Связанные клятвой

— Один срыв, — вставил Родрик. — Любой на её месте сорвался бы. Союз нельзя откладывать. Двор смотрит.

— Она кричала, что лучше так, чем к нему, — сказала Элина ровно. — И что мы ей не семья.

Верайн слушала без мимики. Потом снова посмотрела на меня — на дрожащие руки — и на отца, который говорил слишком громко для человека, уверенного в своей правоте. Пальцы едва сжались на кольце.

— Я не знаю, что произошло между вами в храме, — сказала она ровно. — И не буду делать вид, что всё в порядке, пока вижу её в таком состоянии. — Кивок Родрику оборвал его новый вдох. — Я разберусь. Поговорю с ним.

— Верайн, вы не можете просто—

— Ты останешься в доме родителей ещё год, — сказала она мне, будто Родрика в комнате уже не было.

Я моргнула. Воздух на миг застрял в горле.

— Год?

— Да. За это время восстановишься. Потом — дом де Лорей. Двору объясним, как сумеем. Когда вернёшься к нам — отдельные покои, не общие. До тех пор — здесь, у родителей.

Год. Передышка. Но с назначенным концом: через год меня всё равно заберут.

— Проводите, — оборвала Верайн спокойно, когда Родрик уже поднялся слишком охотно. — Обсудим. Решение я уже назвала.

Элина шагнула первой к дверям. Верайн кивнула мне почти незаметно — не тепло, не холодно: разговор окончен.

Шаги ушли в коридор. Голоса приглушились за тяжёлой дверью. Я осталась на диване одна и слушала тишину.

У меня появилось окно — год. Значит, можно строить план: мир, правила, как не дать им забрать меня, когда срок выйдет. И клетка: все вокруг любили девушку, которой я не была, — и из этой любви строили для меня новую тюрьму.

Год не был свободой. Год был сроком. Значит, его нужно использовать раньше, чем он закончится.

Я села глубже и сжала кулаки — старый жест, когда думаешь слишком быстро. Под бинтом справа что-то ткнулось в ладонь: маленькое, твёрдое, не ткань и не шов.

Я замерла. Два дня носила это под повязкой и почти вытеснила. Сейчас мелочь сама напомнила о себе.

Я размотала край бинта и вынула пуговицу на свет гостиной.

Пальцы похолодели раньше мысли. Служанка слишком долго смотрела на неё у двери. Я не верила в знаки. Верила в детали. Целитель в первый день говорил: на ладони след чужой магии — не от порезов. Кто держал тело. Кто мог вложить. Кто имел доступ к повязкам, пока я спала.

Я сжала крепче — чтобы пуговица стала одной точкой.

Холод пришёл сразу. Не с воздуха гостиной. Изнутри ладони — тонкий, сухой, будто пальцы снова упираются в край провала. Дыхание сбилось коротко, резко. Под кожей вены на миг почернели, будто чернила под пергаментом, и потянулись к запястью — к бинту, к чужим швам.

Я разжала пальцы. Чернота в венах схлынула медленнее холода. Во рту встал металл.

Тёплая гостиная. Ковёр. Свет из окон. Дыры нет. Значит, холод пришёл не из комнаты — только из сжатой вещи. А сам холод я уже знала: перед смертью на Обероне он поднимался так же — изнутри, без ветра.

Два разных места. Одно ощущение. Одно и то же «после» в венах.

Улика.

У меня есть год. И вещь, которая помнит дыру. Пора понять, что здесь происходит — и что я могу с этим сделать.

Станция 1 · День третий · Выжить

Утро ничем не отличалось от вчерашнего: запах травы, свежее бельё, дом Эверн.

Я сидела у окна в палате, когда дверь открылась без стука.

Элина вошла с подносом — чай, мёд, свежий бинт. За ней в коридоре ещё спорил Родрик с кем-то о сроках и «лице дома». Элина затворила дверь плечом, будто отсекала этот голос от дочери.

