Эхо тишины. Часть 2

— Можно я её причешу? — спросила она.

Элиас чуть помедлил, потом кивнул:

— Только осторожно.

Лаура вошла в палату тихо, как всегда. Анна сидела на кровати, болтая ногами, и смотрела, как солнечный луч ползёт по полу.

— Красиво, — сказала Лаура, указывая на волосы. — Как рассвет.

Анна коснулась пряди, будто проверяя, своя ли она.

— Странно. Будто не я. Но… не неприятно.

Лаура улыбнулась и села рядом.

— Хочешь, я тебя причешу? Не чтобы всё было идеально, а просто чтобы волосы не путались.

Анна кивнула.

Расчёска скользила осторожно, распутывая тонкие пряди. Лаура старалась не тянуть, не дёргать, а просто вести мягко, чтобы девочка чувствовала: её касаются бережно.

— Знаешь, иногда вещи меняются не потому, что кто-то хочет их сломать, — тихо сказала Лаура. — А потому что иначе нельзя было спасти. И из этого тоже можно сделать что-то красивое.

Анна посмотрела на неё, будто в этих словах искала опору. Потом тихо спросила:

— А если я никогда не вспомню?

Лаура не стала обещать невозможного. Не стала говорить «вспомнишь» или «не думай об этом». Она просто положила расчёску на стол, села рядом и сказала:

— Тогда мы будем собирать твою историю заново. По кусочкам. По тем дням, что у нас есть сейчас. И пусть твои волосы будут как карта: светлый верх — это то, что мы пока не знаем. А рыжий низ — это то, что уже случилось. То, что ты уже пережила и выжила.

Девочка помолчала, потом чуть улыбнулась — впервые так, будто не из вежливости, а потому что внутри что-то чуть-чуть отпустило.

— Ладно. Пусть будет так.

Дни складывались в недели, и понемногу в доме появлялся свой тихий ритм. Анна почти не отходила от Лауры — шла за ней по коридорам, стояла рядом, когда та помогала Элиасу раскладывать инструменты, молча смотрела, как Лаура что-то записывает, будто пыталась запомнить не слова, а сам способ держаться в этом мире: ровно, спокойно, без лишней суеты.

С остальными Анна поначалу пугалась. Если Крис, проходя мимо, вдруг громко спрашивал: «Ну как ты, держишься?» — она вздрагивала и пряталась за Лаурину спину. Том старался говорить тише обычного, а Генри вообще почти не заговаривал с ней сам — он просто оставлял у двери палаты маленькие подарки.

Анна увидела коробку утром. Сначала просто смотрела на неё, не трогая. Потом осторожно потянула за ленту. Лента поддалась легко, крышка открылась с тихим хрустом картона. Внутри лежал кукольный домик — совсем новый, с ровными стыками, с окошками, которые открывались без скрипа, с крошечной мебелью, будто только что сошедшей с конвейера. А ещё — куклы, и целая стопка одежды для них: платьица, кофточки, даже крошечные шапочки. Всё новое, яркое, пахнущее фабрикой, а не пылью и старыми запасами.

Анна доставала вещи по одной, трогала ткань, разглядывала швы, водила пальцем по гладкой поверхности домика. Не торопилась, будто хотела запомнить каждую деталь. Потом тихо, почти шёпотом, сказала:

— Он новый.

Лаура, стоявшая рядом, чуть улыбнулась:

— Да. Совсем новый. И весь твой.

А потом между Анной и Сарой будто сама собой протянулась тонкая, но крепкая ниточка. Сара не пыталась быть «главной», не тянула на себя внимание — она просто приходила с клубком пряжи, садилась у кровати, вытягивала нить, и спицы начинали тихо постукивать: тук-тук, тук-тук. Этот звук был ровный, привычный, он не требовал ответа, не пугал внезапностью.

Анна сначала просто слушала. Потом стала тянуться к пряже — трогать, крутить в пальцах, пробовать распутать крошечный узелок. Потом спросила:

— А можно я подержу?

