Пустошь. Образец 17

Книга 1

Все права защищены, 2026г

Пролог

Сначала была темнота.

Не та, что приходит с ночью, — мягкая, убаюкивающая, полная шорохов и запахов. Нет, эта темнота была глубокой, как вода в заброшенном колодце. В ней не было ни звуков, ни образов, ни времени.

А потом пришёл холод.

Он шёл не снаружи — изнутри, из самой сердцевины, где когда-то билось что-то живое. Тело лежало на земле, в мокром мху, и не помнило, как это — дышать. Оно не помнило ничего.

Человек, очнувшийся в этом теле, не знал ни своего имени, ни прошлого. Он был как чистый лист, на котором кто-то уже написал несколько слов, но тут же стёр их. Осталось лишь одно, выжженное на самой границе сознания: Пустошь.

Он открыл глаза.

Над ним нависали ветви — кривые, бледные, безжизненные. Где-то далеко, в низине, гудела земля. Этот гул был похож на дыхание спящего зверя. И зверь этот был огромен.

Человек попытался встать. Руки дрожали, ноги не слушались. Он был одет в тонкий больничный халат, промокший от росы. Ни ботинок, ни документов, ни воспоминаний.

Только тело. И чужое, едва уловимое тепло в груди — будто внутри поселился уголёк.

Он не знал, что этот уголёк — часть его. Что таких, как он, называют носителями. Что за ним уже началась охота.

Он знал только одно: надо идти.

Куда — непонятно. Зачем — неизвестно. Но инстинкт, древний, как сама жизнь, толкал его вперёд.

Впереди был лес.

А за лесом — деревня.

А за деревней — Пустошь.

Глава 1. Крещение

Сознание вернулось рывком, без плавного перехода от сна к бодрствованию. Просто секунду назад была пустота — ни снов, ни мыслей, ни даже ощущения времени, — а теперь в глаза ударил тусклый, рассеянный свет, пробивающийся сквозь густые кроны.

Он лежал на боку, уткнувшись щекой в сырой мох. Холод пронизывал до костей — такой холод, от которого немеют пальцы и сводит судорогой мышцы. Халат, тонкий, больничный, насквозь промок от росы, прилип к телу, не грел. Одна штанина задралась выше колена, и мокрая земля касалась голой кожи.

Первая мысль была даже не «где я», а «почему так холодно». Вторая — «я не помню».

Он попытался вспомнить хоть что-то. Имя. Город. Лицо матери или женщины, которую любил. Вчерашний день. Собственное отражение в зеркале. В голове звенела пустота, глубокая и страшная, как колодец, в который бросили камень, а всплеска так и не дождались.

Паника пришла животная, липкая. Он рывком сел, и тело отозвалось болью — затекшие мышцы, ссадины на босых ступнях, ноющая шея, будто его долго тащили волоком. Перед глазами поплыли чёрные точки. Он зажмурился, сглотнул вязкую слюну с привкусом желчи, и его вырвало — прямо на мох, скудно, одной слизью. Желудок был пуст.

— Блядь, — выдохнул он. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не его.

Он заставил себя осмотреться. Лес. Не лес даже, а перелесок — деревья стояли редко, кривые, с неестественно бледной, будто выцветшей листвой. Тишина. Не просто отсутствие звуков, а глухая, давящая тишина, в которой собственное дыхание казалось оглушительным. Ни птиц, ни шороха насекомых. Только где-то далеко, на грани слышимости, что-то мерно гудело — низко, утробно, как трансформаторная будка под током.

Надо встать. Надо идти. Куда — непонятно, но оставаться здесь нельзя. Он попытался подняться, опираясь на дрожащие руки, и тут же вскрикнул — ступня напоролась на что-то острое, спрятанное во мху. Ржавая проволока, скрученная в узел, с торчащими, как шипы, концами. Из глубокого пореза на подошве потекла кровь — яркая, алая, почти неестественно живая среди этой блёклой растительности.

Он зажал рану пальцами, матерясь сквозь зубы. Боли он не боялся — точнее, понимал, что должен бояться, но страх отступил перед более сильным чувством: злостью. Тупой, бессильной злобой на этот лес, на холод, на собственную пустую голову.

