Фантом

— Стоять! — скомандовал он коллегам, заставив их замереть на месте.

Он быстро перешагнул через полосатую оградительную ленту и велел убрать мешок. Мы с Сашей тоже затаили дыхание; я чувствовала, как его пальцы ещё сильнее впились в мои плечи. Доктор подошёл к телу, резким движением откинул край простыни и, склонившись, прижал пальцы к шее Вениамина. Прошло несколько секунд — бесконечных, секунд тишины. Вдруг доктор вскинул голову и закричал так, что его голос заглушил шум ветра и гул толпы:

— Живой! Живой, черт возьми! Быстро дефибриллятор сюда!

Саша за моей спиной издал какой-то странный звук, похожий на всхлип, а его хватка на моих плечах наконец ослабла, когда он вместе со мной осел на траву. Через толпу побежала волна удивлённых возгласов.

Доктор не унимался, его голос превратился в командный крик:

— Адреналин, быстро! — рявкнул он, не убирая пальцев с шеи Вени. — Заводите дефибриллятор! Он уходит!

Коллеги доктора, мгновение назад работавшие в режиме «сбора тела», включились в борьбу за секунды. Каталка, которую только что подкатывали для перевозки в морг, теперь стала операционным столом. Один из фельдшеров на бегу рвал упаковку с реанимационным набором, другой уже вовсю готовил электроды. Простыня, которая минуту назад казалась саваном, была грубо отброшена в сторону, открыв бледное, белое лицо Вениамина.

— Разряд! — скомандовал врач.

Тело Вени на каталке неестественно выгнулось от удара током и тяжело опало обратно. Толпа вокруг, до этого тихо гудевшая и снимавшая происходящее на телефоны, вдруг разом замолчала. Люди двинулись вперед, кто-то охнул, кто-то начал быстро креститься. Полицейским пришлось силой сдерживать самых любопытных, выставляя локти и оттесняя толпу от ленты.

— Еще раз! Набирай триста! — доктора бросало в жар, несмотря на холодный ветер с реки, его лоб блестел в свете прожекторов скорой. — Есть пульс! Слабый, но пошёл! — выкрикнула медсестра, прильнув к монитору. — Стабилизируем!

По пустырю пронесся вздох облегчения, превратившийся в нестройный гул. Кто-то из толпы закричал: «Давай, парень, живи!», этот выкрик подхватили другие. А Кристина, стоявшая чуть дальше, просто рухнула на колени прямо в траву, закрыв лицо руками и содрогаясь в рыданиях, пока Артём, бледный как полотно, пытался поднять её за плечи, сам не отрывая взгляда от суеты врачей.

Хватка Саши на моих плечах наконец ослабла совсем, и я, почувствовав свободу, вырвалась вперед, едва не споткнувшись о край полосатой ленты. Полицейский попытался преградить мне путь, но я просто проскочила под его рукой.

— Веня! Вениамин! — я рухнула на песок рядом с каталкой, не видя ничего, кроме его бледного лица. Оно казалось белым в свете прожекторов.

— Назад! Не мешайте! — крикнул врач, но, увидев мое лицо, лишь коротко скомандовал фельдшерам:

— Грузим! Живо!

Двери скорой распахнулись, и врач, быстро оценив наше состояние, махнул рукой в сторону салона.

— С ним поедете? Живо внутрь, места мало!

Мы с Кристиной, не помня себя, кинулись к машине. Подсаживая друг друга, мы запрыгнули в тесный, залитый холодным светом салон, и двери тут же с грохотом захлопнулись. Саша, Паша и Артём остались на пустыре, провожая нас взглядами. Я видела, как Паша на бегу уже доставал ключи от машины, а Саша, всё ещё дрожа, махал нам рукой, мол «Мы за вами». Двери захлопнулись с металлическим звуком. В ту же секунду над головой взвыла сирена — в замкнутом пространстве машины этот звук был оглушительным, он будто вибрировал в костях. Машина рванула с места, подпрыгивая на ухабах пустыря. Внутри скорой было тесно и стерильно-холодно. Резкий, бьющий в нос запах спирта, аммиака и какого-то специфического лекарственного «пластика» моментально заполнил легкие. Я вцепилась в поручень, а другой рукой сжала ледяные пальцы Вени. Кристина сидела напротив, её трясло так, что зубы стучали, а слёзы капали прямо на её куртку.

