Африканка
— Я устрою, — лейтенант умел быть настойчивым.
Он видел, что Мария колебалась, не желая то ли возвращаться в родительский пустой дом, то ли оставаться с ним наедине, то ли по какой‑то тайной причине. В очередной раз приступив к ней с расспросами, когда они поедут смотреть её ферму, он уже хотел поклясться, что не будет распускать руки и приставать к ней, как, с весёлой улыбкой, она неожиданно согласилась.
Согласовав день отдыха, с обеда, в самую жару, откинув на капот лобовое стекло «Остина» и открыв все окна, подпрыгивая на брусчатке улиц Биргу, Мария доехала до выезда, где пробралась, будто шёпотом, очень медленно, через узкий проём бастионных ворот Кувр‑Порт, стараясь не задеть крыльями «Остина» тёсаные жёлтые блоки барочных стен. Как только они съехали по каменному арочному мосту с куртины на асфальтовую дорогу, завыла сирена воздушной тревоги.
— Опять разведчики, — поморщился лейтенант из‑за задержки.
Немецкие и итальянские самолёты, как стервятники, охотились за любыми посудинами, приближающимися к острову, однако и гавань, и аэродромы бомбили редко, зато разведывательные полёты совершали часто.
В районе доков, на блокпосту, где проверили документы и пропуск, они переждали тревогу, а потом потащились за пылящими грузовиками по ухабистой грунтовке, огибая Великую гавань.
В соседний городок Флориана они въехали через двухпролётную триумфальную арку. Мария, будто гид, рассказывала лейтенанту, что её перестроили из проездных ворот крепостной стены.
Для Александра эти городки, выстроенные из жёлтого камня, переходящие один в другой, с бастионами, воротами, домами с деревянными закрытыми балконами, нависавшими один над другим, казались все на одно лицо.
Только когда они ушли от моря и после Сент‑Джулианса дорога перешла в поросшую травой колейную грунтовку, шедшую полями и оливковыми рощами, ограждённую с двух сторон низкими стенками, сложенными из камней, Александр несколько оживился. Он расспрашивал, какие овощи выращивала их семья, как она работала в огороде. Мария чувствовала, что Александр будто хочет её на чём‑то поймать, и рассказывала подробно о хорошо знакомом ей тяжёлом труде на земле. Со своей стороны он кратко сообщил, как справочную информацию, как ей показалось, чтобы не казаться односторонне настойчивым в расспросах и изобразить беседу, о поместье в Англии.
В воротах на линии Виктории — построенной в XIX веке стене, отделявшей юг острова от более пустынной северной части, — у них снова проверили документы, и они покатили уже вверх, медленно, по горному серпантину. Колёса скользили на мелких камнях на крутых подъёмах, машину заносило, двигатель натужно выл, но предложение Александра сесть за руль она отвергла:
— Я рада. Хорошая практика!
Проехали пустынную деревню.
— Миллиеха, — сказала Мария и засмеялась.
Он удивлённо посмотрел на неё, но Мария уже не могла сдерживаться и продолжала улыбаться до самой Красной башни — мощной, квадратной в основании средневековой постройки, по углам которой возвышались башенки с зубцами, как приделанные ласточкины гнёзда. Здесь она остановилась. Из башни к ним вышел караульный в каске-тарелке, с винтовкой за спиной, проверил документы, и, когда Александр обернулся к ней с вопросом: «Мария, а где же ваш дом?» — оглядывая пустынные, поросшие мелким кустарником и низкими соснами холмы и пролив между островами, она расхохоталась и показала ему рукой: «Там, на острове Гозо!»
Александр тоже улыбнулся и смиренно полез в багажник «Остина» за корзинкой со снедью, качая головой и слушая её весёлый смех:
— Лука вам же говорил, что и вино, и продукты он получает с острова Гозо. Поэтому он папу знает, и приезжали мы к нему, доставляя продовольствие.
К её удивлению, лейтенант не казался расстроенным:
— Прогулка получилась хорошая!
Действительно, поездка вышла преотличная!