Халат. На нём был только халат. Без карманов, без бирок, застиранный до серости. Он стянул его с себя, морщась от холода, и осмотрел. Ничего. Тогда он начал ощупывать себя — предплечья, грудь, живот, бёдра. Ни шрамов, ни татуировок, ни родимых пятен, которые могли бы что-то рассказать. Тело было чистым, почти неестественно гладким, если не считать свежих ссадин от лежания на земле. Кожа городская, бледная, не знавшая загара.

— Кто я? — прошептал он.

Тишина была ему ответом.

Он разорвал подол халата на полосы, кое-как перевязал раненую ступню и, хромая, побрёл туда, где просвечивал разрыв между деревьями. Инстинкт или случайность — он не знал. Просто надо было двигаться, чтобы не замёрзнуть насмерть.

Лес кончился внезапно, оборвавшись полем. Точнее, тем, что когда-то было полем, а теперь превратилось в полосу отчуждения — ничейную землю между лесом и деревней.

Деревня. Он замер, вцепившись в ствол крайнего дерева, чтобы не упасть.

Поселение выглядело так, будто его строили сумасшедшие архитекторы из всего, что попадалось под руку. Десятка два построек, слепленных из островов грузовиков, ржавых контейнеров, мешков с песком, шифера и гнилых досок. Всё это напоминало растревоженный муравейник, только муравьи были людьми. Между домами тянулись верёвки с развешенным тряпьём. Над крышами вился жидкий дымок, пахнущий не деревом, а чем-то химическим.

Вокруг деревни, повторяя её контуры, шёл частокол — высотой метра в три, сваренный из ржавых рельсов, колючей проволоки, кусков арматуры и бог знает чего ещё. Кое-где на рельсах висели связки пустых консервных банок — примитивная сигнализация. У ворот, представлявших собой два поставленных вертикально трамвайных вагона без колёс, горел костёр.

У костра сидели двое.

Первый — здоровенный мужик в засаленном бушлате с оторванным рукавом, смотрел прямо на него. Оптика на его карабине блеснула линзой. Второй, щуплый и вертлявый, с повязкой на пол-лица, что-то говорил первому, кивая в сторону леса.

Они его заметили.

Он сделал шаг из-за дерева, подняв руки. Не потому что боялся оружия — просто инстинкт. Руки вверх — значит, не опасен. Откуда он это знал? Из прошлой жизни? Или это было записано где-то на подкорке, в том слое памяти, который не стёрся?

— Стоять! — рявкнул здоровяк, вскидывая карабин. — Кто такой?

Он остановился. Открыл рот, но не нашёлся что сказать. «Не знаю»? «Я ничего не помню»? Это прозвучало бы как бред сумасшедшего.

— Я… — голос сорвался. — Я не помню.

— Чего? — здоровяк сплюнул под ноги. — Ты глянь, Гнида. Городской. В халате. Из леса.

Щуплый — Гнида — подошёл ближе, прихрамывая на левую ногу. Лица его было не разглядеть под грязной повязкой, но глаза смотрели цепко, недобро.

— Может, «гонца» к нам подослали? — протянул он. Голос у него был высокий, с пришепётыванием. — От Ордена. Или от учёных. Шпиёна.

— Да какой он, нахуй, шпиён? — хмыкнул здоровяк. — Посмотри на него. Он сейчас сдохнет прямо тут.

— Вот и пусть сдохнет, — равнодушно бросил Гнида. — Меньше возни.

— Эй, — здоровяк прищурился. — Ты вообще говорить можешь? Имя есть?

Имя. У него не было даже этого.

— Нет, — сказал он. — Я ничего не помню.

— Во даёт, — Гнида засмеялся, но смех вышел невесёлым. — Память ему отшибло. Рябой, давай его до Ордена доведём. Может, заплатят за подопытного. А нет — так просто пристрелим.

Рябой — видимо, здоровяк — задумался. Смотрел на пришельца оценивающе, как на вещь, которую можно продать или выбросить.

И тут вмешался третий голос — резкий, как удар кнута:

— Отошли от него.

От ближайшей лачуги, той, что была обложена мешками с песком и напоминала дот, к воротам шла женщина. Старая, но не дряхлая — жилистая, с жилистыми же руками и коротко стриженными седыми волосами. Две фаланги на левой руке у неё отсутствовали — вместо пальцев были уродливые культи, след давнего ранения. В правой она держала обрез, направленный в землю, но палец лежал на спусковой скобе.