— Давление падает! — крикнул фельдшер сквозь вой сирены. — Кислород на максимум!

Я разрыдалась, уже не сдерживаясь. Это были не те тихие слезы, что раньше, а настоящий, надрывный вой, который тонул в грохоте машины и синих вспышках маячков, метавшихся по стенам салона. Каждое нажатие на реанимационную подушку, каждый писк мониторов наотмашь бил по вискам. Я видела, как за задним стеклом, в темноте трассы, светят фары машины Паши — они едут за нами вплотную, не отставая ни на метр, словно привязанные невидимым тросом.

— Живи, пожалуйста, только живи... — шептала я, прижимаясь лбом к его холодной руке, пока скорая, кренясь на поворотах, летела к больничным огням.

Врач, не отрывая взгляда от монитора, на котором лихорадочно прыгала тонкая кривая пульса, резко обернулся к нам.

— Так, — прикрикнул он сквозь гул мотора, — родственники? Жена, сестра? Кто вы ему?

— Я его девушка, — выдавила я сквозь икоту и слёзы, не выпуская ледяную руку Вени. — А она — друг.

Врач кивнул, быстро помечая что-то в планшете, и вцепился в меня взглядом:

— Хронические заболевания есть? Аллергия на препараты? Чем он болел в последнее время?

— Ничем... он здоровый был, — я растерянно посмотрела на Кристину, ища поддержки.

— Травмы головы, операции? — продолжал засыпать вопросами доктор, пока фельдшер менял капельницу. — Вы замечали за ним странности в поведении сегодня? На учете у психиатра состоял?

— Нет, никогда! — Кристина вмешалась, её нервный голос тоже дрожал. — У него был стресс из-за... работы. Очень сильный стресс.

Врач нахмурился, глядя на то, как зрачки Вениамина едва заметно отреагировали на свет фонарика.

— Ладно. Везём в реанимацию. Если есть какие-то документы или его телефон — готовьте на выход. Сейчас каждая мелочь важна.

Я лихорадочно начала шарить по карманам куртки Вени, которую врачи бросили в углу, чувствуя, как машина резко заложила вираж, входя в поворот перед больничными воротами. Пальцы наткнулись на что-то мелкое: пара конфет в шуршащих обертках и горсть мелочи, которая со звоном рассыпалась по резиновому покрытию скорой. Машина резко затормозила, так что нас с Кристиной чуть не бросило вперёд. Двери с грохотом распахнулись, в салон хлынул ночной воздух, перемешанный с запахом бензина и холодного асфальта. Мы оказались у приёмного отделения.

— Давай, пошли, пошли! — командовал врач, пока санитары на ходу выкатывали каталку.

В приёмном покое всё закрутилось с бешеной скоростью. Нас ослепил яркий свет люминесцентных ламп, от которого после темноты маяка резало глаза. Вокруг стоял гул: чьи-то стоны, резкие выкрики медсестер, грохот колёс по кафелю. Санитары неслись по длинному коридору, а мы с Кристиной бежали следом, спотыкаясь и задыхаясь, пока не уперлись в тяжёлые двойные двери с надписью «Реанимация».

— Дальше нельзя! Ждите здесь! — медбрат преградил нам путь рукой, и каталка скрылась за дверями.

В коридоре пахло хлоркой, медикаментами и бинтами. Мы остались стоять прислушиваясь к удаляющемуся топоту ног. Через минуту в дверях показались запыхавшиеся ребята — Саша, Паша и Артём. Паша на ходу вытирал пот со лба, а Саша, увидев нас, сразу шагнул навстречу, готовый снова подхватить, если я начну падать. Красильников, не останавливаясь, подлетел к нам с широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Ну что? Где он? Что врачи говорят? — он едва не закричал, но смолк под тяжёлым взглядом проходящей мимо медсестры.