— Ты снова не спала, — сказала она тихо и села на край постели. Пальцы легли на моё запястье поверх шва — привычно, жадно. — Целитель говорит, год — это милость. Мы рядом. Всё будет как прежде.

Я смотрела на эти пальцы. Хотелось отдёрнуть руку. Вместо этого я кивнула.

— Спасибо, — сказала я севшим голосом. — Я… просто устала.

Элина поцеловала меня в волосы. Запахло духами и солью.

— Отдыхай, милая. Мама здесь.

Она ещё поправила одеяло, ещё раз взглянула на мои запястья — и ушла, тихо притворив дверь. В коридоре снова послышался голос Родрика.

Я осталась совсем одна. Чай на подносе давно остыл, пуговица под повязкой неприятно давила, а на ладони всё ещё чувствовался холод Оберона — тот же, что после сжатия в гостиной, только тише, как эхо.

Год, который все называли милостью, для меня пах сроком — тяжёлым, неотвратимым. Объятие Элины ещё держалось на коже. Слово «мама» так и не сорвалось с губ.

Тепло было настоящим. Просто — не моим.

Станция 2 · Неделя вторая · Понять правила

В воздухе висел запах мокрой земли и увядающих роз. За стеной шумела улица — грохот колёс, чей-то зычный голос. У калитки служанка едва заметно щёлкнула пальцами, и замок послушно щёлкнул в ответ, без всякого ключа. Я оставалась на скамье, под этим молчаливым надзором, пока Родрик не встал напротив: руки за спиной, поза сдержанная, а в воздухе уже витало ожидание приказа.

— Ни шагу одна. Даже в галерею. Пока целитель не даст добро. Ясно?

— Да, отец, — прошептала я, не поднимая глаз, разглядывая узор из камешков на гравии. Пуговица под бинтом снова впилась в ладонь, пока он решал, где мне дозволено ступать, а где — нет.

— Союз с де Лорей — не игрушка. Двор смотрит. Невеста дома Эверн не разгуливает в одиночку: молва бежит быстрее, чем стража. Ты будешь жить. И не станешь болтать о пустяках.

«Двор» — не крыльцо и не стража у ворот. Чужие дома, титулы, приёмные: молва оттуда доходит быстрее гонцов. Каждый мой шаг мог стать новостью ещё до того, как я его сделаю.

Он ушёл, даже не дожидаясь второго «да». Служанка стояла неподвижно, старательно глядя в сторону, и всем видом показывала, что ничего не слышала.

Раз ломать запреты было нельзя, оставался другой ход — казаться слабой. Пусть все видят хрупкую Лиану: измученную, не готовую к спорам и поездкам. Хрупкость стоила гордости, зато покупала часы.

Вечером Элина пришла сама — в палату, тихо, без лишних слов, с ключом на ленте, будто знала, что сегодня он мне понадобится.

— Библиотека, — прошептала она почти заговорщицки, будто предлагала не комнату с книгами, а убежище. — Ты ведь раньше так её любила… Может, хоть что-то вспомнится. Я посижу у двери. Никого не пущу.

Я медленно взяла ключ и провела пальцем по холодному металлу, будто проверяя, настоящий ли он. Он был настоящим — тяжёлым, с тонкой гравировкой, которую я не могла разобрать. Мы вышли в коридор; шаги звучали непривычно громко. Библиотека была в дальнем крыле, и пока мы шли, я сжимала ключ в кулаке так, что он врезался в кожу. У высокой двери я остановилась, вставила ключ в замок — он щёлкнул мягко, без скрипа. Высокие окна пропускали косые полосы света, в которых кружилась пыль. Пахло кожей переплётов и старой бумагой — запахом, от которого дышать становилось чуть легче.

— С чего начать? — спросила Элина мягко, не давя и не торопя.

Я водила пальцем по корешкам, делая вид, что выбираю наугад. Но пальцы сами замерли на томе с потёртым корешком — не там, куда я целила, словно чужая рука вела мою. Я не стала спорить с этим движением.