— Марта, — протянул Рябой, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на опаску. — Чего тебе?

— Я сказала — отошли. — Женщина остановилась в паре метров, переводя взгляд с одного на другого. — Это мой должок.

— Чего? — Гнида скривился. — Какой ещё должок?

— Крота помните? Помощника моего. Он две недели как в Пустошь ушёл. Не вернулся. А этот, — она кивнула на незнакомца, — видать, мне заместо него.

— С хуя ли?

— С такого, Гнида, что я так сказала. — Марта сплюнула сквозь зубы. — Вы его не тронете. Он пойдёт со мной. Если через неделю он не отработает своё содержание — забирайте. А пока — моё слово.

Рябой и Гнида переглянулись. Какая-то невидимая иерархия, неписаный закон этого места, требовал от них уважения к слову Марты. Или, может, они просто боялись старухи с обрезом. Так или иначе, Рябой опустил карабин.

— Неделя, — сказал он. — И чтобы из деревни — ни ногой. Увидим за частоколом — разговор короткий.

Бытовка Марты стояла на отшибе, у самого частокола, и наполовину ушла в землю — не специально, просто со временем просела. Внутри пахло сушёными травами, йодом, самогоном и ещё чем-то кислым, что он не мог опознать. Узкое пространство было забито полками с банками, пучками трав, мотками проволоки и ржавыми инструментами. В углу, на металлической печке-буржуйке, булькала кастрюля.

Марта толкнула его к топчану — жёсткой лежанке, покрытой драным одеялом.

— Садись.

Он сел, дрожа. Внутри бытовки было теплее, чем снаружи, но холод, казалось, поселился в костях.

Марта зажгла керосиновую лампу, поставила на стол, и свет выхватил из темноты её лицо — морщинистое, обветренное, с глубоко посаженными глазами. Она смотрела на него без жалости, но и без враждебности. Скорее, с профессиональным интересом, как ветеринар на больную скотину.

— Снимай халат, — сказала она.

Он замешкался.

— Оглох? Снимай. Мне надо гниль проверить.

— Что проверить?

— Гниль. Болезнь тут такая. От Пустоши. Если подхватил — у тебя на коже пятна пойдут. Сперва серые, потом чёрные. Через неделю сгниёшь заживо. — Она говорила об этом буднично, как о насморке. — Так что снимай. Стесняться тут не перед кем.

Он стянул халат, оставшись голым. Холод тут же укусил кожу, но он заставил себя сидеть смирно, пока Марта осматривала его. Её грубые пальцы с обломанными ногтями ощупывали шею, подмышки, пах — без тени смущения, деловито. Она цокнула языком, рассматривая порез на ступне, потрогала края раны.

— Чистый, — сказала она наконец. — Ни пятен, ни гнили. Это странно.

— Почему?

— Потому что ты, парень, выглядишь так, будто тебя сюда прямиком из города выбросило. Из того мира, где горячая вода из крана течёт и бабы в чистых простынях спят. А такие, как ты, долго не живут. Либо гниль цепляют сразу, либо… — она не договорила.

— Либо что?

— Либо кто-то тебя сюда специально закинул. И, значит, ты зачем-то нужен.

Она накинула ему на плечи сухое одеяло — колючее, но тёплое — и повернулась к печке.

— Я ничего не помню, — сказал он тихо.

— Я поняла. — Она помешала варево в кастрюле. — И не надейся, что вспомнишь. Тут память — роскошь. Тут надо о другом думать. О том, как выжить.

Она налила в жестяную кружку горячей жижи — травяной отвар, горький и терпкий. Он сделал глоток, и тепло разлилось по телу.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Ты теперь мой должник. — Марта села напротив, на перевёрнутый ящик. — Слушай сюда. Я расскажу один раз, повторять не буду.

И она рассказала.

О Пустоши. О том, что это место — рана на теле мира, появившаяся после того, что здесь называют Импульсом. Катастрофа то ли техногенная, то ли природная, то ли то и другое вместе, исказила законы физики на огромной территории. Здесь не работали компасы, барахлила электроника, а в воздухе иногда просыпалась «сумеречная взвесь» — микроскопические частицы, которые оседали в лёгких и не выводились. Но главное — здесь были аномалии и сростки.

