Эхо тишины. Часть 2

Том коротко улыбнулся и пошёл следом за Ликой.

Генри остался на башне. Он поправил куртку, плотнее запахнул воротник и снова уставился в темноту. Ночь была ровная, спокойная, без лишних звуков — только ветер шелестел в кронах, да где-то далеко ухала сова. Обычная, привычная ночь, которая не обещала беды.

Он медленно обвёл взглядом посёлок: тёплые квадраты окон, тёмные силуэты домов, медленно вращающийся ветряк. И вдруг заметил свет в доме Мари и Лауры — окно на втором этаже. Там сидела Мари: поджав ноги, она устроилась на кровати, а Штрудель лежал у неё на коленях, мурлыча, будто внутри у него работал маленький мотор.

Мари что-то тихо говорила ему — не то сказку, не то просто свои мысли, которые хотелось проговорить вслух, чтобы они перестали крутиться в голове. Она почёсывала кота за ухом, и тот жмурился от удовольствия.

— Знаешь, Штрудель, — шептала Мари, — сегодня было тихо. Даже странно. Как будто мир решил ненадолго отдохнуть. И мне от этого немножко страшно, потому что тишина бывает перед чем-то… Но ты не бойся. Ты просто мурчи. Этого достаточно.

Штрудель в ответ мурлыкнул чуть громче, уткнулся носом ей в ладонь и замер, счастливый и спокойный.

На первом этаже, в другой комнате, уже спала Лаура. Дом дышал ровно, без спешки, и в этой тишине было что-то надёжное — не вечное, но сегодняшнее, своё.

Генри смотрел на этот свет и думал, что вот ради этого и стоит стоять здесь, наверху, в холоде и темноте, и смотреть, как посёлок спит.

Морозным утром солнце лишь слегка грело — будто не решалось по-настоящему взяться за дело. Все ещё спали. Только Генри по-прежнему дежурил. Скоро должно было пробить семь, и он уже начал собираться в дом.

Небольшой снег падал хлопьями; Генри наблюдал за этой картиной, не торопясь уходить, и вглядывался в стылую тишину леса. И тут заметил пару мертвецов: они ползли куда-то в сторону леса, неловко волоча тела, но упорно, будто знали цель. А чуть дальше, среди деревьев, поднимался небольшой дым. Значит, там кто-то есть.

— Так, надо проверить, — тихо, но твёрдо сказал Генри себе под нос.

Он спустился с вышки и вскоре был в доме. Том сидел у окна и пил кофе — кружка грела ладони, а за стеклом медленно кружились снежинки. Лика крепко спала, укутавшись в плед, и даже не шелохнулась, когда Генри вошёл.

— Я в лесу костёр видел, — сказал Генри, подходя к окну. — Видать, его недавно развели. Там толпа зомбаков идёт.

— Да? — Том нахмурился, потёр лицо, прогоняя остатки сна. — Надо на разведку выйти. Мало ли что это.

— Давай ты лучше ложись и иди спать, — мягко, но настойчиво сказал Том, глядя на Генри. — Ты всю ночь дежурил. А мы с Ликой, Филиппом и Лаурой сходим на разведку.

Генри хотел было возразить, но усталость брала своё, и он только коротко кивнул.

Они отправились осторожно, шаг за шагом изучая каждый метр пути. Лика шла чуть впереди, привычно собранная, её взгляд скользил по кустам, по припорошённой земле, по малейшим следам. Филипп держался рядом — спокойно, без суеты, но готовый в любой момент среагировать.

— Что это может быть? — тихо спросила Лика, не оборачиваясь. — Ведь здесь ни живой души.

— Наши знакомые Альма и Тереза вряд ли сюда пошли, — сказала Лаура. — Они бы связались с нами, дали знать.

— Ну да, странно, — подметил Том, хмурясь. — Совсем не похоже на случайность.