— Хочу законы, — тихо сказала я, глядя не на Элину, а на тёмные буквы на корешке. — Про дома. Про браки. Чтобы… понимать, где я сейчас.

Элина вспыхнула надеждой так ярко, что мне стало неловко — будто я дала ей больше, чем хотела.

— Конечно, милая, — быстро проговорила она. — Конечно.

Прошло несколько часов. Пыль оседала на страницы, а я всё листала и листала, выхватывая из сухих формулировок то, что могло стать выходом. Я искала лазейку. И нашла стену.

Обычный брак дворов ещё можно расторгнуть судом — редко, дорого, с согласием сторон или указом сверху. Брак на клятве крови — нет. Что связано кровью, не развязать: ни Императорский суд, ни храм, ни магия.

Ниже устава домов стояло то же сухим пером: имущество и приданое уходят по линии союза; муж после закрытой клятвы вправе требовать перевод жены в свой дом — силой стражи, если двор подтвердит; пока жену не передали мужу, за ворота родительского дома она выходит только с сопровождением своего дома. В бумагах на нас с Рейнаром значилась именно клятва. Значит, лазейки не было. Правила были суше крови на площади — и так же безжалостны.

Сера влетела в библиотеку без стука — вихрь из слов и движений. Лет четырнадцать, волосы светлее моей платины. Имя я слышала раньше, но лицо увидела впервые так близко.

— Ты опять с пыльными… — Фраза оборвалась. Взгляд метнулся к повязкам, и тон сразу стал тише, мягче, будто она резко вспомнила, где находится. — Мама сказала, нельзя тебя утомлять. Я просто зашла. Скучно. Нельзя на рынок, нельзя во двор, с подругами — «после сезона». Как будто меня в банку посадили.

Сера схватила книгу, мельком глянула, перевернула вверх ногами, фыркнула и бросила обратно, точно избавляясь от лишней тяжести.

— Отец вчера кричал, будто это я тебя сломала. А я даже рядом не стояла. Хотела только ленту купить у Западных, и всё — теперь запрет до зимы. — Она запрыгнула на подоконник и теперь болтала ногой, будто пыталась стряхнуть с себя эти правила. — И мама… Стоит кому-то произнести «де Лорей», она бледнеет. Дети шепчутся про Первый меч, пугают друг друга. Я-то знаю, что это сказки. Но она верит. Или делает вид, что верит. Будто он уже стоит в прихожей.

Хлопнула дверь, и следом по галерее разбежались лёгкие шаги — свои, настоящие, без притворной осторожности.

Я смотрела на пыль в полосе света. Сера могла злиться на ленту и смеяться над слухами — её слова летели легко, будто не несли цены. Я считала каждое своё, боясь сорвать маску. У неё ещё была беспечность. У меня — нет.

Ключ Элины лежал у двери: маленький ход наружу — уже не только постель и чай, не только комната, где меня берегли.

Станция 3 · Месяц третий · Найти угрозу

Целитель снимал повязки у окна. Белый свет делал всё слишком отчётливым: каждый шов, каждый след, каждую тень под кожей. Его пальцы были сухими, движения — точными, голос звучал так, будто он не говорил с человеком, а заполнял формуляр.

— Швы держатся, сударыня. Ходить можете, руки поднимать — без рывков. Стыд — не моя забота. След на ладони реагирует, — он чуть нахмурился. — На травму спишем. Избегайте лишнего.

Дверь закрылась. Я спрятала руки в рукава — не от холода, а чтобы не объяснять дрожь. Швы держались, ходить разрешили — а лестница всё равно забирала дыхание. Тело ещё не готово, и от этой зависимости хотелось стиснуть зубы.

Вечером у двери мелькнула та служанка — Мира. Она спросила, не нужно ли погасить лампу, но взгляд снова скользнул к рукавам, не к лицу.