Сара улыбнулась и вложила в её ладонь одну спицу, придерживая вторую сама.

— Держи вот так. Не бойся, она не кусается.

И Анна держала. Не потому что хотела вязать — просто ей нравилось, что рядом есть человек, у которого руки заняты делом, а голос тихий, спокойный, и в нём нет ни спешки, ни тревоги.

Постепенно она стала замечать и другие вещи: как Сара наклоняет голову, когда думает; как поправляет прядь волос одним быстрым движением; как, если в комнате становится прохладно, она тут же тянет с полки ещё одно одеяло — не спрашивая, не дожидаясь просьбы, а просто потому что видит. И в какой-то момент Анна вдруг поняла: рядом с Сарой ей не хочется всё время держаться за чью-то тень. Рядом с ней можно стоять самой.

Однажды, когда Лаура ушла помочь Элиасу в лабораторию, Анна осталась с Сарой. Она посидела, послушала стук спиц, потом тихо сказала:

— Ты… будто мама.

Сара замерла. Спицы остановились. Она не подняла головы сразу — будто хотела дать себе секунду, чтобы удержать внутри ту боль, которую это слово могло поднять. Потом подняла глаза, и в них было столько тепла, что Анна не испугалась.

— Знаешь, — тихо сказала Сара, — я не твоя мама. Но я могу быть тем человеком, рядом с которым тебе спокойно. Если ты этого хочешь.

Анна кивнула.

— Хочу.

И Сара снова взялась за вязание, но теперь уже чуть ближе, так, чтобы их плечи почти касались.

А через пару дней Сара принесла маленькую кофточку — нежную, из мягкой шерсти, с аккуратными петельками.

— Это тебе, — сказала она, расправляя рукава. — Чтобы не мёрзла.

Анна прижала кофточку к себе, будто это был не просто кусок ткани, а что-то, что можно обнять.

— Спасибо, — прошептала она.

Анна взяла домик обеими руками, прижала к груди, потом посмотрела на Генри, на Сару, на дверь, за которой где-то была Лаура, и вдруг тихо, но отчётливо сказала:

— У меня… есть дом.

В тот вечер все будто чуть-чуть выдохнули. Не громко, не с торжественными словами, а просто каждый по-своему: Крис тихо хмыкнул и сказал: «Ну вот, теперь и игрушки есть», Том подмигнул Мари, а Мари, держа на руках Штруделя, прошептала: «Видишь, котик? Она уже не прячется».

А ночью, когда дом затих и только редкие лампы горели тусклым светом, Лаура зашла к Анне. Та уже лежала, укрытая одеялом, но глаза были открыты, и в них отражался слабый свет ночника.

— Ты не спишь? — тихо спросила Лаура.

Анна покачала головой.

— Просто думаю. У меня теперь есть домик. Новый. И кофточка. И ты. И Сара… она как мама. Не настоящая, но… хорошая.

Лаура присела на край кровати, поправила одеяло, провела ладонью по волосам Анны — по этим странным, красивым прядям, где светлый тон переходил в рыжий, будто в них застыл рассвет.

— Да, — тихо сказала она. — У тебя теперь есть дом. И люди, которые хотят, чтобы тебе было спокойно.

Анна чуть улыбнулась, уже почти сонно.

— Я рада.

И закрыла глаза.

Шли недели, потом месяцы — и дом понемногу научился жить в этом новом ритме. Не спокойно, нет, но ровно, будто все выучили свои роли.

