Сердце Севера

Глава 6

Когда она произнесла последнее слово «дней», все свечи погасли одновременно.

Разом. Без ветра. Без сквозняка. Просто пламя исчезло, словно его вырвали из этого мира, оставив лишь сизые струйки дыма, которые медленно поднимались к потолку. В темноте остался только холодный свет, просачивающийся из узких окон, и он был серым, мертвенным, как предсмертный вздох зимы.

Гарт замер. Раньше такого никогда не происходило. Его люди часами тушили свечи для экономии.

Он чувствовал, как проклятие внутри него шевельнулось. Это была не привычная тупая боль, а что-то иное.

Что-то живое. Оно пульсировало в его венах, как чужое сердце.

Он стиснул зубы, когда первая волна боли ударила в грудь, разливаясь по рёбрам, скручивая внутренности в тугой узел.

А потом оно завыло.

Гарт знал своё проклятие, как знают старого пса: четырнадцать лет оно жило в нём, и он изучил все его повадки. Оно умело ныть ровно, глухо, на одной ноте, как ноют сломанные кости перед метелью.

Умело кусать короткими вспышками под лопаткой, когда он перегревал тело у горна или на сече.

Умело спать неделями, свернувшись где-то под рёбрами, дремучее и равнодушное. Оно было зверем-одиночкой, оно никогда не звало и не искало, оно просто пожирало его изнутри, медленно, по расписанию, которое составил ему отец.

Такого, как сейчас, не было никогда.

Оно металось. Оно билось в его венах, как бьётся в неводе пойманная рыба. Оно не болело привычно, скорее напряглось, как напрягается тело перед прыжком. Четырнадцать лет. Он знал о проклятии всё, как он думал. Или почти всё, как оказалось.

Он стоял в темноте, опустив голову, и слушал себя. Так, как учил его старый волк много лет назад: не борись, слушай. Проклятие рвалось — он чувствовал направление рывка с точностью до вершка. Не наружу, не к сердцу, не к горлу, как рвалось всегда в дурные ночи. Оно рвалось вниз. К низу живота, к позвоночнику, к бёдрам — прочь от рассудка, к телу, к тому, что в нём было от звериного. Оно собиралось там, сворачивалось в тугой горячий ком — и Гарт впервые за много лет не мог предсказать его ни на шаг вперёд.

«Что с тобой?» — спросил он его без слов, как спрашивал всегда.

Проклятие не ответило. Оно билось. Усиливалось.

Логика была простая и честная. Обряд начался — значит, оно вступило в силу. Раз вступило в силу — значит, действует. Раз так мечется и печёт — значит, действие сильнее прежнего.

Проклятие почуяло конец ритуала и беснуется от жадности: шесть лет оно ждало невест, шесть лет получало своё. Сейчас ему просто открыли новую кормушку, и оно воет от предвкушения. Так воет зверь, почуявший живую кровь.

Он стоял и слушал, как по его венам, вздуваясь чёрными узлами, ходит волна за волной, и каждая — горячей прежней. У него перед глазами плыли серые круги. Знакомое. Так было с пятой. И с четвёртой. И с третьей — да, с третьей оно тоже вот так вот рванулось вниз живота, а потом девчонка умерла к утру, и оно улеглось, сытное и ровное, до следующей. Значит, и сейчас — то же самое. Только сильнее.

Значит, эта сдохнет быстрее всех.

— Забрать её в мои покои, — выдохнул он сквозь зубы, не глядя на охранников. Голос его стал ниже, глубже, словно говорил не он, а само проклятие. — Немедленно.

Охранники не посмели медлить. Они подхватили Август. Она почти не сопротивлялась. Гарт шёл следом, и каждый его шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Он чувствовал, как чёрные вены вздуваются на его руках, как они ползут по шее, как трещины льда появляются на его коже, проступая изнутри.

Лестница далась ему втрое дороже, чем обычно. На площадке он оперся о стену, чтобы перевести дыхание. Коротко, всего на один вдох, пока охранники тащили её вверх по ступеням.