— Не нужно, — коротко ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как просьба оставить меня в темноте.

Дверь закрылась. Слишком тихо.

Та же ночь

Сначала был двор: скрежет калитки, запах железа, голос, читающий чтото на ступенях, и этот рваный, пустой воздух у забора. Меня тащили, холод лез в рот, а свет окна съёживался в крошечную точку, пока мир не стёрся до неё. Успели ли… Живы ли…

Я рывком села на постели — так резко, что лампа у изголовья дрогнула, и её свет заплясал по стенам.

Тишина ударила следом — плотная, непривычная. Эверн. Потолок. Ни крика, ни шагов, ни чьего-то дыхания за спиной. На щеках блестела влага. Я стёрла её ладонью коротко и жёстко — не слабость, а ошибка, и я её исправила.

Я достала пуговицу из складки под матрасом, когда дыхание чуть выровнялось. Край всё тот же — стёртый, с двумя насечками. Сжала, будто проверяя, не исчезла ли она вместе с кошмаром.

Холод пришёл сразу, резкий, как удар по нервам. Под кожей на миг потемнели вены. Во рту встал металл. Я разжала пальцы раньше, чем хотела, — не от страха, а от привычки: эта сила не любит, когда её держат слишком долго.

И тут я услышала дыхание у двери. Не скрип, не поворот ручки — просто чьёто тихое, ровное дыхание, от которого мороз шёл по коже куда сильнее, чем от пуговицы.

Служанка стояла на пороге без стука, взгляд привычно уткнут в пол — ровно до того мгновения, пока он не скользнул выше и не упал на мою ладонь. На чёрный край пуговицы, выглядывавший между пальцев.

Её лицо дрогнуло на долю секунды — слишком точное узнавание для девушки, которая «просто вернула забытое».

— Простите, — выпалила она чересчур быстро. — Воды принести. Матушка велела… на ночь.

Я медленно сомкнула пальцы поверх пуговицы.

— Стучи в следующий раз, — сказала я тихо. — И воду оставь у двери.

Она кивнула, но перед тем, как отступить, ещё раз скользнула взглядом по кулаку. Дверь закрылась мягче, чем нужно.

Я лежала неподвижно. Связана ли она с пуговицей или просто знала лишнее — пока разные вещи. Обе опасны.

На следующее утро

Я не стала кричать и звать Родрика. Крик — это когда теряешь опору. А я хотела не опоры, а ответа. Проверила иначе: не криком, а мелочью, которая не сходится.

У окна стоял стул со сложенной шалью и узкий столик. Я взяла светлую пуговицу с платья и положила её прямо на виду — на самый край столешницы, чтобы она бросалась в глаза, будто забытая по рассеянности. Чёрную пуговицу сунула под край сложенного платка, с другого бока — так, что торчал только ободок, словно она случайно закатилась туда при складывании.

Потом позвала служанку: — Принеси шаль. И столик протри, там соринка.

Голос звучал ровно, почти буднично, будто меня волновала только пыль. А на самом деле я смотрела, куда упадёт её взгляд. На яркую, открытую пуговицу? Или туда, где прячется чёрный ободок?

Мира подошла к окну. Светлую пуговицу смахнула тряпкой в сторону, будто это была не вещь, а просто пыль, прилипшая к столешнице. Взяла шаль. Провела тряпкой по столу — и краем рукава задела платок.

Замерла. Пальцы слишком быстро поправили край, будто ей жизненно важно было вернуть всё ровно на место, туда, где ничего не должно было сдвинуться. Для простой соринки жест вышел чересчур точным, почти нервным.

Я успела накрыть платок ладонью — тихо, без резких движений, просто чтобы закрыть то, что не нужно видеть. — Шали достаточно, — сказала я мягко, почти буднично. — Остальное не трогай.

Мира отступила. На лице мелькнула не смущение служанки — досада.