На следующий день, 26 июля 1940 года, Мария проснулась от воя сирены воздушной тревоги: будильник ещё не звонил, на часах было 5:58. И с этой минуты сигнал не прекращался ни на минуту до девяти вечера. Следующий день шёл, равно как и предыдущий. Отбивая упрямо, как барабанщик ритм солдатам, весь день стучали зенитки над бухтой. Однако, несмотря на стук упрямых барабанов, уныние начало расползаться по палубам и трюмам Каменного фрегата, расходиться, как расходятся волны за кормой катера слухов, стремительно мчавшегося по изрезанному фарватеру подземных казематов: «Перебиты все истребители. «Сандерленды» покинули Калафрану. Бомба попала в казарму дорсетширцев, есть убитые и раненые. Видели разбитые зенитки в Халь‑Фаре».
Некоторые девушки из числа тех, кто двигал длинными указками фигурки корабликов и самолётов по огромной вертикальной доске центральной части Средиземного моря, ходили с влажными глазами, опустив головы. Кое‑кто из офицеров, вечно шутивших, молчал.
Чтобы как‑то поддержать всех, находившихся в Военной комнате королевского флота, обращаясь ко всем и никому, подполковник ВВС сказал:
— Мы изучали тактику Люфтваффе: после мощного удара сразу высадка десанта. Так было и в Дании, и в Норвегии, и в Бельгии, и в Нидерландах. Ставят на эффект внезапности. А эти продолжают бомбить, значит, десанта не будет. А бомбёжки мы переживём.
После этих слов в большой комнате стало словно светлее; кто‑то улыбнулся, выкрикнули:
— Конечно, переживём!
— Что‑то, а терпеть мы умеем!
В скалах Дингли.
Вечером 27 июля, когда зенитные барабаны ещё стучали и выла сирена воздушной тревоги, лейтенант вызвал к себе рядовую РЕНС Коллини:
— Отдых отменяется. Вместе с петти‑офицером Литтлом будете сопровождать меня на радар в скалах Дингли.
Мария ответила так же официально, как Александр отдал приказ, словно и не ездили они на пикник пару дней назад на север острова:
— Слушаюсь!
Без привычной улыбки. И офицер счёл нужным пояснить:
— Воздушные атаки беспрецедентны по своей мощи и интенсивности. В связи с этим приказ — выяснить сосредоточение сил итальянского флота, возможно, десантных сил, на Сицилии и в Калабрии. Я буду координировать работу радара с разведывательными полётами «Сандерлендов» из Абукира и поиском подводных лодок у итальянских берегов. Ваша задача — детально и тщательно фиксировать доклады и время. Ночь предстоит бессонная, — смягчился Александр, и девушка ему улыбнулась, как прежде.
Через час за ней в кабинет зашёл петти‑офицер среднего роста: лысый, с пышными тёмными усами, большими круглыми глазами и густыми, как у ребёнка, чёрными ресницами. Он показался ей очень старым: в тёмных усах блестела седина, ему, наверное, было за сорок лет!
— Петти‑офицер Литтл, — представился он.
И она пошла за ним по каменным коридорам форта, пока они не вышли через ход в боковую улочку. Трещало горящее дерево, плескалась вода. В трёх метрах стоял пожарный в армейских широких шортах и великоватой рубашке с коротким рукавом, но в плоской армейской каске, и лил из шланга, шедшего к пожарному «Деннису», прямо в горящую кабину грузовика.
— Подлейтенант, — кивнул петти‑офицер.
Тут Мария заметила, что через борт, освещённая бликами пожара, запрокинута неестественно вверх белобрысая голова — словно её подлейтенант, кто под ручку поднял её на борт каменного фрегата «Сент‑Анджело», любовался тёмным звёздным небом.
— Он мёртв?
— Крайний вечерний налёт. Я как раз подъехал. Истребители — прямо на моих глазах. Садитесь, мисс, — словно ничего и не случилось, продолжил Литтл, распахивая перед ней заднюю дверцу «Остина».
Через овальное заднее стекло она смотрела на горящую кабину и изогнутую дугой струю воды. Огонь становился всё меньше и меньше. Марии подумалось, что так жизнь уходила из тела подлейтенанта.
— Не волнуйтесь, мисс, — словно прочитав её мысли, сказал петти‑офицер, — он умер мгновенно. Все трое, кто был в кузове, умерли сразу.
Ей тогда показалось неуместным его замечание, но со временем она узнала, что это были слова утешения — одни из самых нежных, на которые был способен петти‑офицер Литтл.
Раскрылась дверца, и, тяжело, словно он сильно поправился, свалился на сиденье лейтенант Александер. Он сухо сказал:
— Литтл, отправляемся.
