не в первый раз руку-то повредил, а? Вон шрам какой страшный.

– Ежели я не ослышался, – донёсся с порога новый, незнакомый голос, – ты… уж прости, не знаю, как тебя величать… думаешь, будто, кроме тебя, кальда Шёлка никто не ищет?

– О боги, Дрозд! – вздрогнув от неожиданности, воскликнул Выжлец. – Чем мы тебе можем служить нынче утром?

– Доброго утречка вам с супругой, – войдя в лавку, приветствовал его Дрозд, изрядно тощий человек средних лет в линялой, поношенной зелёной рубашке. – Нет, я не по делу. Просто иду, вижу: дверь у вас нараспашку.

Пижма подняла взгляд.

– Знакомься, Дрозд: это наш друг, Бивень. Порезался, а я ему раны смазываю. Видишь, как храбро держится?

Дрозд почесал заросшую щетиной челюсть.

– Так ты, стало быть, разыскиваешь кальда Шёлка?

– Да, так и есть. Не знаешь ли ты, где его можно найти?

– Вроде бы в старой обители жил, только его там почти не видать было.

– А где это, объяснить можешь?

Орев меланхолически хлопнул крыльями.

– Идти – нет.

– Ясное дело, мог бы, только его нет там больше. Сейчас-то уж точно нет, – приосанившись, объяснил Дрозд. – Выжлец, ты этих, с замотанными тряпьем головами видал? То ли платки, то ли ещё что вот так, вокруг головы, будто у баб.

– Нет, – покачав головой, отвечал Выжлец. – В смысле где? Здесь?

– Говорю ж тебе: прямо тут, у нас, в Тупике. А ты, незнакомец, их видел?

– Видеть – нет, – ответил за обоих Орев.

– Ну, разве что речь о моём друге, Свине… он голову повязывает тряпицей, незрячие глаза под ней прячет.

– Нет, я ж говорю: платки у них вот так вот, заместо шапок. Сдаётся мне, они убить его замышляют. И пулевые ружья при них, и сабли, и ножи агромадные, вроде того, – зачастил Дрозд, ткнув пальцем в сторону кукурузного секача на стене. – Ну да, вроде того, только красивше. Вчерашнего дня, в долгую темень, ко мне заявились. Таволгу с Вербеной перепугали так, что обе под кровать уползли, вот честное слово!

– А много ли их? – спросил Выжлец.

– Трое, – после недолгой паузы ответил Дрозд. – Трое, на вид чужеземцы, и имена чужеземные – я таких в жизни не слышал. Издалека откуда-то, совсем не из наших краев – Мирта так говорит, а уж ей ли не знать! Объяснил я им, как пройти к старой обители. Загляните туда, говорю, а там ли он, говорю, мне неведомо, хотя, ежели растолкуете, какое у вас к нему дело, может, чего полезного и узнаете.

– И что же, – оживился он, – удалось им его найти? Будь добр, сударь, ответь: для меня это крайне важно.

– По-моему, не знает он этого, – пробормотала Пижма, затягивая узлом свежий бинт.

– Не-не, я ж говорю: думал, в жизни их больше не увижу, ан нет, не тут-то было. Нынче с утра опять с ними встретился, у перекрёстка. Обратно в деревню к нам топали. Вот прямо только что: часа с тех пор не прошло.

– А Шёлка они отыскали? – переспросил он.

Дрозд отрицательно покачал головой.

– Сказали: нет, мол, дома никого не застали, – со смехом пояснил он. – А я-то им не по нраву пришёлся, точно вам говорю. Ну и сказал им: ладно, я вам всё, что знал, изложил, так что ищите в городе. Ага, говорят, мы, мол, туда и следуем…

– Так ведь мы с Бивнем и ещё одним человеком тоже туда собираемся, – сообщил Выжлец. – Ещё с утра хотели выехать, да вот, задержаться пришлось.

– Согласен, задержка весьма некстати. Благодарю… пусть даже в жизни не сумею отблагодарить вас с Пижмой за всю вашу доброту, но если эти чужеземцы действительно желают зла Шёлку, я должен, обязан отыскать его первым, а вы все сходитесь на том, что здесь его нет.

– А вы со Свином, когда мы доберёмся до города, отправитесь своей дорогой? – не слишком уверенно полюбопытствовал Выжлец. – На поиски кальда Шёлка и доктора для Свина и так далее?

– Да. Видимо, да.

– Тогда я бы… – Осёкшись, Выжлец бросил взгляд на жену. – Тогда нам хотелось бы подарить тебе что-нибудь на память, верно ведь, Пижма?

Пижма подняла взгляд. Изящное, миловидное лицо её озарилось улыбкой.

– Я им надеялась кое-какой провизии в дорогу собрать, если ты не против.

– Я-то? Конечно, не против! Однако ж провизию они съедят, и на память о нас у них ничего не останется, а я веду речь о том, чего Бивню хватит надолго.

– Ну, в этом-то никакой надобности уж точно нет, – возразил он. – Поскольку хожу я чаще всего пешком…

– Однако до города на одном из наших ослов доедешь.

– Поскольку хожу я чаще всего пешком, то и странствовать вынужден налегке. И посему в самом деле предпочёл бы обойтись без подарка.

Увы, принимать возражения Выжлец не пожелал.

– Вот всё, что у нас есть. Всё здесь, перед тобой. Выбирай что угодно.

Заинтересовавшийся предложением Орев взлетел на край одной из кастрюль и клюнул висевшую рядом тёрку для овощей.

– Как насчёт небольшой сковородки? – продолжил Выжлец. – Весу не слишком много, а в дороге может пригодиться – зажарить что-нибудь на костерке.

– Или набор для шитья, чтоб одежду чинить, – добавила Пижма. – Что скажешь, Бивень? У нас и такое есть. Иголки, и ножнички, и всё, что потребуется. В тряпицу завернёшь, и носи в кармане.

– Если вы это серьёзно… хотя, повторюсь, подарки мне совсем не нужны… я бы взял вот что, – решил он, указав вверх.

– Фонарь?

– Именно, – кивнув, подтвердил он. – Прошлой ночью… вернее сказать, позавчера ночью, во время «долгой темени», как выразился Дрозд, мне в самом деле очень и очень хотелось иметь при себе подобный фонарь. Настолько, что я отдал бы за него всё, чем располагаю, и даже больше, а получить его даром, если, конечно, вы ещё не раздумали… о таком я и в обращенных к богам молитвах не поминал!

– Конечно же не раздумали! Сейчас Выжлец снимет его, и владей!

– Лучшие у них – вон, в дальнем углу, – шепнул ему Дрозд. – Эти идут по три дольки, а которые там, те по пять.

– Да, верно, – согласился Выжлец. – Минутку…

Удалившись в заднюю часть лавки, он вскоре вернулся с чёрным фонарём несколько меньше, чем жестяные, развешанные под потолком.

– Смотри. Этот – эмалированный. Открывается, чтобы зажечь, вот так, а захочешь погасить, прежде чем прогорит, снова открой да задуй.

Дрозд, наклонившись пониже, оглядел фонарь так, словно рассчитывал получить его сам.

– А я думал, у вас свечи все вышли.

– Так и есть, – подтвердил Выжлец. – Естественно, к каждому фонарю по свече прилагается, а вот по отдельности их уже…

Тесную лавку окутала кромешная, беспросветная тьма.

– Бер-регись! – встревоженно каркнул Орев. – Смотр-ри в оба!