Значит, чёрная — не случайность. Светлую она отмела без раздумий. К чёрной потянулась иначе — не из любопытства, а как к вещи, которую нельзя было сдвинуть. Виновата ли сама — ещё не вывод: могла искать по чужому приказу и даже не знать, зачем.

Днём я остановила Элину у лестницы, пока она не ушла по своим делам.

— Та девушка… что с водой по ночам. Как её зовут? Давно у нас?

Элина улыбнулась — слишком быстро, будто улыбка была заготовлена заранее.

— Мира. С весны. Тихая. Хорошая. Что такое, милая?

— Ничего. Просто… не помню лиц, — я опустила взгляд, делая вид, что смущена собственной забывчивостью. — После всего… путаются имена.

Элина кивнула, будто это объяснение её успокоило, и легко коснулась моего плеча.

Я смотрела ей вслед и думала: «Тихая. Хорошая». Слишком гладко. Слишком сразу.

С тех пор я больше не доставала пуговицу при свидетелях. Даже если рядом никого не было, мне теперь казалось, что чьито глаза всё равно скользят по комнате из тени.

Через два дня

Я сама спустилась к служебному крылу под самой безобидной причиной: «забыла платок», — слабым голосом, чтобы никто не услышал в этом поход.

Дверь комнаты Миры была открыта настежь. Матрас — голый, будто с него содрали не только бельё, но и память о том, кто на нём спал. Полка пустая, ни единой мелочи, которая могла бы зацепить взгляд. На крючке — ни плаща, ни сумки: ничего, что могло бы сказать «она была здесь».

В соседней комнате новая девушка стелила бельё. Она вздрогнула, когда я остановилась на пороге, и простыня выскользнула у неё из рук, мягко оседая на пол.

— Где Мира? — спросила я. Голос вышел шёпотом, и я повторила чуть громче.

Девушка вздрогнула, будто вопрос ударил сильнее, чем голос.

— Не знаю, сударыня. Сказали — к родственникам. Меня поставили сегодня, — проговорила она торопливо, словно хотела поскорее закрыть тему, будто сама чувствовала, что слова не держатся.

Неловкость была настоящей — в этом я не сомневалась. Именно поэтому ответ ничего не объяснял: она просто повторяла то, что ей сказали.

Я не стала переспрашивать. Не было смысла. Мира ушла, а вместо неё теперь стояла эта девушка, которая не знала ничего, кроме чужой фразы. И эта фраза пахла приказом, а не заботой.

За обедом Элина говорила слишком ровно, будто читала выученный текст:

— Миру отослали к родственникам. Внезапно. Не спрашивай, Лиана, тебе нельзя волноваться.

Улыбка была мягкой, заботливой — и оттого почти оскорбительной.

Родрик отрезал мясо жёстче, чем нужно, и кусок на тарелке будто треснул под лезвием.

— Домашние дела. Не твоё, — бросил он, не поднимая глаз.

Я кивнула. Нож дрожал в пальцах секунду дольше, чем нужно: я специально не торопилась его положить, чтобы никто не заметил дрожь.

За Мирой смотрели. Кто именно — пока не знала. В затылке сел страх, холодный и плотный. Ниже, в зубах, — злость: острая, привычная, почти спасительная. Она не давала страху расползтись по всему телу.

Станция 4 · Месяц пятый · Получить тело

К пятому месяцу я уже не путала термины. Однажды за ужином тихо поправила Родрика — одно слово, без нажима — и он смотрел секунду слишком долго. После этого Элина гладила меня по волосам чаще. Сера через стол сыпала сплетнями с рынка: для неё — забава, для меня — карта. Магия квартала ещё царапала кожу, но уже не каждый раз останавливала шаг. Голова обгоняла тело.

В письме из дома де Лорей леди Верайн снова писала: год — милость; перевод — неизбежен; «берегите её тишину». Защита без тепла.

Зал ещё пах пылью после долгого простоя, а лестница уже забирала дыхание. Полезных книг почти не осталось. Нужно было что-то сильнее полок.