— Сростки — это то, за чем сюда идут, — говорила Марта, перетирая в ступке серые кристаллы, от которых исходило слабое голубое свечение. — Там, где аномалия бьёт в одну точку долго, земля рожает сросток. Не камень, не металл, не органика — хрен пойми что. Но он работает. Один сросток может месяц питать энергией целый дом. Другой — лечит раны быстрее, чем любое лекарство. Третий — воздух очищает. На Большой земле за них платят бешеные деньги.

— Большая земля — это что?

— Это всё, что за Пустошью. Обычный мир. Оттуда приходят ловцы — сталкеры, рейнджеры, как их ни назови. Приходят за сростками. Кто-то за деньгами, кто-то за знаниями, кто-то от себя убегает. А мы — осадники. Те, кто тут живёт постоянно. Кто-то не может вернуться, кто-то не хочет.

— А ты?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— А я, парень, просто устала бегать.

Ночь упала на Деревню внезапно — так здесь всегда было, без долгих сумерек. Темнота накрыла Пустошь, как одеялом, и вместе с ней пришли звуки. Далекий гул стал громче, к нему добавились новые шумы — скрипы, шорохи, что-то похожее на детский плач в глубине леса. Марта сказала не обращать внимания — «это просто тварь, она сюда не сунется».

Герой лежал на топчане, закутавшись в одеяло, и смотрел в дощатый потолок. Сон не шёл. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Кто он? Как оказался в лесу? Почему у него нет прошлого?

Он не услышал шагов — только голоса.

— Марта! Открывай, старая карга!

Удары в дверь — тяжёлые, кулаком. Герой сел, напрягшись.

Марта уже стояла у двери с обрезом в руке. Лицо её было спокойно, но пальцы, сжимавшие оружие, побелели.

— Кого там черти принесли? — крикнула она.

— Открывай, кому сказано! Разговор есть.

Она приоткрыла дверь на цепочку. Снаружи, в свете керосиновой лампы, стояли Рябой и Гнида. Оба пьяные — даже сквозь щель тянуло сивушным перегаром.

— Чего надо?

— Новенький твой, — сказал Гнида. — Отдавай. Мы тут подумали — нахрена он тебе? А нам за него Орден заплатит. Или учёные. Говорят, они за чистых людей хорошо дают.

— Пошли вон, — спокойно сказала Марта.

Рябой хмыкнул и ударил плечом в дверь. Цепочка лопнула, дверь распахнулась. Марта вскинула обрез, но Гнида оказался быстрее — выбил оружие из её рук, и старуха, потеряв равновесие, упала на пол.

Вот тут всё и случилось.

Герой не думал. Он не взвешивал шансы, не просчитывал последствия. В голове будто что-то щёлкнуло, и тело среагировало само. Он метнулся к верстаку у стены, схватил единственное, что подвернулось под руку — ржавый гаечный ключ, — и в два шага оказался рядом с Рябым.

Здоровяк успел повернуть голову, но не успел ничего сделать. Удар пришёлся в висок — сбоку, с разворота, с той силой, которую рождает только отчаяние. Хруст кости был глухим и страшным, как звук ломающейся ветки. Рябой захрипел, закатил глаза и рухнул на колени. Второй удар — по затылку — опрокинул его на пол.

Кровь. Много крови. Она текла из разбитого виска, растекалась по грязным доскам, впитывалась в щели. Рябой не двигался.

Герой стоял над телом, тяжело дыша. Ключ в его руке дрожал. Он убил человека. Только что. Два удара — и человека нет. Внутри было пусто. Ни ужаса, ни раскаяния — только пустота и гулкий стук сердца в ушах.

— Сука… — выдохнул Гнида, пятясь к двери. В его глазах плескался страх пополам с яростью. — Ты покойник, слышишь? С утра вернусь с пацанами. Мы тебя на куски порежем. И старуху твою тоже.

Он исчез в темноте.

Марта поднялась с пола, потирая ушибленное плечо. Посмотрела на труп, потом на героя.

— Быстро ты, — сказала она. В голосе не было ни благодарности, ни удивления — только мрачная констатация факта. — Помоги перевернуть.