— Его в реанимацию увезли, — Кристина сидела на корточках, привалившись спиной к кафельной стене, и тупо смотрела в одну точку. — Сказали ждать.

— Живой хоть? Довезли? — Артём стоял рядом, вцепившись пальцами в спинку железной скамьи. Он выглядел непривычно тихим, вся его обычная дерзость куда-то испарилась. Я не могла ответить. Сил не было даже на то, чтобы кивнуть. Саша молча подошёл и сел рядом, просто положив руку мне на плечо. От него пахло холодным ветром с пустыря и сигаретами. Началось то самое страшное ожидание, когда время мучительно останавливается. Коридор приёмного покоя показался тоннелем с мигающими лампами и невыносимым запахом антисептика, который выедал глаза. Каждый звук — скрип колёс очередной каталки, хлопанье дверей, далёкий телефонный звонок — заставлял нас вздрагивать и синхронно поворачивать головы. Страх заполнил всё пространство. Мы почти не разговаривали — в такие моменты любые слова кажутся лишними и нелепыми. Паша нервно расхаживал от автомата с кофе до выхода, Артём просто стоял, глядя в окно на пустую парковку, а мы с Кристиной так и остались на полу, чувствуя холод плитки каждой клеточкой тела. В голове крутились только эти чертовы конфеты и мелочь из его кармана. Нелепо, глупо. Человек не может просто исчезнуть, когда у него в кармане барбарисовые леденцы. Прошло около часа, хотя казалось, что вечность. Наконец тяжёлые двери реанимации скрипнули, и в коридор вышел врач. Он уже снял маску, она висела у него на шее, и по его усталому, непроницаемому лицу невозможно было ничего понять. Мы все разом вскочили. Наступила такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция где-то под потолком.

— Кто здесь к Кочневу? — негромко спросил он, обводя нас взглядом.

Я видела, как Паша затаил дыхание, а Артём сжал кулаки на вдохе.

— Мы... мы все к нему, — выдавила я, делая шаг вперёд.

Голос мой совсем потерял громкость. Доктор обвёл нас долгим, тяжёлым взглядом, задержавшись на моих заплаканных глазах. Он не торопился, а пауза ощущалась как удар под дых.

— Состояние крайне тяжёлое, — наконец произнёс он, а Кристина рядом со мной охнула, закрывая рот ладонью. — Большая потеря крови, переохлаждение... Плюс сильнейший травматический шок. Сейчас он без сознания, в глубокой коме, подключен к аппарату ИВЛ. Мы сделали всё, что могли на данном этапе, теперь остаётся только ждать.

— Он... он выкарабкается? — Паша вышел вперед, в его голосе впервые в жизни было столько надежды и страха одновременно.

Врач вздохнул, посмотрев на нас с сочувствием.

— Прогнозов сейчас не даст никто. Ближайшие сутки — решающие. Если организм справится с нагрузкой, будем говорить дальше. А пока — идите домой. Вы здесь ничем не поможете, а ему нужен покой.

— Мы не уйдём, — твёрдо и решительно отрезал Паша.

Доктор лишь махнул рукой, понимая, что спорить бесполезно, и скрылся за дверями реанимации. Мы остались одни в пустом коридоре. Тишина больше не пугала — она давила. Саша подошёл ко мне и осторожно взял за руку.

— Слышала? Он живой, Вик. Он борется. А значит, и мы будем…

Когда доктор уже собрался уйти, я побежала за ним и схватила его за рукав халата. Он остановился и медленно обернулся.

— Пожалуйста... — мой голос по-прежнему дрожал так, что слова едва можно было разобрать. — Пустите меня к нему. Ненадолго. Мне только увидеть, что он дышит.

Доктор нахмурился и посмотрел на мою руку, вцепившуюся в его рукав.

— Девушка, вы слышали, что я сказал? Это реанимация. Стерильный блок. Там сейчас аппаратура, врачи... Посторонним категорически нельзя.