В кабинете пахло цветами и чернилами. Элина вышивала у окна — стежки слишком ровные для спокойных рук.

— Матушка, — сказала я, поправив сорвавшееся «ма…». — Можно на минуту?

Она подняла глаза сразу.

— Конечно, милая. Чтото болит?

— Нет. — Я села на край кресла и сжала пальцы, чтобы они не дрожали. — Тело не слушается. Даже лестница забирает дыхание, а за книгами я не могу сидеть долго. Хочу вернуть силы. Можно кого-то, кто поставит на ноги? Тихо. Дома. Без лишних глаз.

Элина уронила иглу на ткань.

— Лиана, конечно. Только осанка и лёгкие нагрузки. Никакого фехтования. Я сама поговорю с Родриком.

Я кивнула. Спорить нельзя было: за «силой» она учуяла бы бой. Мне нужно было, чтобы она открыла двери зала.

— Сейчас напишу мастеру, — уже тянулась к перу. — Зал у восточного крыла. Только не перенапрягайся. Помнишь? Ты так любила заниматься до ужина…

Я опустила глаза, пряча вспыхнувший жар. Та Лиана любила зал до ужина — и боялась порога де Лорей сильнее, чем ножниц.

За обедом Родрик ударил пальцем по краю стола.

— Мастер в доме. Хорошо. Но без глупостей: не одна во двор, библиотека — только с сопровождением. Ясно?

— Ясно.

— Осанка и силы, — бросил он Элине. — Никакого меча. Через год ей быть женой, а не солдатом.

— Главное, чтобы она была жива, — мягко отрезала Элина. — Мастер будет заниматься только подготовкой тела. Без боя.

Родрик буркнул в тарелку и махнул рукой. Лучше так, чем снова ножницы.

Мастера звали Корен. Сухой, собранный, с сединой у висков — не придворный красавец, а человек, который ставит стойку так, будто от неё зависит жизнь ученика. В зале висела сухая пыль. У двери Элина ещё раз повторила, глядя на Корена:

— Осанка. Дыхание. Силы. Без клинка. Я зайду через час.

Дверь закрылась. Шаг Элины ушёл далеко.

Корен протянул лёгкую деревянную палку.

— Приказ леди я слышал, — сказал он ровно. — Возьми. Стойка. Дыши. Так мы и начнём — для отчёта.

Я едва удержала палку. Плечи жгло. Запястья ныли. Три шага в стойке — и остановилась.

— Мало одной осанки, — сказала я тихо. — Научите защищаться по-настоящему. А матушке пусть останется то, что она просила.

Корен смотрел долго. Без жалости. Без удивления.

— Если леди войдёт и увидит удар, меня выгонят до заката. Вас снова закроют в покоях.

— Когда она у двери — осанка. Когда нет — настоящее. Жаловаться не буду.

Он поправил хват — не как у больной, как у ученицы — и легонько толкнул в плечо. Я не отшатнулась от страха: шагнула в сторону, удерживая палку. Он кивнул раз.

— Не игра. Работа. Договор: для дома — силы. Здесь — чтобы не сломаться от первого толчка. Без рассказа матери.

— Да.

— Тогда вставай. И не падай дважды.

Так мы и работали — для дома осанка, для меня удары, пока Элина далеко. На третьей неделе он ударил палкой по моей впервые по-настоящему. Дерево выбило из пальцев. Я села на пол. В ушах шумело.

— Встать, — сказал Корен.

— Не могу.

— Я не спрашивал, можете ли.

Я встала. Колени дрожали. Он не протянул руку. Смотрел, пока я снова не подняла палку.

— Не проси жалости. Проси работу. Это я умею.

Когда в коридоре послышались шаги Элины, Корен одним движением вернул меня в исходное положение — плечи ровно, дыхание ровное, палка как для упражнения.

— Хорошо держится, — сказал он Элине у двери спокойно. — Силы вернутся. Без боя, как велели.