Дорога до леса заняла лишь двадцать минут. Они вышли на след огня: костёр ещё дымился, угли не успели остыть. Тут же наткнулись на тройку зомбаков — те шарили по земле, тянулись к чему-то невидимому. Их убрали быстро и бесшумно.

В палатке никого не было, но громко играла музыка: кто-то засунул кассету, и она крутилась, выжимая из динамика хриплый звук, который разносился по лесу и привлекал мертвецов.

— Это ещё что? — Лика замерла, прислушиваясь к нелепой, неуместной мелодии.

Том подошёл к магнитофону и на секунду замер, будто не верил своим глазам.— Ничего не понял, — пробормотал он. — Что за ерунда? У нас что, кто-то новый появился? Так дело не пойдёт.

Он быстро осмотрел палатку, проверил углы, заглянул внутрь, потом выключил магнитофон. Музыка оборвалась резко, и тишина стала особенно плотной, звенящей.

— Осмотрите всё вокруг, — скомандовал Том уже тише, но твёрдо. — Следы, любые мелочи.

Сам он отправился дальше на разведку, ступая осторожно, чтобы ни одна ветка не хрустнула. Он двигался вдоль едва заметной тропы, приглядываясь к припорошённой земле: где-то тут должны быть следы, хоть какой-то намёк, кто развёл костёр и зачем оставил эту нелепую музыку. Но снег уже успел сгладить всё, что могло бы рассказать правду.

Лика шла следом, чуть сбоку, её взгляд скользил по кустам и тёмным провалам между деревьями — она искала малейшее движение, тень, что-то, что не вписывается в привычный лес. Филипп держался рядом, спокойный и собранный, будто сам собой создавал вокруг них невидимую стену. Лаура замыкала цепочку, стараясь держать в поле зрения и тропу, и тех, кто впереди, — ей хотелось не пропустить ни одной детали.

Они прошли ещё с четверть мили, пока Том не остановился, подняв руку. Впереди тянулась старая просека, заваленная сухими ветками и снегом. Никаких следов. Никаких признаков, что здесь кто-то был совсем недавно. Только лес, мороз и тишина, которая теперь казалась не пустой, а нарочно выстроенной.

— Его тут нет, — тихо сказал Том, оглядываясь. — Или он ушёл раньше, или вообще не собирался тут оставаться.

Лаура посмотрела на просеку, потом перевела взгляд на тропу, по которой они пришли.

— Он и не должен был тут быть, — произнесла она чуть слышно, будто сама только сейчас додумала эту мысль до конца. — Костёр, музыка… Это не приглашение. Это отвлекающий манёвр.

Том нахмурился и медленно кивнул.— Точно, — глухо отозвался он. — Пока мы тут кружим, он мог пойти туда, где никого нет. К посёлку.

Лика резко подняла голову, взгляд стал острым и собранным.— Тогда нам не сюда надо, — сказала она. — Нам назад.

Филипп коротко глянул на тропу.— Быстрее, но так же тихо, — добавил он. — Если он там, лишние звуки нам не помогут.

Они развернулись и пошли обратно, теперь уже не изучая каждый сантиметр, а двигаясь собранно, экономя силы и время, но по-прежнему стараясь не выдать себя ни хрустом ветки, ни тяжёлым дыханием.

Каждый шаг теперь был не поиском, а возвращением — туда, где их ждали те, кого нужно было защитить.

Том собрал группу ещё до рассвета. Филипп и Генри молча взялись за работу. В четырёх метрах от забора появились первые ловушки — глубокие ямы, замаскированные опавшей листвой. Генри натягивал между деревьями верёвочные силки.

— Если сунется с севера — попадёт в ямы, — коротко бросил Том. — Слева наткнётся на силки.

Филипп вытер пот со лба: — Сделали что могли. Дальше — как пойдёт.

Лика и Лаура заступили на дежурство. Ночь выдалась тихая, почти зловещая. Лика сидела у крыльца с луком наготове, Лаура стояла у угла дома, вслушиваясь в каждый шорох.