Он с изумлением понял, что ладонь оставила на камне мокрый след. Таял. Камень под его рукой дымился тонко и зло, как вода на раскалённой сковороде. Четырнадцать лет его тело жгло изнутри — но чтоб снаружи. Чтоб он плавил камень голой кожей.

«Усилилось», — сказал он себе ещё раз.

Когда они вошли в его комнаты, он приказал охранникам уйти. Дверь захлопнулась, оставив их вдвоём.

Щёлкнул замок.

Она стояла, покорно опустив глаза в пол.

Гарт стоял и слушал себя. Проклятие не унималось, до сих пор ходило в нём волнами, ожидая своего. Каждая волна била сильнее предыдущей, затем отпускала и била снова. Уже сильнее.

Он чувствовал: если сейчас не начать, оно начнёт само. Оно никогда не начинало само. Он всегда был хозяином: он решал, когда терпеть, когда глушить его вином и сном, когда выть в подземелье, где никто не слышит. Четырнадцать лет они жили по его расписанию.

Сегодня расписание потухло вместе со свечами.

Он смотрел на неё, на сбившееся белое платье, на мокрые волосы, на её худые лопатки под тонкой шерстью — и думал о том, о чём полагалось думать: о ритуале, о завершении, о проклятии, которое требует своего. Слова были правильные. Мысли — правильные, гладкие, обкатанные шестью смертями.

Гарт прикрыл глаза, собирая остатки рассудка в кулак, и сделал первый шаг к ней через комнату.

Шаг. Второй.

Комната была невелика. Четыре шага отделяли его от неё. Он сделал три и почувствовал, как с каждым из них проклятие натягивается внутри туже, как тетива.

Она стояла у стены, опустив глаза.

Пока живая. Он видел, как вздымается её грудь, большая, по меркам северян, грудь. Она поднималась и опускалась часто, мелко, по-птичьи. Так дышали все они, когда начиналось.

Он подошёл вплотную, тяжело дыша, и его рука метнулась к её горлу. Сжала не до боли. Просто хотел показать: он здесь хозяин. Он решает, когда ей дышать.

— Ты сделала это, — выдохнул он, и в голосе смешались боль и ярость. — Ты произнесла слова. Теперь ты моя. И проклятие... — очередная волна обожгла ему грудь, он зашипел сквозь зубы, — проклятие требует завершения.

Он отпустил её горло и рванул ворот её платья, срывая грубую шерсть с плеч. Глаза его налились белым, зрачки сузились до точек.

— Ты умрёшь сегодня, — сказал он ей в ухо, и голос его дрожал уже не от ярости — от боли. — Я знаю это. Ты не первая, и я видел этот взгляд. Но ты будешь умирать дольше и мучительнее, чем все предыдущие. Потому что твой Йор сопротивляется, и проклятие будет вырывать его из тебя по частям.

Он схватил её за плечи и толкнул на жёсткую, застеленную медвежьими шкурами кровать. Рыжие волосы разметались вокруг неё, и он навис сверху. Его ладонь сжала оба её запястья, прижала к шкурам над её головой; вторая рука легла на талию и сжала до синяков. Каждое движение было грубым и резким. Он не умел быть нежным, а проклятие требовало её Йор, её крови, её жизни. Он знал, что она умрёт. Знал, что будет мучиться сам. Остановиться он не мог. Ни сегодня, никогда не мог.

Её кожа была холодной под его пальцами. Замерзла.

Она закричала — надрывно, умоляюще:

— Прошу, не надо! Нет!

Гарт знал этот крик. Он слышал его шесть раз, и каждый раз он означал одно: начало конца. Смерть подкрадывалась к ним обоим, и проклятие жадно пило её страх. Он чувствовал, как с каждым её криком боль в груди чуть стихает, будто его кормят южными лакомствами.

Он не остановился. Запястья сжались до хруста, он прижал её к шкурам всем весом. Лицо его было искажено, глаза белые, как снежная пустошь.