Элина улыбнулась с облегчением. Я слабо ответила улыбкой — мышцы ныли от часа с палкой, на ладонях красные полосы.

К концу часа в ушах ещё гудело. Корен забирал сумку и остановился у двери спиной ко мне:

— Дом будет звать вас Лианой. Я буду звать ученицей. Разница важна. Завтра — раньше на четверть часа.

Дверь закрылась. В этом теле я пока почти никто. А «никто» не уходит сам. Значит, учиться дальше — пока дверь ещё открывается изнутри.

Станция 5 · Месяц восьмой · Выбрать действие

Родрик урезал время — и утро в зале стало короче, будто ктото обрезал его по краю, не спрашивая. Корен поправил хват сухо, без жалости, и в этом отсутствии «бедной девочки» было даже какоето облегчение.

— Лучше стоишь, — сказал он. — Страх ещё в плечах. Пусть уйдёт в ноги. Каждый удар должен делать двойную работу. Я не утешаю. Я готовлю.

Спустя три месяца это уже было не чудом, а нормой: палка оставалась в руке весь первый час, а синяки я прятала под рукавами, не задумываясь. Просто часть распорядка.

Плотная бумага лежала на столе Родрика поверх стопки счетов, печать дома де Лорей темнела, как печать приговора. Он взял письмо и прочёл вслух, ровно, будто зачитывал пункт сметы:

— «Прибуду в дом Эверн в первый день осеннего месяца. Сопровождение минимальное. Прошу не устраивать приёма». — Родрик опустил лист, взгляд был спокойный, расчётливый. — Ни тёплых слов, ни обещаний. Только дата и приказ.

Элина молча сжала в пальцах платок, будто он мог удержать то, что рвалось из груди.

— Он едет… чтобы посмотреть? Или чтобы забрать раньше срока? — голос Элины дрогнул, но она тут же сжала платок, будто хотела этим движением удержать себя.

— Год — не щит, — сухо бросил Родрик. — Рано или поздно ему придётся приехать. А раз уж шепчутся во дворце, пусть лучше увидит своими глазами: девочка жива, держится ровно, не бьётся в истерике. Одно это стоит дороже десятка писем.

— А он… какой?

Родрик пожал плечом.

— Он не тратит слов зря. Один взгляд — и кажется, что приговор уже вынесен. В зале становится тихо задолго до того, как он садится: тишина не из уважения, а из страха. Первый меч — да. Но страшнее не титул. То, что с ним рядом никто не спорит вслух.

Я стояла у стены, спрятав пальцы в рукава. Четыре месяца — и он на пороге. После его приезда окна, в котором я сама выбираю дверь, уже не будет: останется только та, которую выберут за меня.

— С сегодняшнего дня в библиотеку — только с Элиной либо со мной, — продолжил Родрик. — Во двор без сопровождения — ни шагу. Занятия с Кореном остаются, но будут короче. Ты не воительница. Ты невеста, ожидающая мужа.

— Да, отец.

Вечером Элина пришла с тёплым молоком; глаза красные от сдержанных слёз.

— Он не такой страшный, милая, — прошептала она. — Слухи всегда громче правды. Ты его полюбишь.

Она гладила меня по волосам и плакала тихо, не требуя ответа.

Я лежала неподвижно. Письмо ещё звучало в ушах: дата, ни ласки, ни имени — только срок, после которого выбор сузится до чужого.

Элина уснула в кресле у стены. Когда дыхание выровнялось, я тихо достала пуговицу из складки под матрасом.

Сжала — на миг вернуться туда, где я была собой. Холод пришёл — и сорвался: короткий укол, потом пусто. Вены едва потемнели и сразу схлынули. Я сжала сильнее — ответ стал слабее, во рту снова встал металл. Запястье заныло до локтя.

Чёрный край с двумя насечками. След жив. Но без цены не отдаётся — и без риска, что однажды не ответит вовсе.