К утру всё было спокойно.

Утро началось с дыма. Генри заметил его с башни — тонкая серая полоска в том же месте, где вчера нашли палатку.

— Опять костёр, — сказал он, спускаясь.

Том кивнул: — Пойдём проверим. Генри, останешься на башне.

Пока группа собиралась, Астра подняла голову. Её рык разорвал утреннюю тишину. Мари, сидевшая на веранде с кружкой чая, заметила движение у ворот.

За кирпичным углом забора стоял мужчина. Он изучал территорию, считая дома, отмечая ворота и башню. Астра залаяла, и незнакомец исчез за углом.

Мари не стала звать на помощь. Она тихо вышла из дома, оставив кружку на веранде. Астра метнулась за ней, но Мари остановила собаку: — Тихо. Назад.

В лесу незнакомец ждал её. Он не убегал — стоял у поваленного дерева. Когда Мари увидела его, было уже поздно. Удар прикладом — и темнота.

Мари очнулась от боли в запястьях. Руки стянуты за спиной — ремнём, грубо, до синяков. Голова гудела. Она попыталась открыть глаза — свет резанул, и она зажмурилась.

— Не дёргайся, — голос был тихий, ровный.

Мари дёргалась. Она рванула руки, ремень впился в кожу, и она зашипела от боли.

— Ты кто? — прохрипела она.

— Заткнись.

— Ты следил за нашим домом, сволочь. Зачем?

Он шагнул к ней, присел на корточки. Она увидела его лицо — шрам через бровь, холодные глаза, челюсть сжата.

— Я сказал — заткнись. Не спрашивай. Слушай.

— Пошёл ты.

Он схватил её за волосы, рванул голову назад. Мари вскрикнула.

— Ты плохо понимаешь. Я здесь не для разговоров. Мне нужно знать, сколько вас, чем вооружены, какие подходы. Всё. По очереди. Молча — будешь сидеть связанной долго. С разговорами — будет хуже.

Мари стиснула зубы. Страх был — холодный, тянущий под рёбра. Но злость была сильнее.

— Нас больше, чем ты думаешь. И они уже заметили, что меня нет.

— Может быть, — он отпустил её волосы, выпрямился. — Но я не один.

Мари пролежала на земле часа два. Руки затекли, ремень врезался в запястья. Голова гудела — тупо, ровно, будто внутри стучал молоток. Она пыталась двигать пальцами — получалось едва. Ноги не связаны, но толку — лежишь на боку, в лесу, одна. Астра где-то далеко. На помощь рассчитывать не приходилось.

Потом услышала голоса. Двое мужчин шли по тропе, разговаривали — не тихо, без опаски. Один голос она уже знала — тот, что её оглушил. Второй — незнакомый, хриплый, с кашлем.

— Забрал? — спросил хриплый.

— Ага. Девка. Молодая, крепкая.

— Зачем она тебе?

— Пригодится.

Они вышли на поляну. Мари увидела их обоих. Первый — со шрамом через бровь, широкоплечий, двигался уверенно. Второй — худой, нервный, глаза бегали, пальцы тряслись. Он смотрел на Мари так, будто она вещь.

Шраморотый присел рядом, схватил её за подбородок, повернул лицо.

— Отпусти меня, — Мари плюнула ему в руку.

Он размахнулся — пощёчина ударила как выстрел. Голова дёрнулась, в глазах потемнело.

— Я говорил — молчи.

Он вытащил из кармана тряпку, скомкал и затолкал ей в рот. Мари попыталась сопротивляться, но он прижал её голову к земле одной рукой, второй запихал ткань глубже. Она задохнулась, закашляла, но тряпка держалась.

— Поднимай, — бросил он худому.

Тот подхватил Мари под мышки, потащил. Ноги волочились по земле, каждый корень, каждый камень бил в спину. Шраморотый шёл впереди, не оборачиваясь.