Лаура, Элиас и Лика снова ушли — туда, где за окраиной посёлка тянулись пустые улицы, а в тени подъездов прятались те, кого уже не назвать людьми. Зомби двигались рывками, будто суставы у них скрипели от ржавчины, а тела не слушались. Кожа у них была серая, местами лопнувшая, с тёмными прожилками, будто по венам текла не кровь, а густая, застывшая тьма. Они не кричали — только хрипели, и этот звук, низкий и влажный, пробирал до костей. А запах… он шёл впереди них, тяжёлый, гнилостный, смешанный с сыростью и чем-то металлическим. От него перехватывало дыхание, хотелось прижать рукав к лицу и не вдыхать, но нельзя было терять ни секунды — один неверный шаг, и эта толпа навалится всей массой. Лика шла впереди, чутко ловя каждый шорох, Лаура держала клинок наготове, а Элиас, хоть и не любил бой, сейчас был собран и холоден — он знал: если кто-то из них получит укус, его наука не спасёт.

А здесь, в доме, жизнь шла своим чередом. Сара сидела рядом с Анной, читала ей старые потрёпанные книжки, показывала, как вязать простой узел, а Анна слушала, прижимала к себе ту самую кофточку, что связала Сара, и время от времени гладила Штруделя — кот лежал рядом, тяжёлый, тёплый, и мурчал так громко, будто специально перекрывал все посторонние звуки.

Генри и Филипп работали у сарая: складывали дрова ровными рядами, проверяли, чтобы поленница стояла крепко. Дровницу они выложили из кирпича — прочную, надёжную, чтобы ни ветер, ни снег не развалили запасы. Скоро зима, совсем немного осталось: уже по утрам земля схватывалась тонкой коркой льда, а воздух становился колючим, будто заранее предупреждал, что тепла будет мало.

Крис и Том уходили к реке — рыбачили, ставили силки, проверяли старые тропы. Возвращались усталые, с добычей, и в эти минуты в доме становилось чуть спокойнее: значит, еды хватит ещё на несколько дней.

Мари выводила Астру во двор. Собака носилась по участку, лаяла на белок, прыгала, будто не чувствовала ни холода, ни тяжести мира, и от этого даже становилось легче: есть что-то живое, шумное, настоящее. А Штрудель, лениво приоткрыв глаз, следил за суетой, потом снова укладывался рядом с Анной — ему тут было самое место..

Пока на улице медленно, но верно наступала зима. В доме было тепло — работали ветрогенераторы, солнечные панели давали энергию.

Сара ещё спала, укрывшись одеялом, а Анна уже сидела на подоконнике, болтала ногами и разглядывала кукольный домик, который подарил ей Генри. Она играла с куклами в чаепитие. Вокруг стояла утренняя тишина — все ещё спали.

Позже Сара проснулась и приготовила овсяную кашу. Генри по-прежнему спал, свернувшись под одеялом. Лаура с Томом вернулись и занялись уборкой: собирали оставшиеся листья, подбирали палки, наводили порядок. Всё было готово к зиме: грядки накрыты, теплица убрана. Места здесь хватало, участок был просторный, обжитой.

Анна подошла к Саре и спросила своим детским голосом, будто речь шла о самой простой вещи на свете:

— Скажи, Сара, а здесь совсем никто больше не живёт, кроме вас? Ну, где-нибудь за лесом, в других домах?

Сара чуть помедлила, подбирая слова, потом покачала головой:

— Нет, моя дорогая. Когда мы приехали сюда на поезде — это было уже давно, — мы обошли улицы, заглядывали в окна, стучали в двери… и не встретили никого. Только ветер гулял между домов.

Анна нахмурилась, будто пыталась уложить это в голове.

— И никто не кричал: «Привет!»?

— Никто, — тихо подтвердила Сара. — Но зато у нас есть этот дом. И мы друг у друга есть.

Анна немного помолчала, потом тихо сказала:

— Здесь очень красиво.

Сара улыбнулась и кивнула:

— Да, Анна, я с тобой согласна.

На завтрак была овсяная каша и блинчики. Анна давно такого не ела.