Ехали в молчании. Кругом лежала кромешная темнота; только слабое пятно света впереди «Остина» из затемнённых фар рассеивало ночь. Новое и странное чувство, будто болезнь или вирус гриппа, заразило её душу: всепроникающая тоска, о которой она даже не могла помыслить, — от того, что человек, которого она знала, который приглашал её на свидание и с кем она виделась почти каждый день, убит.
Они вошли в небольшую комнату, где их встретил флайт‑лейтенант Джонс, командир радарной станции. Отдав честь, Мария огляделась. На столе находилось несколько чёрных телефонов; рядом с ними стоял сутулый капрал в металлических очках на большом носу — больше похожий на студента, чем на военнослужащего. На соседнем столе располагалось металлическое устройство с длинной металлической трубой, уходившей к стене. Перед устройством сидел сержант, уткнувшись лицом в обшитое кожей начало трубы. Мария видела три серо‑голубые V‑нашивки на его зелёной рубашке, а выше — орла, расправившего крылья, такого же серо‑голубого.
Началась работа. Александр держал у уха телефонную трубку, диктовал данные и поступающие сообщения. Капрал проговаривал вслух поступающую с радара информацию и координаты. Мария всё фиксировала в обширном блокноте.
Когда через пару часов произошла смена наблюдателя, Мария исхитрилась заглянуть в секретный прибор и увидела экранчик невиданного зелёного стекла — круглый, как небольшой иллюминатор. Деля его пополам по горизонтали, изнутри светилась нить, начинавшаяся с зубца, который, как клык, пронзал нижнюю полусферу экрана. Кое‑где были ещё по одной редкой чёрточке — словно травинки росли и вверх, и вниз.
Снова она записывала данные. Только под утро, когда поток информации иссяк (в фургоне без окон, где они находились, на круглых часах над входом стрелка подходила к шести), они с Александром сели пить холодный чай, который им любезно предоставили по распоряжению офицера Джонса посреди ночи.
— Сэр?! — выкрикнул сержант, вновь сидевший за экраном, и резко отклонился. Так что Мария увидела на экране, словно высокая жёлтая трава поросла вниз и вверх посередине «болота» экрана, беспрестанно дрожит и колышется, будто под ветром.
— Коллини, срочно найдите флайт‑лейтенанта Джонса! Затем петти‑офицера Литтла, объявите ему полную готовность. Автомобиль должен быть готов к отъезду.
Следом он обратился к капралу:
— Докладывайте согласно протоколу на главную базу. Немедленно! Сержант, расшифруйте количество. Подлётное время?
— 15 минут, — сержант уже уткнулся лицом в экран.
Лейтенант Александер ходил от двери до радарного стола и обратно, когда капрал выкрикнул:
— Больше двухсот единиц!
— Сколько? — не поверил лейтенант Александер.
— Уверенно больше двухсот самолётов, — уже спокойным голосом сообщил капрал.
Лейтенант вышел из двери и прошёл дальше из неглубокой пещеры, в которой был спрятан фургон, на неровную каменистую площадку под маскировочной сетью, где стояли жилые фургоны на грузовиках, из которых торопливо, но спокойно выходили солдаты. Небо уже посветлело, и был слышен далёкий гул множества самолётных двигателей.
— Началось, — сказал он вслух.
— Господин лейтенант, автомобиль готов, — вытянулся перед ним Литтл.
Рядом стояла Мария. Офицер спросил её:
— Где флайт‑лейтенант?
— Я доложила ему.
— Давайте все за мной в радарную, — распорядился Александер.
Через несколько минут, где‑то далеко стали слышны разрывы, потом совсем близко — несколько взрывов и треск пулемётов. Марию поразило, что капрал, который сменил сержанта, продолжал смотреть в трубу и даже не шевелился, несмотря на близкие взрывы, которые, как казалось Марии, звучали прямо над её головой. Через некоторое время всё стихло. Мария посмотрела на часы и с удивлением увидела, что прошло полчаса или даже больше.
Александр вышел, Мария за ним, и глухие взрывы стали слышнее, сильнее, как и нарастающий гул моторов. Потом внезапно, как большая птица, накрыв их тенью, над ними пронёсся низко огромный трёхмоторный самолёт, за которым на тросе был закреплён небольшой самолётик. Это было так внезапно и неожиданно, что Мария даже ойкнула.