За деревьями стояла машина — старая, грязная, с битым бампером. Худой закинул Мари на заднее сиденье, как мешок. Она упала лицом вниз, попыталась перевернуться — не вышло. Руки за спиной, рот забит.

Шраморотый сел за руль. Худой — рядом. Машина завелась с хрипом, рванула с места.

Ехали недолго. Минут двадцать, может полчаса — Мари не понимала, времени не было, только дорога за окном и боль в запястьях. Машина свернула несколько раз, потом остановилась.

— Приехали, — сказал мужик.

Её вытащили из машины, потащили куда-то. Под ногами — бетон, потом плитка. Запах. Мари узнала его сразу — лекарства, пыль, что-то химическое. Аптека.

Толкнули в комнату, бросили на пол. Мари упала на бок, ударилась плечом. Рот всё ещё забит тряпкой. Она могла только смотреть.

Их было трое. Шраморотый. Худой. И третий — здоровый, с бычьей шеей, сидел в углу на ящике, молчал, смотрел.

Шраморотый ушёл куда-то вглубь аптеки. Худой остался рядом. И тут Мари увидела.

Он достал из кармана шприц. Рулон резинового жгута. Закатал рукав. Руки тряслись так, что он едва попадал в вену. Жгут затянул, шприц нашёл точку, и он вдавил поршень — быстро, жадно, будто это было единственное, ради чего он жил.

Глаза закатились. Он откинулся к стене, и на лице появилось выражение, которое Мари видела только у мертвецов — пустота. Не боль, не страх. Ничего.

Мари лежала на полу и смотрела на него. Рот забит, руки связаны. Куда они меня везут? Зачем я им?

Шрам ушёл куда-то вглубь аптеки. Бык остался сидеть на ящике, молчал, смотрел. Кость валялся в углу, закатив глаза, с улыбкой, которая не имела никакого отношения к радости. Руки с иглой повисли вдоль тела, шприц торчал из вены, забытый, как всё остальное.

Бык встал. Тяжело, без спешки. Подошёл к Мари, присел рядом. Она отвернулась — он схватил её за лицо, повернул к себе. Сдернул повязку с глаз.

Мария зажмурилась — свет резанул, тупой, больной. Потом открыла. Смотрела на него снизу вверх, и в глазах не было страха — была злость. Яркая, горячая, которую она не могла спрятать.

Бык смотрел на неё молча. Потом потянулся к тряпке во рту, вытащил её. Мари закашляла, челюсть свело, губы сухие, потрескавшиеся.

— Воды, — хрипло сказала она.

Бык засмеялся. Тихо, глухо, будто не привык смеяться вслух. Достал из-за ящика бутылку, протянул ей. Мари жадно глотнула — и тут же поперхнулась. Горло обожгло, по носу ударил резкий запах. Алкоголь. Дешёвый, крепкий, мерзкий.

Она закашляла, выронила бутылку. Бык поднял её, поставил рядом.

— Пей. Тут другой нет.

Мария стиснула зубы. Тошнота подкатила к горлу, она сглотнула, сжалась, удержала.

Шаги. Шрам вышел из глубины аптеки, остановился в дверях. Посмотрел на Быка, на Мари, на тряпку в его руке.

— Какого чёрта? — он подошёл, схватил тряпку. — Глаза ей развязал. Рот развязал. Ты совсем тупой?

Бык пожал плечами.

— Попросила воды.

— А ты и дал. Умный.

Шрам наклонился к Мари, запихал тряпку обратно ей в рот. Она дёрнулась, зажмурилась. Он держал крепко — одну руку на затылке, второй заталкивал ткань. Мари застонала, тошнота поднялась снова, горло сжалось, она еле удержалась.

Шрам выпрямился. Посмотрел на неё.

— А что ты смотришь?

Мари смотрела. Глаза мокрые, злые, поверх тряпки.

— Всё просто, — сказал он. — У вас есть. У нас нет. Мы заберём у вас всё.