Она не помнила, когда последний раз видела блинчики. До этого — в той, прошлой жизни — еды почти не было. Родители старались, конечно, отдавали ей лучшее из того, что находили. Но что найдёшь, когда мир рухнул? Полугнилое яблоко. Засохший хлеб, чуть протухший. Остатки чего-то, что раньше бы выбросили, а теперь — еда. Нельзя выйти из дома, нельзя сходить в магазин, как прежде. Анна в своём детском возрасте часто этого не понимала. Плакала, жаловалась маме: почему опять невкусно, почему опять мало. А мама просто гладила её по голове и говорила: «Потерпи, маленькая. Мы справимся.»

Теперь, когда Анна вспоминала всё это, ей становилось грустно. Не страшно, не больно — просто грустно, как бывает, когда вспоминаешь что-то, что уже не вернуть.

Но сейчас было по-другому. Сейчас у неё была Сара. И Генри. И все остальные. Она искренне любила Сару — не за что-то конкретное, а просто за то, что та была рядом, тёплая, спокойная, настоящая. И уже давно, без всяких договорённостей, без какого-то особого момента, Анна стала называть её мамой. Просто однажды сказала, и Сара не поправила, не стала объяснять, что она не родная. Просто приняла.

Для Сары это значило больше, чем можно было сказать словами. Она всегда мечтала о детях. Но по какой-то причине — то ли стресс, то ли что-то ещё — не получалось. До всего этого она была уже беременна, но случился выкидыш. После этого они с Генри больше не пытались. Да и не до того было — тут бы самим выжить.

А теперь рядом была Анна. Маленькая, с зелёными глазами и необычными волосами: светлый верх плавно переходил в рыжий, и в этом было что-то очень красивое — будто в её волосах застыл отсвет заката.

Завтрак прошёл в уютной обстановке. Сара, Генри, Анна. И Филипп. Анна называла его любимым дедулей. Она любила трогать его за бороду — колючую, седую, — и он каждый раз делал вид, что недоволен, но глаза у него при этом смеялись. Филипп считал Анну своей внучкой. Не на словах, не по какой-то договорённости, а просто так, как бывает, когда сердце решает за тебя. Он искренне любил её. Оберегал и защищал.

После завтрака Сара подошла к Генри и тихо попросила:

— Съезди в ближайший магазин, пожалуйста. Нужно запастись тёплой одеждой: носки, бельё, куртки… Для Анны почти ничего нет, только то, что я связала.

В этом Сара была очень ответственная: ещё в тот день, когда они нашли Анну, она сразу начала вязать для неё кофту — и теперь девочка ходила в ней каждый день. Ещё Сара связала ей носочки с красивым узором — не просто тёплые, а такие, что хотелось трогать пальцами, перебирать петельки. Сара вообще мастерица была: к ней многие обращались. Мари носила тёмно-синий беретик, который Сара ей связала, а Генри — жилет, крепкий, тёплый, сделанный с любовью.

Сегодня на вылазку собирались Филипп, Генри и Том.

Лаура, проходя мимо, спросила:

— Вам лишние руки не нужны? У меня сегодня как раз нет дел. Отец занят — что-то там исследует, пишет, говорит: «Не до меня». Да мы и не собирались никуда, вроде ближайшая неделя расписана.

— Очередное научное дело, — вздохнула Лаура.

— Да почему бы и нет, — улыбнулся Том. — Ты нам ох как пригодишься. Девушка сильная, — поддразнил он, но без насмешки, с уважением.

Генри кивнул:

— Да, почему бы и нет.

Они сели в грузовик — не в первый раз ехали в тот магазин. По возможности старались забирать оттуда всё нужное: что-то из лекарств, мелочи по списку. Сара ещё попросила взять крем для рук: зима будет холодная, кожа будет сушиться.

Генри всегда обращал внимание на такие мелочи — заботился о любимой жене, а теперь у него появилась ещё одна маленькая ответственность по имени Анна. Больше груза, больше забот — но его это совсем не напрягало. Наоборот, он был рад, что Сара счастлива, что в доме тихо и спокойно. Он делал всё для её покоя.