К Александеру подбежал солдат с измазанной щекой. Он пошёл за ним, Мария тоже, словно цыплёнок за курицей, не отставая. Хорошо видные через маскировочную сеть, справа и слева, выше и ниже летели огромные трёхмоторные самолёты с прицепленными к ним самолётиками. И тогда она уткнулась в спину солдата, извинилась, шагнула в сторону и увидела на земле флайт‑лейтенанта Джонса с белым, как мел, лицом; из бока текла кровь прямо на носилки, на которых он лежал.
— Перевязывайте срочно! — приказал Александер и пошёл. Мария шагала следом и слушала, как он ворчит: «Куда полез? Почему в щель не спрятался? Инструкцию забыл? Именно! Растерялся? Именно! Не терять голову!»
Внезапно они поднялись на площадку, и перед ними открылась освещённая ярким утренним солнцем, в дымке тумана, мальтийская равнина. Воздух гудел от сотен моторов, словно они находились в центре пчелиного улья.
Справа на аэродром Халь‑Фар быстро неслись маленькие самолётики; некоторые из них уже катились по взлётной полосе, за которой горел огонь и тянулись низкие густые дымы, закрывая горизонт. Впереди, за жёлтыми скошенными полями и зелёными рощами, там, где расположен аэродром Лука, пересекая небо, с горящим хвостом пикировал самолёт. А ниже и выше него сотни, если не целая тысяча, белых парашютов опускались к земле. Столб пламени взлетел в небо, и до них донёсся грохот взрыва.
Мария увидела в небе чёрные облачка и то, как высокого в голубом небе один и второй самолёт, оставляя за собой дымные хвосты, наискось понеслись к земле сквозь множество парашютных куполов. Некоторые из куполов вспыхивали, как спички, складывались и стремительно падали. Над их головами, иногда накрывая их тенями и оглушая гулом, блестя ребристыми металлическими боками, летели и летели трёхмоторные самолёты со свастикой на хвостовых оперениях.
— Возвращаемся, — приказал лейтенант.
Когда они вошли в радарный узел, Александр первым делом обратился к Марии:
— Сделанные сегодня записи сожгите. Сядьте за стол, допейте чай и поешьте печенье, даже через силу. Это приказ.
Мария набивала рот печеньем и пила холодный чай, пока лейтенант Александер передавал данные о высадке воздушного десанта в штаб. Она и не знала, что он столько всего заметил: «зенитный огонь с аэродрома Халь-Фар не ведётся», «на его взлётной полосе десантные планеры», «аэродром Лука отстреливается», «укрепрайон Лука и казармы в дыму», «с севера подходит четвёрка одномоторных самолётов, предположительно истребители Ме-109», «определённо не менее шести сбитых», «не менее двух тысяч десантников», «транспортные самолёты продолжают подходить со стороны моря». Получив приказ, он отдавал указания сержанту и капралам: жечь книги кодов, техническую документацию, подрывать тротиловыми шашками основания антенн, разбивать лучевые трубки и организовать поджог всех фургонов — в первую очередь радарной станции, фургона-передатчика и передвижной мастерской с запасными частями.
Они спускаются по обочине асфальтовой дороги между голых жёлтых скал длинной цепочкой, стараясь держать расстояние в пятьдесят футов, которое установил лейтенант Александер. Он шагает где‑то впереди. Там же, где несчастный флайт-лейтенант Джонс. Она видит, как ниже по дороге время от времени сменяются солдаты под его носилками. Она шагает и слушает, как с воем по одной пикируют «штуки» и через несколько секунд раздаются взрывы бомб. Одна, вторая, третья, четвёртая. И снова начинается вой пикирующего самолёта, и вновь один, второй, третий, четвёртый взрыв. Всё повторяется снова и снова, будто сумасшедший повторят и повторяет одну и ту же фразу. «Бомбят Рабат или Мдину», — отмечает она про себя. Довольно далеко, и ей не страшно.
