Свободное место в параллельной ветке реальности

— Опять вам не отдыхается, Павел Сергеич.

— Отдыхается, — сказал он. — Просто в другом месте.

Коридор пах субботой: полиролью, которой уборщица по пятницам натирала перила, и остывшим за ночь кофейным автоматом. Павел взял из автомата стакан: любой рабочий день у него начинался с этого стакана, а сегодня хотелось, чтобы день был рабочим.

Здание по субботам жило звуками, которых в будни не слышно: гудел холодильник в чьём-то кабинете, за стеной щёлкал остывающий кондиционер, на первом этаже дежурная разгадывала кроссворд вслух, сама себе. Павел любил отдел таким — пустым, без совещаний, когда никто не заглядывает через плечо.

За своим столом он включил компьютер и следующие четыре часа занимался тем, что умел лучше всего на свете.

Гурин Александр Александрович, шестьдесят четыре года. Водительский стаж сорок лет, два штрафа за всю жизнь, оба за скорость, оба в девяностых. Кредитов нет. Судимостей нет. Исков нет — ни от него, ни к нему. Пенсия, дом, огород. В графе «родственники» стоял прочерк, давний и канцелярский, и Павел скользнул по нему взглядом, не задержавшись.

Первую схему он построил за десять минут. Сговор с оценщиком: кто-то свой подписывает деду акты, дед делится. Схема была красивая и умерла молодой — оценщики по одиннадцати делам оказались разные, из трёх филиалов, двое давно уволились.

Вторая схема — подстроенные события. Павел поднял метеосводки и похоронил её ещё быстрее. Град в мае шёл полосой в сорок километров, по всему югу области. Апрельская буря валила деревья в трёх регионах. Соседский залив подтверждался актом о гнилом стояке, а стояк гнил лет двадцать. Организовать такое было не под силу даже очень целеустремлённому пенсионеру.

Третью схему он строил уже из упрямства: наводчик в самой страховой, кто-то сливает деду... что? На этом месте схема заканчивалась. Невозможно слить человеку град.

Павел написал это в блокноте — «слить град» — и посмотрел на два слова. Выглядели они как диагноз.

Он откинулся на стуле и повернулся к окну. Внизу, на пустой субботней парковке отдела, его машина стояла у самого входа, на месте, которое в будни занимал начальник службы безопасности. Место было свободно по уважительной причине, и Павел всё равно смотрел на него дольше, чем требовалось.

Позвонила Женя.

— Ты до ночи?

— Час ещё. Максимум полтора.

— Мы ватрушки затеяли, имей в виду. — В трубке, на заднем плане, Тася кричала что-то про Борю и про ластик. — Тася говорит, Боря съел ластик и не раскаивается.

— Скажи, пусть оформляет чистосердечное.

— Он и оформил. Лёг ухом на тапок.

Павел положил трубку и какое-то время смотрел на телефон, улыбаясь уже без причины. Потом улыбка сошла сама, потому что взгляд вернулся к столу.

Рассказать Жене про деда он попробовал мысленно, прямо тут, за столом, и на второй фразе сдался. «Пенсионер показал фокус с красной машиной» звучало так, что даже Тася, при всей её лояльности, спросила бы, что папа пил. Женя не спросила бы. Женя посмотрела бы тем взглядом, каким смотрят на мужей, вернувшихся из долгой командировки, и сказала бы: ложись пораньше. За пятнадцать лет он выучил этот взгляд наизусть.

Одиннадцать дел лежали на столе веером. По всем бумагам выходило, что Гурин чист, как школьный глобус, и просто живёт в мире, который хорошо к нему относится. Девятнадцать лет Павел кормил семью тем, что такого мира не бывает.

Жене он написал, что задержится, и к восьми сдал ключ дежурной. Та отложила кроссворд, дописанный за день до половины.

— Нашли, чего искали?

— Нет.

— Ну и хорошо, — сказала она с удовольствием. — Значит, человек честный. Сколько лет тут сижу, и всё-то вам жуликов подавай.

Павел хотел объяснить, что в его работе честный человек означает только одно: искать надо было в другом месте. Но для субботнего вечера это было слишком, и он просто попрощался.

Обратных светофоров тоже было семь. Он проехал их, считая уже в открытую, вслух, как Тася считает ступеньки. На четвёртом хотел позвонить Жене, что едет, но телефон лежал в кармане, а доставать его на зелёный, который вот-вот кончится, не хотелось: момент, когда всё станет нормально, он собирался увидеть своими глазами. Четырнадцать перекрёстков за день. На последнем он сбавил до сорока и честно дал светофору все шансы.

Светофор горел зелёным — доброжелательно, как улыбка деда Гурина.

***

Во двор Павел заезжать не стал. Остановился перед поворотом, воткнул нейтралку и посидел, слушая, как тикает остывающий мотор.

За гаражами кто-то жарил шашлык, дым тянуло через двор, и в дыму, на уровне вторых этажей, висел субботний вечер целиком: чьё-то радио, чей-то смех, стук мяча о гаражную стену. Пень от тополя стоял на своём месте, и место рядом с ним было свободно, как всегда. Туда и надо было ехать.

— Дурдом, — сказал он.