Филипп вошёл в Литл Гроун, когда уже темнело. Грузовик остановился у кирпичного забора, все стали выгружать коробки, а он не торопился. Сначала взял свою сумку, потом кивнул Генри:

— Я сейчас. Только кружку чая себе сделаю.

В своей комнате он зажёг лампу — тёплый, ровный свет лёг на светлые стены. В углу была аккуратно обустроенная мини-кухня: компактная индукционная плитка, полка с керамическими кружками, жестяная коробка с чаем и отдельная баночка с мёдом. Эту кухню он устроил сам, продуманно и удобно, чтобы по вечерам не ходить на общую и не тревожить остальных. У Филиппа давно были проблемы со сном: стоило лечь, как в голове начинали крутиться маршруты, расстояния, опасные места, и он снова и снова прокручивал, не упустил ли чего. Чаще всего он вставал посреди ночи, чтобы налить себе кружку тёплого — и старался делать это тихо, чтобы не будить никого. Пусть все спят. Пусть Анна спит спокойно.

Сейчас он поставил чайник на плитку, сел на удобный табурет и выдохнул так, будто только теперь можно было отпустить напряжение дня. Пока вода грелась, он посидел, слушая, как за стеной кто-то смеётся, как Анна что-то быстро говорит, как тихо скрипит половица под шагами Сары. Дом жил, и это было самое главное.

Когда вода согрелась, он налил в кружку, добавил ложку мёда, помешал и только потом достал из сумки свой блокнот — в твёрдой обложке из тёмно-серой кожи, с застёжкой на кнопке. Внутри — аккуратные записи, чёткие пометки, никакой суеты. Он открыл его не сразу — сначала просто посидел, давая тишине лечь на плечи. Потом развернул карту — плотную бумагу на жёсткой подложке, оформленную как рабочий чертёж: линии ровные, подписи чёткие, масштаб и легенда в углу выведены твёрдой рукой.

Он аккуратно расправил её на столе, прижал уголки небольшими латунными грузиками, чтобы ничего не сворачивалось, и только после этого взял тонкие булавки с плоскими шляпками и пошёл к стене. Там уже висели схемы и распечатки, аккуратно подклеенные в паспарту, пара фотографий в лаконичных рамках, а теперь нашлось место и для этой — самой точной. Он прикрепил её ровно по центру, чуть выше уровня глаз, чтобы видеть сразу, как войдёшь.

Карта была не хаотичной, а выверенной: железнодорожные пути шли пунктиром, река изгибалась между озёр, лесные массивы были обозначены штриховкой, горные хребты — ломаными линиями. А по всей поверхности — его пометки, каждая со своим смыслом.

Рейд-Поинт. От него ровно восемьдесят километров до торгового комплекса, где они раньше жили. Филипп помнил это расстояние наизусть — когда-то это был их дом, их точка отсчёта. Рядом — красный крестик: там Том и Лика видели, как упал самолёт.

Заброшенный дом — ночёвка Тома и Лики. Филипп пометил это место, но не как ориентир. Там было тяжело, и он не хотел бы возвращаться.

Дальше — Депо «Станция Молли». Рабочий поезд, карта веток, припасы. Важная точка. В блокноте рядом аккуратная пометка: «тянущиеся пути, возможен повторный заход».

«Озёрный» — мутная жижа, в которой застряли зомби. Филипп обвёл его красным пунктиром: зона опасности.

Отель «Сердце заката» — приманка. Включили шум, чтобы отвлечь, пока уезжали. Том тогда усмехался, а Филипп записал в блокнот коротко: «не возвращаться».

Станция «Солнечная» — ремонтный узел.

И наконец — Литл Гроун. Их дом. Посёлок в чаше между гор, с ветряком, охранной башней, кирпичным забором и озером. От Рейд-Поинта до Литл Гроуна было далеко — около трёхсот километров. Они ехали на поезде очень долго, через горы, через леса, через заброшенные станции, прежде чем добрались сюда. Филипп обвёл эту точку жирным кружком. Не просто ориентир, а центр. Точка, к которой всегда ведут все линии.