Солнце палит невыносимо. Который час они шагают полями, по каменистой дороге с высушенными солнцем сухими травами, между низких каменных стенок, которыми разделены участки. Чёрные шнурки и кожа её форменных оксфордов покрылись пылью, но ботинки, как механизм исправно движутся вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз, всё по классике. Певчие цикады монотонно трещат. И также монотонно, они слышат далёкие глухие разрывы. Иногда, когда они проходят вдоль посадок олив, взрывы заглушает громкое чириканье стаи испанских воробьёв, а потом снова в полях монотонно трещат цикады и глухо ухают далёкие бомбы. Вода во фляге, раздобытой Литтлом, которая висит на плече на ремне, тёплая, с металлическим привкусом. Мария позволяет себе только по маленькому глоточку.
— Привал! — долетел негромкий голос.
Она не сразу поняла, что нужно также сказать. Только сев в тени и привалившись спиной к камням, которые остро кололи в спину, она выкрикнула:
— Привал!
И только потом заметила, что все уже сидят, как она, — упираясь спиной в каменную стенку и вытянув ноги в колючую траву на сухой грунтовой дороге, и остро застеснялась своей несообразительности.
Она закрыла глаза и открыла только на голос:
— Мария, Мария, не спать!
Перед ней, сидя на корточках и выставив голые коленки, все в тёмных волосиках, сидел лейтенант. Он подал ей жестяную коробку с разломанным чем‑то чёрным, мягким, похожим на гуталин. «Растаявший шоколад», — догадалась она и покачала головой.
— Это приказ, — строго сказал Александр и протянул здоровой рукой ей жестянку. Он, словно строгий воспитатель, проследил, как она прожевала кусок, и покачал головой:
— Ещё, ещё. Привалов больше не будет. Положи в рот и аккуратно посмотри туда.
Как хорошая девочка, она засунула большой кусок горького и жирного шоколада в рот и встала.
— Пригнись! — с яростью приказал лейтенант, и она поспешно пригнулась, но уже не отводила от НИХ взгляд.
Сразу, разом, наверное, сто парашютистов или больше, в зеленых комбинезонах и глубоких касках, все с винтовками, шли по террасам жёлтой выгоревшей травы вверх по склону холма. И ужас, просто от движения такого количества врагов с оружием по направлению к ним, охватил её. Они поднимались по склону змейками, по пять‑шесть человек, помогая друг другу карабкаться на выложенные булыжниками стенки террас, огораживающих голые участки, покрытые бледно‑жёлтой колючей стернёй. В этот момент она не воображала, что‑то в будущем — как её хватают, или бьют по лицу, или стреляют и ранят. И даже не думала, что она совершенно безоружна, отбиваться сможет только зелёной армейской флягой. Нет. Но вид впервые в жизни настоящих немецких солдат, которых так много, которые шли на них, ужасал и сковывал, словно парализующий газ был разлит в воздухе. Она не слушала, только вздрогнула, когда лейтенант осторожно взял её ладонь под голый локоть. И она будто вспомнила сон, в котором он несколько раз повторял: «Мария, Мария, Мария». Она дёрнулась, будто её разбудили. Неприятное чувство, словно не человек, а птичья лапка — из мизинца, большого пальца и обрубка безымянного — по‑дружески чуть пожала её локоть. Она усилием воли подавила это ощущение, посмотрев на него с натянутой улыбкой.
— Скоро двинем без остановки. Не отставай, слышишь? Ни в коем случае не теряй место в цепочке, — глаза смотрели на неё и строго, и добро одновременно.
Он пошёл, пригибаясь, вдоль стенки, в хвост отряда. Она смотрела на тёмную полосу пота, протянувшуюся от ворота по его белой рубашке вдоль позвоночника, широкие белые шорты, уже пыльные, и когда-то белые парусиновые туфли и спущенные гольфы, и остро почувствовала вину перед ним: он такой внимательный, а её передёргивает от касания его искалеченной руки и от воспоминаний о том, как он пытался её поцеловать в тесной кабине «Остина». Стыдно, что она могла думать, что он может взять её силой, и привела девушек РЕНС, как свидетелей их поездки.
Она высунулась снова, испытывая то самое детское чувство, когда и страшно, и интересно: зелёные немецкие солдаты поднимались по террасам сухой травы им в тыл, туда, откуда они ушли полчаса назад. Ниже, в долине, за полями, оливковыми рощами и одинокими фермерскими домиками, по длинной гряде тянутся каменные постройки Рабата, а ещё дальше над холмом бастионов блестящий купол собора Мдины, над которым высоко в небо поднимаются чёрные дымы пожаров.