Светофоры были дедовские, дешёвые, и проверить их было нельзя: семь зелёных подряд в пустом городе не доказывали ничего. Если уж проверять, то что-нибудь своё, чего не бывает никогда. Своё у него в этом дворе было одно. Павел подумал, что выглядит сейчас, наверное, как отец с лотерейным билетом, и от этой мысли ему захотелось сделать всё быстро и по-казённому, чтобы не было похоже.

Он выпрямился и произнёс — самым казённым своим голосом, каким зачитывают протокол:

— Прошу обеспечить наличие одного свободного парковочного места у третьего подъезда. Основание: четыре места на шестьдесят квартир.

Собственный голос в пустой машине прозвучал до того глупо, что Павел дал газу резче, чем собирался, и во двор влетел почти с обидой.

Место было.

Первое от двери подъезда — то самое, где всю жизнь стоял соседский «Ларгус». «Ларгуса» во дворе не было. Гостевые легковушки с майской пылью стояли где стояли, тёткин «Фокус» дремал на своём месте, а лучшее место двора было пустым, будто вырезанным по ширине его машины.

Павел припарковался с двух движений, заглушил мотор и остался сидеть.

Под колёсами, он знал, было масляное пятно — «Ларгус» подтекал с прошлой осени, сосед подкладывал картонку, а картонку уносил ветер. Пятно было на месте, а машины на нём не было.

Суббота, вечер. Сосед мог застрять на даче, мог уехать к детям, мог встать на мойку. Павел перебрал объяснения по одному, как перебирают мелочь в кармане. Объяснения были нормальные. Всё было нормально.

Он поднял глаза на четвёртый этаж. Балкон соседа стоял тёмный, с поливом там сегодня не сложилось. Позвонить и спросить было бы проще всего, и тут Павел сообразил, что телефона соседа у него нет. Одиннадцать лет через стенку — и нет. Он не знал даже, как соседа зовут: в голове тот проходил как «с Ларгусом», и до сегодняшнего вечера этого хватало.

— Совпадение, — сказал он вслух. И услышал в собственном голосе интонацию деда Гурина.

Наверху, на его этаже, горело кухонное окно. Павел вышел, запер машину и у самой двери обернулся: машина стояла у подъезда, как в рекламе счастливой жизни, и смотреть на неё почему-то не хотелось.

В подъезде он поднимался медленно, читая по дороге то, что читал одиннадцать лет: объявление про домофон, «не курить» с приписанным от руки ответом, перила, крашенные в тот год, когда они въехали. Лампочка на третьем не горела с зимы. Лампочка не горела, и это было единственное, что за сегодня прошло проверку.

Код он отзвонил как всегда: два коротких, один длинный. За дверью зацокали когти, щёлкнул замок. Женя стояла на пороге в фартуке, с мукой на запястье, и смотрела на него с весёлым недоумением.

— Что за концерт со звонком? Ключи забыл?

— Свои звонят кодом, — сказал Павел.

— Каким кодом? — Женя уже уходила в кухню, на ходу вытирая руки о фартук. — Мой руки, всё горячее ещё.

Он остался в коридоре с одним снятым ботинком. Вопрос был задан на ходу, между делом, каким спрашивают «ты хлеб купил?», и именно поэтому дошёл до него не сразу. Три года, два коротких и один длинный: Тася придумала, Женя утвердила, Боря выучил первым. Павел стоял на одной ноге и ждал, когда из кухни крикнут «шучу». Из кухни звякнула крышка о сковородку.

Ватрушками из квартиры не пахло. Пахло жареной картошкой. На подоконнике под полотенцем остывал пирог — длинный, с защипом, судя по запаху с капустой.

Мопс выкатился в коридор и с ходу уткнулся ему в ботинок. Павел присел почесать за ухом — и увидел, что чешет незнакомую собаку. Мопс был тот же: палевый, с тёмной маской, с хвостом-бубликом. Только это была девочка.

Рука его знала эту собаку до последней складки: где чесать, где пёс дёрнет задней лапой, где под ошейником вытерлась шерсть. Всё сходилось. Пальцы дошли до знакомого места на пузе и не нашли того, к чему привыкли за четыре года. Павел почесал ещё, для верности, как перепроверяют цифру, которая не может быть такой.

— Найда, не приставай! — крикнула из кухни Тася. — Пап, а Найда сегодня голубя поймала! Почти!

Найда посмотрела на Павла честными выпуклыми глазами и хрюкнула Бориным хрюком.

Он разулся и прошёл на кухню. Стол был накрыт, на холодильнике под магнитами висел Тасин рисунок — мопс, похожий и величественный, узнаваемый до последней линии. Под мопсом печатными буквами было подписано: «НАЙДА».

Вчерашний натюрморт был сдвинут в сторону — ровно так, как Тася сдвинула его вчера при нём. Хвост со стрелочкой торчал сбоку. Магнитов не хватало. Всё было как вчера, до последней кнопки, кроме пяти печатных букв, и от этой точности делалось хуже, чем от любой ошибки.

Женя прошла мимо с тарелками, и он, не думая, тронул её за плечо. Она прижала ладонь щекой — на секунду, не оборачиваясь — и пошла дальше. Этот жест она, по крайней мере, никуда не дела.

— Садись, — Женя поставила на стол сковородку. — Твоя любимая, печёнка.

Печёнку Павел не любил с детского сада.

Он сел, посмотрел на сковородку, на жену, на собаку Найду, сидевшую у его ноги Бориной посадкой, и сказал:

— Ага. Любимая.