Он отошёл на шаг, посмотрел на карту, потом снова на кружку — мёд уже растворился, чай потемнел. Сделал глоток, тёплый, чуть сладкий, и тихо сказал, будто не вслух, а самому себе:

— Всё на месте.

Филипп допил половину кружки тёплого крепкого чая, выдохнул, будто сбрасывая с плеч ещё один тяжёлый слой дня, и вышел к Генри. Тот как раз подхватывал последнюю коробку из кузова.

— Давай помогу, — Филипп взял её, не дожидаясь ответа, и они вместе понесли к дому.

Внутри уже вовсю кипела жизнь. Сара раскладывала вещи по полкам, и в её движениях было что-то почти торжественное — будто каждое место на полке она заранее придумала, и теперь всё наконец вставало по своим местам. Дойдя до баночки крема для рук, она замерла на секунду, потом рассмеялась и, не сдержавшись, расцеловала Генри.

— Ты помнишь! Ты всё помнишь!

Генри только улыбался, чуть смущённо потирая щёку, будто не привык к такой благодарности, хотя делал всё это именно ради неё.

Анна, едва увидев новую одежду, тут же убежала примерять. Через минуту она вылетела обратно в рубашке в мелкую клетку, кружась так, что ткань чуть взлетала, и требовала:

— Ну как? Правда красивая?

— Самая красивая, — кивнула Сара, и в этом «самая» было столько тепла, что Анна снова убежала, счастливая, чтобы примерить ещё что-нибудь.

А потом был ужин. Отварная курочка, овощи, простая еда, но в тот вечер она казалась вкуснее всего на свете. Они сидели за столом, и никто не торопился, никто не смотрел на дверь, будто в любую секунду придётся срываться и бежать. Они просто ели, говорили о мелочах, смеялись над чем-то своим. И в этом и была та самая нормальная жизнь, о которой они мечтали, пока где-то там, в глубине леса, бродили мертвецы.

Они полюбили это место. Литл Гроун стал не просто точкой на карте Филиппа — он стал домом. И каждый из них пообещал себе охранять его. Особенно Сара. Она смотрела на Анну, на то, как та болтает с набитым ртом, как смеётся, как тянется за ещё одним кусочком хлеба, и думала: «Пусть у неё всегда будет хлеб. Пусть она никогда снова не почувствует голод. Никогда не узнает, что такое холод, когда нет ни шанса, ни надежды».

Позже, когда дом затих, Сара всё равно не спала. Она прошла по коридору, остановилась у двери комнаты, которую обустроила для Анны. Нежно-персиковые стены, лёгкие занавески, кровать с балдахином, игрушки, расставленные по полкам. Комната настоящей принцессы. Сара тихо провела ладонью по спинке кровати, будто проверяя, всё ли на месте, и улыбнулась в полумраке.

Здесь у Анны будет детство. Здесь у неё будет дом.

Когда ужин закончился и посуду убрали, дом стал тихонько успокаиваться, будто тоже выдыхал после длинного дня.

Сара взяла Анну за руку и повела в её новую комнату — нежно-персиковую, с балдахином и игрушками на полках.Анна тут же юркнула под одеяло, устроилась поудобнее и смотрела на Сару снизу вверх, будто каждый вечер со сказкой был подарком.

Сара села на край кровати и открыла детскую книжку — с яркими картинками, мягкими уголками, чуть потрёпанную от множества чтений. На обложке был зайчик, который нёс морковку через лес, а внутри — история о том, как он искал дорогу домой и встречал добрых зверей, подсказывавших путь.

Сара читала тихо и ровно, подбирая интонацию, чтобы голос звучал спокойно. В этой сказке не было мертвецов и тёмных лесов — только тёплый дом, кто-то, кто не уйдёт, и дорога, которая обязательно приведёт туда, где тебя ждут.