Снова они шагали и шагали, стараясь идти в тени стенки, огораживающей дорогу. Прижимаясь к камням как можно ближе, они смотрели, как в высушенном, без единого облачка, голубом небе с гудением летели самолёты: то длинными вереницами — низко, громоздко; то высоко — большими стаями; то совсем над землёй проносились в стороне двойками и четвёрками.
Облегчением было идти через большую оливковую рощу: густая тень прикрывала их от палящего солнца и самолётов, а крик воробьёв, словно детский смех и веселье, заглушал треск цикад и звуки взрывов и выстрелов. На краю рощи столпились те, кто шагал впереди. Александер и Литтл подходили, хрустя серыми сухими листьями, к флайт-лейтенанту, который, опираясь руками, словно контрфорсами, сидел на носилках. Между деревьями она видела сержанта и капрала с радарной станции, которые шагали вверх по склону, по сухой траве.
Ход эскадры.
Итальянцы не успели полностью перерезать все подводные кабели, соединявшие Мальту с Александрией, так что информация поступала в штаб британского Средиземноморского флота оперативно и быстро. К 18 часам 28 июля доставили сообщения, что радар в скалах Дингли занят нацистами, опустевшая база гидросамолётов в Калафране пала. Аэродромы в Луке и Халь-Фаре под контролем парашютистов и принимают самолёты, как бордель, после прихода победоносной армии в город. Лучом от Халь-Фара до Винды Мальта разрезана нацистами наискось, словно тонкой юнкерской портупеей перетянута. И с каждым часом этот ремень ширится в шотландскую перевязь.
Лондон ещё днём предоставил командующему Средиземноморским флотом адмиралу Андрю Брауну Каннингхему свободу действий в отношении острова. Адмирал, принимая решение, шагал в неизвестность, делал решительный шаг в непроглядном тумане на краю обрыва. Главный вопрос, продержится ли еще сутки Мальта? Стоит ли рисковать флотом? На кораблях людей большей, чем во всём гарнизоне.
«Чтобы построить корабль, требуется три года; чтобы создать традицию, триста лет. Мы не подведем армию». Чёткая фраза была принята с воодушевлением и полетела, как ласточка с корабля на корабль по всему Средиземноморскому флоту Его Величества, короля Георга Шестого, поднимая вслед за собой взоры от рутинных дел к бескрайнему и высокому небу. Однако решительная фраза требовала выверенных действий для сохранения кораблей под немецкими и итальянскими бомбами и торпедами. Как всегда, самым главным противником был не враг, но время. Оно вышло уже несколько часов назад. Войти днём в главную бухту всеми силами флота под прикрытием четырёх устаревших бипланов «Глостер» «Гладиатор» самоубийство. Да и будет ли кого спасать через двое суток опасного перехода? Жёсткие условия задачи определяли решение. Эвакуация через двое суток, скорее всего, будет бесполезна. Достичь Мальты к следующей ночи возможно только двигаясь полным ходом в 30 узлов. Транспорты дать требуемую скорость не могут. Эсминцам не хватит запасов топлива, чтобы вернуться без дозаправки. Произвести заправку на Мальте невозможно, равно как и в открытом море под атаками вражеских самолётов и подводных лодок.
Решение единственное, да и выполнить его должен определённый человек. Каннингхем не колебался, связываясь с подчинённым, но ожидал непростого разговора, потому как его заместитель и командир Седьмой эскадры крейсеров обладал качеством, которое командир Средиземноморского флота у себя считал упорством, совершенно необходимым для достижения поставленной цели, а у вице-адмирала Тови принимал за ослиное упрямство.
Потому АВС, как звали командующего в британском флоте, не желая терять время, да и плана проработанного ещё не существовало, удостоверившись, что флагман 7-ой эскадры крейсеров «Орион» стоит на бочке и к нему протянут плавучий телефонный кабель, затребовал вице-адмирала Джона Тови к телефону и отдал короткий и ясный приказ: – Вице-адмирал, приказываю вам немедленно выйти в море во главе эскадры крейсеров курсом на Мальту. Скорость держать максимальную, в ночь с 29 на 30 июля войти в Великую гавань и принять на борт гарнизон острова. Покинуть гавань до наступления рассвета, двигаясь полным ходом. В пределах первых семидесяти миль от главной базы противолодочный манёвр не осуществлять. Подробные инструкции по ходу движения.