— Ты думаешь, твои мольбы остановят меня? — выдохнул он. — Ты думаешь, что ты первая, кто кричит? Первая, кто умоляет? — Он склонился ниже; его дыхание — горячее, обжигающее — коснулось её щеки. — Я слышал это шесть раз. И каждый раз они умирали. Ты умрёшь тоже. Разница лишь в том, как я это сделаю.

Пальцы впились в талию, оставляя синяки. Проклятие пульсировало, требуя больше.

— Кричи, — прошептал он с почти звериной насмешкой. — Кричи громче. Может быть, если ты будешь кричать достаточно долго, я почувствую жалость. Но мы оба знаем, что этого не случится.

Рука скользнула ниже, к её бёдрам. Её тело под ним дрожало: от холода, от страха или от боли. Он не думал об этом.

Он знал, как это будет дальше. У третьей Йор загорелась под ключицей. Гарт помнил эти чёрные трещины, расползшиеся по белой коже. Скоро и эта начнёт гореть изнутри. Снаружи выл ветер, в комнате было темно, и только её крики и его тяжёлое дыхание заполняли тишину.

Она отвернулась от него, когда он потянулся к её губам.

Гарт замер. Лицо её метнулось в сторону. Детский поступок. Глупый.

— Ты отворачиваешься, — сказал он тихо, почти задумчиво. Голос дрожал от боли. — Думаешь, что, если не будешь смотреть на меня, я стану мягче?

Он коротко усмехнулся.

— Ты ошибаешься.

Рука с её бедра скользнула вверх, к подбородку, сжала его и повернула её лицо обратно — резко, почти грубо; он не скрывал, чего ему стоила эта мягкость.

— Ты будешь смотреть на меня, — произнёс он, наклоняясь так близко, что дыхание коснулось её губ. — Ты будешь видеть каждую секунду того, что я делаю. Ты будешь чувствовать это до самого конца. Только тогда проклятие даст мне жить дальше.

Хватка на подбородке ослабла, но не разжалась. Он смотрел ей в глаза — там теплилась жизнь и ненависть, и это был тот огонь, который он искал.

— Я дам тебе одно утешение, — голос упал до шёпота. — Когда поймёшь, что это неизбежно, — можешь закрыть глаза. Я не буду тебя за это наказывать.

Он отпустил её подбородок и опустился к шее, впиваясь губами в холодную кожу. Это была демонстрация его власти. Проклятие требовало своего. Больше он медлить не мог.

Она мелко задрожала и перестала сопротивляться. Тихо всхлипнула и прошептала:

— Я не буду вырываться. Пожалуйста, не так сильно. Немного медленнее.

Гарт замер.

Она не просила пощады. Она просила быть медленнее? Этого не делал никто из шестерых до неё. Они выли, царапались, вырывались и молились своим южным богам. Эта просто попросила быть медленнее?

Он отстранился от её шеи, навис, вглядываясь в лицо. Глаза его всё ещё белели от боли.

— Ты просишь меня быть медленнее? — переспросил он, и тень удивления на миг приглушила боль.

Она несмело кивнула.

— Прошу, всего немного…

Он смотрел — на дрожащие плечи, на слёзы, скатывающиеся по вискам в волосы, на плотно сжатые губы. Она не вырывалась. Лежала покорно.

— Ты не первая, кто просит меня быть нежным, — сказал он, и голос стал тише, тяжелее. — Но ты первая, кто попросил меня быть медленным. Это... любопытно.

Он откинулся назад, сел, провёл ладонью по лицу, стирая пот. Проклятие всё ещё ходило в нём волнами, но он вынудил себя притормозить. Гарт старался держать проклятие на цепи из последних сил.

— Хорошо, — сказал он внезапно, ровным, почти спокойным голосом. — Я могу быть медленным. Посмотрим, сколько ты сможешь вытерпеть, прежде чем твой Йор начнёт гореть.