Анна слушала, прикрыв глаза, перебирая пальцами край одеяла. Напряжение, что копилось за день, понемногу сходило с её лица: будто, даже если за забором что-то есть, здесь ничего плохого не случится.

Когда история закончилась, Анна тихо спросила:— А зайчик ведь нашёл дом?— Нашёл, — улыбнулась Сара. — И всегда будет находить.

Анна кивнула, будто это самое важное правило в мире, и закрыла глаза.Сара посидела ещё немного, глядя, как дыхание девочки становится ровным, потом осторожно поправила одеяло, поцеловала её в лоб и тихо вышла, прикрыв дверь.

Филипп лежал на диване, закинув руку за голову, и смотрел в потолок. Чай давно остыл на столе, карта висела на стене — всё было учтено, но мысли шли не по маршрутам. Он думал о том, что каждый день им кажется, будто стало спокойнее, а на деле — просто привычнее. За забором темнел лес, и в нём ходили те, кто не устанет и не остановится.

Он повернул голову, посмотрел на карту, потом снова уставился в потолок. Астра лежала рядом, положив морду ему на ногу, и тихо сопела. Филипп почесал её за ухом и прошептал:— Спим, девочка. Спим.

Генри натянул куртку, проверил фонарь, закинул за спину ружьё. У двери он обернулся: из комнаты Анны доносился тихий голос Сары, читающей сказку. Генри постоял секунду, улыбнулся и вышел.

Ночное дежурство было его сегодня, и он не жаловался. Стоя на башне и глядя на посёлок внизу — на тёплые окна, на медленно вращающийся в темноте ветряк, — он чувствовал, что стоит не просто на посту, а над всем тем, ради чего стоит жить.

Том и Лика вернулись с охоты, когда уже совсем стемнело. У Тома через плечо была сумка с добычей; он шагал легко, будто и не провёл полдня в лесу. Лика шла рядом, чуть отстав, со луком за спиной. Её обычно собранный взгляд сейчас был мягче: стоило пройти через ворота, как плечи сами опускались, а руки переставали тянуться к оружию.

— Ну, как день прошёл? Не зря ходили?

Том чуть приподнял сумку — в свете фонаря блеснуло что-то тёмное, аккуратно уложенное.— Дичь неплохую взяли, — спокойно сказал он. — Пара зайцев, да рябчик попался — редкий гость, мясо у него нежное. Лика стреляла — ни разу мимо.

Лика чуть улыбнулась краем губ и молча кивнула. В этом мире умение выживать — не повод для гордости, а просто необходимость.

— Филипп обрадуется, — сказал Генри. — У него в погребе уже столько банок, что скоро места не останется. Но лишняя заготовка никогда не помешает.

Том остановился под башней и посмотрел вверх, на тёмный силуэт Генри и на фонарь, отбрасывавший круг света на землю.

— День был тихий, — сказал Том. — Ни следа, ни шороха лишнего. Лес будто сам себя сдерживал. Мы шли по старой тропе, где кусты не так густо растут — я её ещё с прошлых вылазок приметил. Там как раз зайцы попадаются: чуть примятая трава, надломленные веточки — если знать, куда смотреть, сразу видно.

Они ещё немного постояли, перекидываясь короткими фразами — про тропу, про ветер, который всё время дул не туда, про то, как Лика заметила свежие следы, но решила не идти по ним, чтобы не рисковать. Том раскладывал день по полочкам, будто проверял, ничего ли не упустил.

Потом он потянулся, будто сбрасывая с плеч весь этот день, и махнул рукой:— Ладно, пора. Устали. Да и Лика, наверное, хочет просто сесть и не думать ни про тропы, ни про следы.

Лика тихо выдохнула, будто наконец-то можно перестать быть настороже, и пошла вперёд, к своему дому.Том задержался ещё на секунду, посмотрел на Генри:— Ты тут смотри. Если что — кричи.— Я всегда смотрю, — спокойно ответил Генри. — Это моя работа.