Они вдвоём перевернули тело Рябого. Марта обшарила карманы — достала патроны, складной нож, флягу с самогоном. Всё это она положила на стол. Потом выпрямилась и посмотрела на героя.

— Слышал, что Гнида сказал? Утром он вернётся. И не один. С ним человек пять отморозков, которые за бутылку мать продадут.

— Что делать? — спросил он.

Марта помолчала. Потом подошла к верстаку, порылась в инструментах и достала нож — не складной, не ржавый. Настоящий охотничий нож с тёмным, хорошо смазанным лезвием и наборной рукоятью. Она протянула его герою.

— Гнида живёт в старой трансформаторной будке, за свинарником. Сейчас он пьян и один. Его дружки спят в бараке и до утра не проснутся, даже если стрелять начнут. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты пойдёшь туда сейчас и закончишь то, что начал. Или утром мы оба будем кормить червей.

Герой взял нож. Лезвие было холодным и тяжёлым.

— Почему ты сама не пойдёшь? — спросил он.

— Потому что я старая, — сказала Марта просто. — И потому что это твой долг. Ты его заслужил.

Он кивнул.

— Как мне пройти к будке?

Деревня ночью была другим местом. Днём она казалась просто уродливым поселением, слепленным из мусора. Ночью же она превращалась в лабиринт теней, где каждый звук казался угрозой, а каждый шорох — шагами за спиной.

Он шёл босиком — ступни уже онемели от холода и боли, но он не чувствовал ничего, кроме пульсирующей в висках решимости. Нож он держал в правой руке, лезвием вдоль предплечья, как показала Марта — «чтобы не блестел, если кто увидит».

Свинарник нашёлся быстро — длинное приземистое строение из шлакоблоков, от которого воняло гнилью и животным жиром. Трансформаторная будка стояла чуть поодаль, на отшибе. Маленькая, квадратная, с проржавевшей крышей и единственным подслеповатым окошком, в котором горел тусклый свет.

Он подошёл бесшумно. Сердце колотилось где-то в горле. Изнутри доносилось пьяное бормотание — Гнида разговаривал сам с собой, перемежая слова матом. Кажется, он вспоминал какую-то бабу, которая его «кинула», и обещал ей все кары небесные.

Герой замер у двери, пытаясь унять дрожь. Он не знал, как это делать. Он не был убийцей — во всяком случае, не помнил себя таковым. Но тело снова подсказывало. Дышать медленно. Слушать. Ждать момента.

Он толкнул дверь — та оказалась незаперта, — и шагнул внутрь.

Гнида сидел за грубо сколоченным столом, спиной к двери. Перед ним стояла бутылка и жестяная кружка. Услышав скрип, он обернулся, и лицо его исказилось гримасой узнавания.

— Ты?! — он попытался вскочить, но споткнулся о табуретку, потерял равновесие.

Герой не дал ему подняться. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и ударил ножом. Не в сердце — он не знал анатомии, — а просто туда, куда достал: в бок, чуть ниже рёбер. Лезвие вошло с мерзким чавкающим звуком, который он не забудет никогда.

Гнида закричал. Высоко, пронзительно, как заяц. Попытался оттолкнуть нападавшего, но руки его ослабели. Второй удар пришёлся в шею — и крик оборвался бульканьем.

Всё закончилось быстро.

Герой стоял над телом, тяжело дыша. Руки были в крови. Нож он так и не выпустил. Внутри по-прежнему было пусто — ни торжества, ни ужаса, только холодная, расчётливая ясность. Он сделал то, что было нужно. И остался жив.

Он обшарил будку — забрал патроны, которые лежали на подоконнике, коробок спичек, ещё один нож (складной) и старый, но вполне годный армейский бушлат, висевший на гвозде. Обуви не нашёл — Гнида ходил в рваных сапогах, которые ему не подходили.

Возвращался он медленно. Адреналин схлынул, и на его место пришла усталость — глубокая, свинцовая, навалившаяся на плечи. На востоке, над частоколом, начала светлеть полоска неба. Запах дыма и химии смешивался с запахом крови на его руках.

У дверей бытовки его ждала Марта. Она сидела на пороге, кутаясь в платок, и курила самокрутку. Увидев его — босого, в окровавленном халате поверх чужого бушлата, с ножом в руке, — она ничего не сказала. Просто кивнула.

— Готово?

— Готово, — ответил он. Голос был чужим.

— Тогда заходи. Надо руки обмыть. И подумать, что дальше.

Утро встретило Деревню суетой. Осадники просыпались, разжигали костры, перекликались хриплыми голосами. Никто ещё не знал о том, что случилось ночью. Никто, кроме Марты и героя.

Он сидел на пороге бытовки, в том же бушлате, но уже в старых сапогах, которые Марта нашла в своих запасах — великоватых, но лучше, чем ничего. Нож, которым он убил Гниду, лежал рядом, чисто вымытый. Руки он отмывал долго, но кровь, казалось, въелась под ногти навсегда.

— Имя тебе надо, — сказала Марта, выходя с кружкой горячего отвара. — Нельзя без имени.

— Не помню, — сказал он.

— Значит, люди дадут. — Она села рядом, закурила. — Вчера ты убил одного у меня на пороге. Сегодня ночью — ещё одного, в его же логове. Ты резал их, как свиней. Без страха, без жалости.

— Я не…

— Не оправдывайся, — перебила она. — Ты сделал, что должен. Это правильно. Но люди здесь простые. Они увидят трупы, и они поймут. И дадут тебе имя.

Она затянулась, выпустила дым.

— Добро пожаловать в Пустошь, Мясник.

Он посмотрел на свои руки. На нож. На тлеющий окурок в пальцах старухи.

— Мясник, — повторил он. Слово было тяжёлым, как камень. Но он принял его.

Глава 2. Побег

Трупы нашли на рассвете.

Сначала Рябого, у порога бытовки Марты. Потом Гниду, в трансформаторной будке за свинарником. Весть разнеслась по Деревне быстро, как зараза — её передавали вполголоса, с опаской оглядываясь на бытовку у частокола.

Он сидел на пороге, в том самом бушлате, снятом с Гниды, и смотрел, как осадники собираются кучками у костров. Они косились на него, но не подходили. Кто-то крестился, кто-то сплёвывал, кто-то просто отворачивался. Страх и уважение здесь ходили рука об руку, и теперь у него было и то, и другое.

Марта вышла из бытовки, кутаясь в дырявый платок. В руке у неё дымилась самокрутка. Она посмотрела на солнце, поднимавшееся над частоколом, и сказала:

— Жди гостей.

— Каких?

— Орден. — Она затянулась, выпустила дым через нос. — Здесь у каждого второго есть язык за пазухой. Кто-то уже шепнул патрульным, что в Деревне объявился новый боец, который за ночь положил двоих. Орден таких любит.

— Зачем я им?

— Вербовать будут. — Марта хмыкнула. — Они тут власть, парень. Единственная сила, которая держит Пустошь в узде. Фанатики порядка, мать их. Если предложат идти к ним — подумай крепко. Отказаться можно, но тогда ты для них никто. А никто в Пустоши долго не живёт.

Она ушла в бытовку, а он остался сидеть на пороге, глядя на дорогу.

Он не хотел в Орден. Он не знал почему — просто чувствовал это где-то в пустом пространстве, где раньше были мысли и воспоминания. Ему не нужна была форма, приказы и чужой правда. Ему нужно было понять, кто он. А для этого нужна была свобода.

Орден пришёл в полдень.

Их было пятеро. Они вошли в ворота Деревни строем, как на параде — чётким клином, с оружием наготове. Одинаковые серо-зелёные комбинезоны с нашивками на рукавах — стилизованный щит с перекрещенными молниями. Бронежилеты, разгрузки, шлемы с забралами. Двое несли укороченные автоматы, один — снайперскую винтовку с длинным глушителем. Ещё один, судя по нашивкам, был медиком. Пятый — командир — шёл впереди, без шлема, с бритой головой и лицом человека, который не улыбался даже во сне.

Осадники расступились перед ними, как вода перед носом лодки. Никто не хотел стоять на пути у этих людей.

Командир остановился у бытовки Марты. Его глаза — светлые, почти бесцветные — пробежались по герою, оценивая.

— Это ты? — спросил он. Голос у него был сухой, без эмоций, как у бухгалтера.

— Я, — ответил герой.

— Имя.

— Мясник. — Слово всё ещё резало язык, но он произнёс его твёрдо.

Командир чуть склонил голову набок.